Петербургский врач 2

Глава 24

Наклоняя зеркало то вниз, то вверх я критически осматривал свое отражение. Сюртук сидел неплохо, если не считать слегка потертых локтей и чуть посветлевшей ткани на плечах. Сорочка чистая. Для Суворовского проспекта — вполне приличный вид. Но для визита к генералу в Военное министерство этого явно мало.

Я повернулся боком. Нет, по меркам доходного дома я точно одет нормально, даже хорошо. Николай, бывало, ходил в сюртуке с такими заплатами, что было непонятно, где заплата, а где сюртук. Но генерал — это не Николай. Генерал — это совсем другая порода людей, со своими мерками. Он посмотрит на мои локти и решит, что перед ним авантюрист. И будет по-своему прав. По одежке встречают. Эта пословица потому и живет веками, что в ней много правды.

Я пересчитал деньги. В принципе, для лаборатории можно много чего купить. Тратить их на тряпки казалось глупостью.

Но куда деваться! Если генерал откажет мне из-за того, что я выглядел как оборванец, какой тогда прок от реактивов? Уголь так и останется лежать в склянках на моем столе. Нет, тут экономия неуместна. Надо вложиться в первое впечатление, как бы противно это ни звучало.

Я надел пальто и вышел на Суворовский, пешком добрался до Литейного и свернул к Невскому.

На Невском проспекте магазинов платья был миллион — от дорогих заведений с зеркальными витринами, где одевались чиновники первых классов и гвардейские офицеры, до лавок попроще, где торговали готовым платьем для мещан и мелких служащих. Мне нужно было нечто среднее: достаточно приличное, чтобы не вызвать у генерала брезгливости, но без роскоши, которая показалась бы неуместной для человека моего положения. Молодой человек, пришедший предложить изобретение для армии, должен выглядеть солидно, но скромно. Как инженер, а не как богатый мажор, со скуки решивший заняться изобретательством.

Я остановил свой выбор на магазине Мандля на Невском. Заведение было не из самых дорогих, но вполне респектабельное — чистые полы, вежливые приказчики, хороший выбор.

— Чем могу служить? — приказчик, молодой человек с напомаженными волосами и тонкими усиками, окинул меня взглядом, каким люди этой профессии мгновенно определяют платежеспособность покупателя. Мой поношенный сюртук, видимо, не произвел на него сильного впечатления, потому что улыбка была вежливая, но холодная, без энтузиазма.

— Мне нужен костюм. Сюртук, брюки, жилет. Что-нибудь из хорошей шерсти, темного цвета.

— Извольте пройти. У нас прекрасный выбор сюртучных пар.

Он провел меня вглубь магазина, где на деревянных манекенах были развешаны десятки костюмов. Черные, темно-серые, темно-синие, коричневые. С атласными лацканами и без. С шелковой подкладкой и с другой (я даже не знаю, как она называется).

— Вот, обратите внимание, — приказчик показал на манекене темно-серый сюртук, — отличнейшая английская шерсть, диагональ. Двадцать восемь рублей за пару с жилетом.

Двадцать восемь рублей. Я мысленно перевел это в реактивы и выругался — мысленно, но очень громко. Что называется, от души.

— Покажите.

Я примерил сюртук. Ткань была плотная, приятная на ощупь, без дешевого блеска, который выдает низкосортную шерсть. Сидел он хорошо — в плечах не жал, рукава нужной длины. В зеркале на меня смотрел уже не обитатель доходного дома на Суворовском, а вполне приличный молодой человек, каких десятки ходят по Невскому.

— У нас есть и подороже, — осторожно предложил приказчик, уловив, что покупатель не так прост, как показалось вначале. — Вот ткань, камвольная, тонкая. Тридцать пять рублей.

Я потрогал. Разница была заметна на ощупь даже для такого неспециалиста в одежде, как я. Более тонкая, мягкая, с благородным матовым отливом.

— Наверное, эту, за тридцать пять, — сказал я, не давая себе времени передумать.

Приказчик заметно оживился.

— Превосходный выбор. Прикажете подогнать?

— Давайте померяем сначала.

Померяли — подгонять ничего не пришлось. Просто идеально, как будто на меня шилось.

И я решил идти до конца. Попросил показать сорочки. Выбрал две — белую с крахмальным воротничком и манжетами по рубль шестьдесят каждая. Галстук — темно-бордовый, шелковый, рубль двадцать. Он был, конечно, не обязателен, но именно такие мелочи отличают человека, одетого хорошо, от человека, одетого прилично.

Оставались ботинки. Генерал мог не заметить качество шерсти, но стоптанные каблуки увидел бы непременно — военные люди всегда смотрят на обувь, это у них в крови.

Я зашел в обувной магазин на углу Невского и Садовой. Приказчик, выслушав мои пожелания, вынес пару черных ботинок на шнуровке из хорошей телячьей кожи. Четыре рубля пятьдесят копеек. Я примерил — сидели удобно, подошва крепкая, кожа мягкая. Взял не раздумывая.

Все, готово. Дело сделано. Я поправил сверток под мышкой и зашагал обратно к Суворовскому. Начал накрапывать дождь, и я прибавил шагу, больше всего на свете боясь промочить новые покупки. Одно дело — промокнуть самому, это я переживу. А вот если камвольная шерсть за тридцать пять рублей пойдет пятнами от дождя прежде, чем я доберусь до дома, это будет настоящая катастрофа.

Я влетел в подъезд, поднялся к себе и разложил покупки на кровати. Все на месте. Провел рукой по новой сорочке — гладкая, белая, хрустящая от крахмала. Хорошая вещь. Жаль только, что она нужна мне не для того, чтобы ходить в ней каждый день, а для одного-единственного визита, от которого, правда, зависит очень многое.

Впрочем, в такой одежде можно запросто зайти в какую-нибудь гостиницу «Англетер», к Лизе Даниловой, скучающей подруге художника, которого последнее время больше интересуют картины дерущихся матросов, чем она. Если, конечно, та захочет меня еще раз видеть. Интуиция подсказывала, что захочет.

Я повесил сорочки в шкаф, поставил коробку с ботинками под стол и сел к окну. За стеклом начал хлестал дождь, стекая по каменной стене двора-колодца мутными ручейками.

Тут в дверь постучали.

Я открыл дверь. Ух ты, не ждал.

На пороге стояла Полина.

За всё время жизни в этом доме мы обменялись от силы десятком фраз — здравствуйте на лестнице, простите за шум, передайте Аграфене. Я знал о ней ровно то, что знали все жильцы: вдова, медиум, устраивает спиритические сеансы. Чем она живёт помимо вызывания духов, куда ходит днём (а иногда, кстати, и ночью) — оставалось для меня такой же загадкой, как и в первый день.

Бледное, тонкое лицо с глубокими тенями под глазами, но глаза внимательные и живые. Не глаза сумасшедшей или окончательно повернутой на своей спиритизме. Тёмное платье, шаль на плечах, тяжёлый старинный крест на шее. Тридцать пять лет, не больше.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — сказала она негромко. — Простите, что без предупреждения.

— Добрый вечер, Полина… — я запнулся, сообразив, что не помню её отчества.

— Андреевна. Но можно просто Полина.

— Чем могу помочь?

Она помолчала, словно подбирая слова. Пальцы правой руки перебирали край шали.

— Я пришла не за помощью. Я пришла предложить.

— Предложить?

— Сегодня днём я раскладывала карты для себя. И трижды — понимаете, трижды подряд — выпадала чужая судьба. Не моя. Карты указывали на кого-то рядом, совсем близко. — Она посмотрела мне в глаза. — На вас.

Я прислонился к дверному косяку. Меньше всего я ожидал услышать сегодня что-то такое.

— На меня? С чего вы решили?

— Валет мечей. Молодой человек, связанный с врачеванием и опасностью. В этом доме только один такой человек. Надо, чтоб вы узнали свою судьбу.

— Полина Андреевна, я, честно говоря, в гадания не очень верю.

— Это и не нужно, — ответила она просто. — Вера тут ни при чём. Весь Петербург пронизан мистикой. Невидимые нити прядут судьбу каждого человека, каждый день, каждый час. Нужно только быть внимательным, чтобы рассмотреть кусочки этих нитей. Я иногда вижу. Не всегда. Но когда карты трижды говорят одно и то же — я не имею права молчать.

Она произнесла это очень просто.

— Хорошо, — сказал я. — Только недолго, мне нужно уходить через полчаса.

— Этого хватит. Пойдёмте ко мне.

Я запер дверь и спустился за ней на третий этаж.

Квартира Полины оказалась необычной. Я ожидал увидеть что-то вроде балаганной декорации — чёрные занавеси, свечи в бронзовых подсвечниках, хрустальный шар на бархатной подушке. Ничего подобного. Комната маленькая, чистая и почти пустая. Узкая кровать, застеленная серым покрывалом, этажерка с книгами — я мельком разглядел корешки: Сведенборг, Кардек, Блаватская, но рядом стоял и Чехов, и Тургенев. Круглый стол и много стульев. Иконка в углу, лампадка не горела. На стене над кроватью висела маленькая потемневшая фотография — мужчина в военной форме, молодой, с аккуратными усами. Муж, вероятно.

Единственное, что выдавало занятие хозяйки, — колода карт на столе. Не обычные игральные, а большие, с потёртыми золочёными краями. Таро.

— Садитесь, — Полина указала на стул, сама села напротив.

Она не зажигала свечей, не закрывала штор, не бормотала заклинаний. Просто взяла карты, перетасовала их длинными бледными пальцами и положила колоду передо мной.

— Снимите левой рукой.

Я снял.

Полина начала выкладывать карты на стол, одну за другой, медленно, с паузами. Лица и фигуры мелькали передо мной — рыцари, башни, звёзды, мечи. Я не разбирался в символике таро и следил скорее за её лицом, чем за картами.

Первые минуты она молчала, только слегка хмурилась, и складка между бровей становилась всё глубже. Потом отложила карту, не перевернув, взяла следующую, снова отложила.

— Странно, — сказала она наконец.

— Что именно?

— Ваше прошлое. Карты его не видят.

— Как это — не видят?

Полина провела пальцем по ряду карт, лежавших слева от центральной.

— Здесь должна быть история. Откуда вы пришли, что вас создало. Обычно это самая ясная часть расклада — прошлое уже случилось, оно неподвижно, и карты читают его легко. Но у вас… пусто. Словно до какого-то момента вас не существовало.

— Может, я им просто неинтересный человек, — пошутил я.

Полина не улыбнулась.

— Такого не бывает. Но я не буду настаивать. Карты имеют право на молчание.

Она перешла к правой стороне расклада. Перевернула три карты подряд, и лицо её чуть изменилось. Просветлело, будто начала понимать.

— А вот здесь — другое дело. Перемены. Большие перемены, и скоро. Колесо фортуны, — она коснулась карты с изображением колеса, по ободу которого цеплялись человеческие фигурки. — И рядом — тройка жезлов. Это расширение, выход за привычные границы. Что-то, чего вы не ожидаете, но что изменит положение дел.

— Перемены — это хорошо? — спросил я.

Полина подняла на меня глаза.

— Я не знаю.

— Как не знаете? Карты же перед вами.

— Колесо вращается в обе стороны, Вадим Александрович. Оно может поднять, а может раздавить. Карты показывают, что перемены будут, и будут значительными. Но какие… — она покачала головой. — Нет. Не могу сказать. Врать было бы нечестно.

Она собрала карты со стола и аккуратно сложила в колоду.

— Вот и всё, — сказала Полина. — Простите, если отняла ваше время. Больше карты сегодня не скажут.

Я поднялся.

— Благодарю вас, Полина. Сколько я вам должен?

Она посмотрела на меня с удивлением. Почти обиделась.

— Ничего. Я ведь сама пришла к вам. Когда карты указывают на человека — это не заказ, это долг. Мой долг, не ваш.

— Тогда просто спасибо.

— Будьте осторожны, — сказала она, провожая меня до двери. — Перемены не любят, когда к ним поворачиваются спиной.

Когда я пришел, на складе было уже людно, хотя бои еще не начались. Я отправился в свою комнату, оставил саквояж и вернулся в «зал» — наверное, помещение, где происходили драки, с некоторой натяжкой можно назвать именно так.

Окинул толпу взглядом. Искал Лизу, сам себе не сразу признавшись в этом. Сегодня ее не было. Я прошелся взглядом по всему залу, от входа до дальней стены, и убедился окончательно: нет.

Жаль. Не то чтобы я питал к ней какие-то чувства — ничего подобного. Но та ночь в «Англетере» была хороша, и врать себе на этот счет я не собирался. Лиза была красива, остроумна, не обременена иллюзиями и не требовала от меня ничего, кроме того, что я мог дать. Такие встречи ценны именно тем, что после них не остается долгов. Может, придет попозже. А потом ее приятель художник снова оставит ее одну, отправившись в свою мастерскую, а я сделаю так, чтобы она не слишком скучала…

Мысль о женщинах скользнула дальше, и перед глазами на мгновение встало лицо Анны — бледное, с темными кругами, каштановая прядь на подушке, тихий голос в полумраке моей каморки. Я тут же оборвал это воспоминание, как нитку. Резко, коротко. Анна была в Италии, за тысячи верст, и тосковать о ней значило только портить себе кровь. Я этого делать не имею права. Мне надо быть сильным.

Студенты сегодня тоже прогуливали — ни Зайцева, ни Веретенникова. Может, засели за учебники перед экзаменационной сессией, а может, нашли развлечение поинтереснее. Кудряша тоже нет, но этому обстоятельству можно только порадоваться. Хотя как он здесь появится после того унижения на ринге.

…Первый бой начался без церемоний. Вышли двое грузчиков с пристани — оба здоровенные, красномордые, с руками как лопаты. Дрались тяжело и неумело, толкались плечами, вязли в клинчах. Толпа орала, свистела, подбадривала. Один из бойцов завалил другого после трех минут возни, и его объявили победителем. Проигравший поднялся сам, утирая разбитый нос. Я осмотрел обоих: у победителя была рассечена бровь — неглубоко, но кровило обильно, у второго опухала переносица. Я промыл рассечение, прижег края зеленкой (я сделал для сохранности цвета своих пальцев маленькие ватные палочки) и стянул пластырем. Переносицу ощупал — кость была цела, просто сильный ушиб мягких тканей.

— Приложи холодное, если найдешь, — сказал я второму. — И не сморкайся сильно пару дней, а то отек станет больше.

Тот кивнул и молча ушел.

Второй бой был покороче. Молодой парень, судя по рукам — кузнец или молотобоец, быстро уложил худощавого противника серией ударов. Последний был в корпус. Проигравший согнулся пополам и долго не мог отдышаться. Я подозревал трещину ребра — при пальпации он вскрикнул в области девятого-десятого ребер справа, — но дыхание было ровным, ничего подозрительного я не услышал. Велел показаться через два дня. Победитель отделался ссадинами на костяшках, которые я обработал зеленкой.

— Это что за дрянь? — поморщился он, глядя на свои позеленевшие руки.

Новенький, похоже. Не знал о последней медицинской моде, распространившейся на этом складе.

— Лекарство, — сказал я. — Рана не загниет. Я давно им мажу, не видел, что ли? Не прикидывайся.

— А отмоется?

— Через неделю. Цел будешь. Оно предохраняет от микробов. Чем дольше пробудет на коже, тем лучше.

— А что такое микробы?

— Долго рассказывать… те, кто вызывают болезни. Иди, мне сейчас некогда.

Он хмыкнул, но спорить не стал. И правильно сделал.

Тут уже привыкли к моей зеленке и принимали ее как неизбежное зло. Вздыхали, но что от нее есть польза, постепенно доходило до самых твердолобых.

Третий бой прошел вовсе без травм (небольшие синяки не считаются) — оба противника были осторожны, к тому же не слишком умели бить. Захар, наверное, специально подобрал такую пару.

А вот четвертый бой был не таким.

На ринг вышел матрос — крепкий, коренастый, с бычьей шеей и татуировками на предплечьях. Противник его был повыше и худее, с длинными руками. Толпа сразу оживилась: это была неравная на вид пара, и ставки, судя по выкрикам, поползли в разные стороны.

Бой начался резко. Высокий работал издалека, доставая матроса длинными ударами. Тот шел вперед, принимая кулаки на лоб и скулы, пытаясь подойти поближе. Скоро ему это удалось. Он начал бить с размаха, страшными ударами снизу. Высокий вроде отскочил, но тут матрос достал его правой рукой.

Удар пришелся в висок. Человек не упал сразу. Он шагнул назад, пошатнулся, и ноги его заплелись. Тело рухнуло навзничь, и затылок с глухим, тошнотворным стуком ударился об пол. Ударился о голый, ничем не покрытый каменный пол склада.

Зал замер. Тишина наступила мгновенная, оглушительная после рева. Матрос стоял с опущенными руками, тяжело дыша, и смотрел на лежащего с выражением тупого недоумения.

— Доктора! — крикнул кто-то. — Доктора сюда!

Я уже был здесь. Раздвинул зрителей, опустился на колени рядом с лежавшим. Он был без сознания. Глаза закрыты, рот приоткрыт, дыхание — редкое, хриплое, с характерным клокотаньем. Я приподнял ему веко и увидел то, чего боялся больше всего: левый зрачок был расширен и не реагировал на свет. Правый — узкий, живой. Анизокория. Значит, внутричерепное кровотечение, и быстрое.

Я проверил пульс — редкий, мощный. Брадикардия. Артериальное давление, судя по наполнению пульса, поднималось. Классическая триада Кушинга — нарастающее внутричерепное давление, мозг сдавливается гематомой. Времени почти нет.

— Несите его ко мне, — приказал я. — Быстро, осторожно, голову держите ровно!

Четверо подхватили бойца и понесли за занавеску. Уложили на стол. Я снова проверил зрачки. Левый стал еще шире. Дыхание замедлялось.

Я расстегнул саквояж, но уже все было понятно. Этот человек умирал у меня на глазах. Не столько от кулака, сколько от удара затылком о камень. Перелом основания черепа, тяжелейший ушиб ствола мозга и стремительно нарастающая гематома. Вклинение ствола мозга в большое затылочное отверстие произошло почти мгновенно от самого удара об пол. Процесс, который нельзя остановить. В прошлый раз мне повезло — там была только гематома, и она нарастала медленно. Сейчас мозг был разрушен физически.

Дыхание стало поверхностным. Потом — аритмичным. Потом остановилось. Я рванул ему рубаху, прижал ухо к груди. Сердце еще билось — слабо, беспорядочно. Несколько ударов. Пауза. Еще два. Долгая пауза. И тишина.

Я попробовал непрямой массаж — вдавил ладони в грудину, раз, другой, третий. Бесполезно. Даже если бы я запустил сердце, мозг уже был мертв. Никакая сила на земле не могла этого отменить.

Я выпрямился и убрал руки. Посмотрел на часы. С момента падения прошла пара минут. Вот и всё.

Из коридора на меня смотрели лица, бледные и растерянные. Захар протиснулся вперед, глянул на неподвижное тело на столе и на меня.

— Мертв? — спросил он хрипло.

Я кивнул.

— Тяжелейшая черепная травма, — сказал я. — Тут ничего нельзя было сделать. Ничего.

Захар выругался сквозь зубы. Повернулся к своим.

— Убирайте. Быстро. И народ пусть…

Он не договорил.

Из зала послышались крики.

Мы побежали туда и увидели, что к нам пожаловала полиция.

Как вовремя, черт побери. Как все совпало — и смерть одно из бойцов, и облава.

В дверь вошли люди в шинелях с блестящими пуговицами. Городовые. Много — человек восемь-десять, а за ними угадывались еще фигуры. У нескольких в руках был револьвер.

— Полиция! — рявкнул он. — Всем стоять! Руки на виду!

Началось то, что обычно называют столпотворением. Кто-то метнулся к задней двери, но и оттуда уже выходили полицейские. Зрители загалдели, попятились к стенам. Городовые действовали быстро и слаженно — видно было, что облава подготовлена заранее. Они оттеснили толпу к дальней стене, встали цепью, начали проверять документы. Кто-то лез за паспортом, кто-то пытался объяснить, что попал сюда случайно, кто-то просто стоял с каменным лицом, понимая, что бежать некуда.

Меня взяли отдельно. Два городовых подошли к комнате, заглянули, увидели тело на столе, раскрытый саквояж, инструменты, склянки. Один из них, немолодой, с седыми бакенбардами, присвистнул.

— Это ты тут у нас лечил?

— Да, — сказал я.

А что мне было делать? Свидетелей уйма, и молчать они не будут. К тому же у полиции наверняка здесь были свои люди в толпе и раньше, в прошлые дни. Такие облавы без разведки не проводятся. Так что полиция знала давно, кто тут за что отвечает.

Захар много раз говорил, что с ней все решено, но видать ошибался. Или, скорее всего, это другое полицейское подразделение. То, которое деньги отсюда не получало.

— Ага, — полицейский посмотрел на мертвого, потом на меня. — Помощь, значит. Не ты ли ему помог помереть?

— Он погиб от удара затылком об пол. Я ничего не мог…

— Руки, — сказал второй городовой.

Мне завели руки за спину и щелкнули наручниками. Холодная сталь сомкнулась на запястьях. Рядом я видел, как то же самое делали с Захаром и я его людьми. Захар молчал, лицо было непроницаемым.

Нас вывели во двор. Было уже темно, моросил мелкий дождь. У ворот стояли две полицейские кареты и пролетка. Зрителей выпускали поодиночке, записав имена и адреса. Нас — Захара, еще пару десятков человек, включая бойцов, и меня, отвели к каретам.

Ко мне подошел человек, которого я не заметил раньше. Невысокий, в штатском пальто и котелке, с аккуратно подстриженными усами и маленькими внимательными глазами. Он некоторое время молча рассматривал меня, потом усмехнулся.

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.

На вопрос это не похоже. Он знал, как меня зовут.

— Да, — ответил я.

— Надзиратель Оловянников, сыскная полиция, — представился он, не переставая усмехаться. — Я руковожу здесь.

Он помолчал, явно наслаждаясь моментом.

— Вот что я вам скажу. Сейчас вас отвезут в участок и оформят арест. А потом вы пойдете под суд. Статья тысяча тридцать седьмая Уложения о наказаниях — незаконное врачевание, повлекшее смерть пациента. Это, голубчик, не двадцать рублей штрафа, как в прошлый раз. Это каторга. Вы понимаете, что такое каторга?

Конец второго тома

НО НЕ КОНЕЦ ЦИКЛА! ТРЕТИЙ ТОМ — https://author.today/reader/583042