Петербургский врач 2

Глава 14

…Идея пришла, когда я проходил мимо газетного киоска на углу Невского. Собственно, не идея даже, а так — мелькнуло что-то, зацепилось, и я остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

Газетчик, мелкий мужичок в картузе, покосился на меня с любопытством. Я стоял перед его лотком и смотрел на разложенные газеты: «Петербургский листок», «Новое время», «Петербургская газета», «Биржевые ведомости». Последняя полоса «Петербургского листка» была повернута к прохожим, и я читал мелкий шрифт объявлений: «Массаж лечебный…», «Зубоврачебный кабинет…», «Фельдшер опытный, выезд на дом…»

Фельдшер. Выезд на дом.

Я купил «Петербургский листок» за две копейки, отошел к ближайшему фонарному столбу и развернул газету на последних страницах. Объявления шли плотными столбцами, мелким шрифтом, и среди них я безошибочно нашел то, что искал — медицинские услуги. Вот, пожалуйста: «Фельдшер, долголетняя практика, лечение на дому. Банки, горчичники, клистиры, перевязки ран. Кровопускание. Цены умеренные. Обращаться: Разъезжая ул., д. 14, кв. 7, спросить Семенова». А вот другое: «Опытная фельдшерица принимает больных и выезжает на дом. Женские болезни, массаж, втирания. Лиговская ул., д. 42». И еще: «Фельдшер. Впрыскивания, перевязки, банки, пиявки. Выезд в любую часть города. Невский пр., д. 108, кв. 23, от 9 до 4».

Я перечитал объявления дважды. Банки, горчичники, клистиры, пиявки. Впрыскивания, перевязки. Вот, значит, чем занимались частные фельдшеры. Ничего сверхъестественного. Ни одного упоминания о диагностике, о том, что фельдшер осматривает больного, определяет болезнь, назначает лечение. Просто набор процедур, которые мог выполнить любой мало-мальски обученный человек с парой умелых рук.

А я, между прочим, мог куда больше.

Мысль оформилась окончательно, когда я свернул газету и сунул ее подмышку. Объявление. Дать объявление в газету о медицинских услугах. Не фельдшер — это слово я использовать не имею права. Но «медицинская помощь» — формулировка достаточно размытая. Или «уход за больными». Или… нет, лучше всего — «лечение на дому», с перечислением конкретных услуг.

Операционной у меня нет, да и быть не может. Зато есть руки, голова и знания, которых хватило бы на десяток здешних профессоров. Ходить к больным на дом — вот что я могу. Осматривать, ставить диагнозы, назначать лечение, делать перевязки и мелкие хирургические процедуры. Вскрытие абсцессов, обработка ран, наложение шин при переломах. Все это можно делать у пациента, тут не нужно никакой операционной, достаточно чистого стола и кипяченой воды.

Я не хуже Извекова. Я лучше Извекова. Я лучше тех, кто до сих пор прописывает ртутные втирания от сифилиса и каломель от всего подряд. У меня нет диплома, нет звания, нет клиники, но есть знания.

Конечно, могут спросить документы. Но, скорее всего, не спросят — те, кто ищет помощь по газетному объявлению, обычно люди небогатые, которым не до проверки дипломов. Им важно, чтобы полегчало, и чтобы не дорого. Важные чиновники и богатые купцы к безымянному лекарю из газеты не пойдут — у них свои Извековы. А мещане, мастеровые, мелкие торговцы, прислуга — эти да. Если все-таки вдруг кто-нибудь потребует бумагу — что ж, буду выкручиваться. Сделаю внушительное лицо, скажу, что документы на перерегистрации, или что-нибудь в этом роде. На большинство людей уверенный тон действует лучше любой бумаги.

Я развернулся и быстрым шагом пошел обратно к газетному киоску.

— Любезный, — обратился я к газетчику, — не подскажете, где принимают объявления в «Петербургский листок»?

— А вон, по Невскому до Фонтанки, потом направо. Там контора ихняя, — он махнул рукой. — Прямо на первом этаже, вывеска. С двух до четырех принимают. Аль в «Петербургскую газету» дайте, тоже берут. Контора на Итальянской.

— Благодарю.

Я решил не откладывать. Контора объявлений «Петербургского листка» нашлась на Фонтанке быстро — приземистый двухэтажный дом с большой вывеской, облезлой, но читаемой. Внутри было тесно и накурено. За деревянным барьером сидели два конторщика, принимавших объявления. Очередь из пяти-шести человек тянулась к стойке.

Я дождался своей очереди, разглядывая прейскурант на стене. Объявление мелким шрифтом, одна публикация — сорок копеек. Три публикации — рубль. Пять публикаций — рубль пятьдесят. Крупным шрифтом, в рамке, разумеется, дороже. Денег у меня сейчас достаточно, чтобы не считать каждую копейку.

— Что желаете? — Конторщик, молодой человек с чернильными пятнами на пальцах, поднял на меня усталые глаза.

— Объявление. В раздел медицинских услуг.

— Текст?

Я достал написанный на обрывке газеты черновик и положил перед ним. Конторщик прочел вслух, шевеля губами:

«Медицинская помощь на дому. Лечение внутренних болезней, перевязки, лечение ран и нарывов, вправление вывихов. Лечение болей спины и суставов. Умеренные цены. Суворовский пр., д. 18, кв. 12. Спросить В. А. Дмитриева. Приход от 8 утра до 7 вечера. Вызов письмом».

Может для красоты надо было добавить какое-нибудь «кровопускание», но я не решился. Совесть не позволила. Так и до гальванических ванн и всего остального недалеко.

Конторщик перечитал, пошевелил губами.

— Тридцать два слова, — сказал он. — Сорок копеек разовое. На сколько публикаций?

— Пять.

— Рубль пятьдесят.

Я положил деньги на стойку. Конторщик выписал квитанцию, аккуратно переписал текст в толстую конторскую книгу.

— Первый выход — завтра. Потом через день, пять раз. Раздел «Медицинская помощь».

— Благодарю.

Выходя на улицу, я подумал, что стоит подать такое же объявление в «Петербургскую газету» — у нее тираж побольше, и читают ее как раз те, кто мне нужен: средний класс, мещане, лавочники. «Новое время» — слишком дорогая, ее публика скорее пойдет к доктору с приемной на Литейном, чем к безвестному медику с Суворовского. А вот «Петербургский листок» и «Петербургская газета» — самое то.

Контора «Петербургской газеты» на Итальянской улице оказалась побогаче — мраморный пол в прихожей, стулья для ожидающих. Я подал тот же текст, заплатил рубль шестьдесят за пять публикаций и вышел на улицу с ощущением, что сделал хоть что-то.

Три рубля десять копеек на объявления. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь оставалось главное — экипировка. Нельзя являться к больному с пустыми руками. Нужен саквояж, инструменты, перевязочный материал, лекарства.

Какой врач без саквояжа? Правильно, никакой!

Я отправился на Литейный, в магазин хирургических инструментов Швабе. Заведение было солидное — витрина с никелированными инструментами, запах кожи и металла. Приказчик, степенный лысоватый господин в пенсне, оглядел меня с ног до головы и, видимо решив, что перед ним студент-медик, заговорил покровительственным тоном.

Мне нужен докторский саквояж. Не самый дорогой, из телячьей кожи за двенадцать рублей, но и не дешевый картонный за рубль двадцать. Я выбрал средний вариант — крепкий саквояж из темно-коричневой юфти с латунным замком и кожаной ручкой. Четыре рубля пятьдесят копеек. Саквояж раскрывался широко, двумя створками, внутри были кармашки для инструментов и отделения для склянок. Именно то, что нужно. Уважение внушает.

Инструменты я выбирал тщательно. Скальпель — нет, два скальпеля, брюшистый и остроконечный. Зонд пуговчатый. Пинцет анатомический и пинцет хирургический, с зубчиками. Кровоостанавливающий зажим Кохера. Ножницы Купера, тупоконечные, изогнутые — незаменимая вещь при перевязках. Корнцанг для удержания тампонов. Шприц стеклянный, десятикубовый, Люэровский, с набором игл. Термометр ртутный. Шпатель для осмотра горла. Перкуссионный молоточек. Стетоскоп — простой, деревянный, Лаэннековского типа, не бинауральный; бинауральные здесь уже были, но стоили дорого, а мне пока не до роскоши. Потом как-нибудь.

Приказчик, видя, что я разбираюсь в инструментах, сменил покровительственный тон на деловой и стал помогать подбирать.

— Еще ланцет для вскрытия абсцессов не желаете? — предложил он. — Хороший, золингеновской стали.

— Давайте.

К инструментам я добавил резиновый жгут Эсмарха, резиновую грушу для промываний и набор кетгутовых нитей для швов. За все инструменты вышло одиннадцать рублей с копейками.

Из магазина Швабе я пошел в аптеку на Владимирском. Аптека Штоля, старая, с деревянными шкафами до потолка и запахом камфоры. Провизор, сухонький немец с аккуратными бакенбардами, обслужил меня быстро и без лишних вопросов.

Спирт винный. Настойка йода — для обработки краев ран. Раствор карболовой кислоты, двухпроцентный — для промывания ран. Перекись водорода. Борная кислота в порошке. Вазелин. Ланолин. Камфорное масло — для компрессов и растираний. Нашатырный спирт. Настойка валерианы. Хлороформ для наружного применения — в растираниях при невралгиях незаменим. Капли ландышево-валериановые. Раствор кокаина — для обезболивания (в те годы он считался скорее анестетиком, чем наркотиком). Порошки салицилового натра — жаропонижающее и противовоспалительное. Касторовое масло. Хинин в порошке — на случай лихорадки. Белладонна в каплях. Висмут — при желудочных расстройствах.

Извековского эликсира в аптеке не обнаружилось. Даже не знаю, почему.

К лекарствам полагается перевязочный материал: бинты марлевые, широкие и узкие. Вата гигроскопическая, полфунта. Марля. Лейкопластырь (он только появился, практически новейшее изобретение). Компрессная бумага. Английские булавки. Металлический портативный стерилизатор-кипятильник. Выбрал прямоугольный, никелированный, с вынимающейся решеткой внутри. К нему взял латунную спиртовку. В сложенном виде она удобно помещалась внутрь стерилизатора, не занимая лишнего места в саквояже.

Аптекарь аккуратно упаковал все в коричневую бумагу, перевязал бечевкой. За лекарства и перевязочный материал я заплатил шесть рублей сорок копеек.

Нагруженный свертками, я вернулся домой и поднялся к себе на четвертый этаж. Разложил покупки на столе, раскрыл саквояж и начал укладывать. Инструменты — в кармашки на крышке. Склянки с лекарствами — в отделения с перегородками, каждая обернута ватой, чтобы не билась. Перевязочный материал — на дно, завернутый в чистую бумагу. Шприц — отдельно, в жестяном пенале.

Получилось плотно, но все поместилось. Саквояж, набитый почти до отказа, приобрел солидный, профессиональный вид. Я поставил его на стол и посмотрел со стороны. Да, с таким саквояжем я выглядел бы как доктор. Потертый сюртук, правда, впечатление несколько портил, но тут уж ничего не поделаешь.

А когда надо, буду добавлять в саквояж еще одну вещь — баночку с пенициллиновой мазью.

Оставалось последнее — организовать прием вызовов. Идти самому к больным — не проблема, но как узнать, что кто-то меня ищет? Сидеть дома с утра до вечера и ждать — глупо. Нужна система.

Первым делом я спустился в лавку на углу и за двадцать копеек купил жестяной почтовый ящик — небольшой, выкрашенный в темно-синий цвет, с прорезью для писем и навесным замочком. Городская почта в Петербурге работала как часы: письма собирали и разносили до пяти-семи раз в день. Если пациент бросит письмо с вызовом в уличный почтовый ящик утром, в восемь-девять часов, к полудню оно уже будет у меня. Для несрочных случаев — осмотреть хронического больного, прийти на перевязку назавтра — этого более чем достаточно.

Я прибил ящик к двери своей квартиры и вывел на нем чернилами: «В. А. Дмитриев. Медицинская помощь». Получилось не очень красиво, но читаемо. Дверь конечно, «негламурная», но худо-бедно сойдет. Как перееду в соседнюю квартиру, так поставлю новую, посимпатичней. Если, конечно, деньги будут.

Теперь Графиня.

Я нашел ее внизу, на кухне. Она помешивала что-то в большом чугунном котле и покосилась на меня без всякого выражения.

— Аграфена Тихоновна, — начал я. — У меня к вам дело.

— Слушаю.

— Я дал объявления в газеты. Буду оказывать медицинскую помощь. Люди могут прийти сюда, спросить меня. Если не окажусь дома, я хотел бы попросить вас записывать — кто приходил, какой адрес, что просили. Или брать записку, если принесут.

Графиня перестала помешивать и посмотрела на меня прямо.

— Врачом, значит, решили окончательно заделаться?

— Не врачом. Помощь оказывать. Перевязки, лечение на дому. По мелочи.

— Хорошее дело… — одобрила она. — А сможете?

Я пожал плечами.

— Имею опыт. Купцу Тихонову плечо спас, вам руки вылечил. Этого мало?

Графиня кивнула. Руки у нее действительно были гораздо лучше — экзема почти прошла, трещины затянулись.

— Но вы знаете, для меня это такая тяжелая работа… Я хоть и грамоте обучена, но все равно — что-то записывать это так нелегко… Я женщина простая…

Хитрит, подумал я. Много раз видел, как она читала и писала. Быстро это у нее получается, хотя где училась — не знаю. Да и кто бы ее поставил смотреть за домом, если б она читала по складам! Денег хочет за это дело «простая женщина». Что ж, в принципе, это нормально.

— Вам пойдет десять копеек с каждого вызова, который вы запишете.

— Пятнадцать было бы справедливо, — подумав, произнесла она.

— Шутите? Видит к ремесленнику будет стоить копеек пятьдесят максимум! И еще неизвестно, как что пойдет. Тут не угадаешь.

— Ладно. Десять, потому что я к вам очень хорошо отношусь, и понимаю, как вам тяжело сейчас, без работы-то.

— Договорились.

Я поднялся обратно к себе. Начало темнеть, и я зажег газ. Саквояж стоял на столе, набитый, солидный. Почтовый ящик висел на двери. Объявления выйдут послезавтра.

Я открыл саквояж, пересчитал инструменты, проверил укладку склянок. Все было на месте. Закрыл замок, погладил кожу саквояжа ладонью.

Посмотрим, что получится.

Закончив дела, я лег на кровать передохнуть и подумать. Перед глазами появилось лицо Кудряша — такое, каким я запомнил его у извековского дома. Ни страха, ни растерянности. Только холодная и расчетливая злоба человека.

Извеков — тот другой. Извеков — трус. Большой, жирный трус, который прячется за чужими спинами и чужими кулаками. Его арестовали, у него неприятности, и я почти уверен, что прямо сейчас он думает не обо мне, а о себе. О своем кабинете, о своей практике, о дяде, который, может быть, уже не захочет его прикрывать. Извеков будет барахтаться в собственных проблемах, как жук на спине, и ему какое-то время будет не до меня.

Но Кудряш — это совсем другая история.

Кудряш не забудет. Он не из тех, кто забывает. Я видел таких людей. Тюремная порода. Для них месть — не вспышка гнева. Он может ждать неделю, может месяц, может полгода. Он дождется удобного момента и ударит. И в следующий раз пришлет не троих с арматурой, а придумает что-то посерьезней. И не факт, что купленный револьвер выручит. Да и если стрелять — как бы потом не пришлось самому отправиться за решетку.

Я потер переносицу и попытался думать трезво. Что я имею? Извеков под следствием — это хорошо, это ослабляет его позиции. Но Кудряш — не Извеков. Кудряш работал на доктора, однако он и сам по себе фигура. У него свои связи в уголовном мире, свои люди. Даже если Извекова посадят — а это еще далеко не решено — Кудряш никуда не денется.

И потом, кто сказал, что Извекова посадят? Расписка Клюева — серьезная улика, но у Алексея Сергеевича есть дядя. Вице-директор департамента. Человек, который годами покрывал племянника, брал через него деньги, строил целую систему. Такие люди не сдаются без боя. У дяди связи, влияние, чиновничья хватка. Он может нанять лучших адвокатов, может надавить на свидетелей, может замять дело через своих людей в министерстве. А денег у Извековых — не просто много. Очень много. Все это где-то лежит. И часть из них пойдет на то, чтобы сделать мне плохо. Сомневаться в этом нельзя.

Допустим, лучший вариант: Извекова арестуют, дело дойдет до суда, и его осудят. Допустим. Но даже тогда Кудряш остается на свободе. Кудряш — не фигурант дела о мошенничестве с распиской. Он вышибала, человек для грязной работы, тень. Его имя нигде не фигурирует. Формально он никто — бывший помощник бывшего доктора. А на деле — бандит, руководивший нападениями. Он использовал пациентов Извекова, их адреса, их расписание визитов. Человек приходил к доктору лечиться, а через неделю его грабили в подворотне. Удобная схема: ты знаешь, когда пациент придет, знаешь, сколько у него денег, знаешь, каким маршрутом он пойдет домой.

Так что либо я его, либо он меня. Третьего не дано.

Никакого гуманизма к бандитам. Вор должен сидеть в тюрьме.

Мысль оформилась четко. У Извекова были списки пациентов — имена, адреса, даты визитов. Извеков — под следствием. Его бумаги, скорее всего, уже изъяты или могут быть изъяты по запросу. Нужно взять эти списки и сверить их с полицейскими отчетами о нападениях и ограблениях. Если хотя бы трое-четверо из пациентов были ограблены в течение нескольких дней после визита к доктору — это уже не совпадение. Это система. А система — это улика.

Нужны знакомые Кудряша. Его связи. Те, с кем он сидел, те, с кого он брал деньги, те, кому давал наводки. Если за ним присмотреть — аккуратно, через филеров, — он рано или поздно встретится с кем-нибудь из своих. А среди этих людей наверняка окажутся те, кто подходит под приметы грабителей из полицейских протоколов, как их описывали потерпевшие.

Я подошел к шкафу, достал из-за подкладки сюртука визитную карточку. Плотный картон, строгий шрифт: Татаринов Дмитрий Алексеевич. Офицерская улица, дом 2.

Татаринов показал себя человеком дельным и быстрым. Может быть, он заинтересуется и этим. Можно было бы сходить к Лыкову, но он следователь, он не сыскарь, это другая вотчина.

Я надел сюртук и вышел из квартиры.

…У входа в Управление сыскной полиции на Офицерской стоял городовой в шинели, застегнутой на все пуговицы. Он скользнул по мне равнодушным взглядом и ничего не сказал.

Внутри я назвал имя Татаринова дежурному, свое имя и сел на скамью в коридоре. Скамья была отполирована тысячами задниц до блеска и вогнута посередине, как хирургический лоток.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут выглянул молодой человек в штатском и кивнул мне следовать за ним.

Кабинет Татаринова оказался небольшой комнатой на втором этаже, заваленной папками и бумагами. Сам Татаринов сидел за столом и что-то писал. Когда я вошел, он вскочил и чуть не бросился обниматься.

— Вадим Александрович! — воскликнул он. — Безумно рад вас видеть. Проходите, садитесь. Чем обязан? Чем могу помочь?

Я сел на стул напротив и решил не тратить время на предисловия.

— Дмитрий Алексеевич, я пришел по делу Извекова. Но не по тому, которое вы уже ведете.

Татаринов откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

— Крайне интересно. Слушаю.

— Я вам немного уже говорил про это. У Извекова был помощник. Леонид Кудряш. Уголовник, бывший каторжник, по кличке Вексель. Он выполнял при докторе роль вышибалы и, как бы это выразить, силового решения проблем.

— Да-да-да, это мне известно, — кивнул Татаринов. — Пожалуйста, продолжайте.

— Кудряш не просто вышибала. Он использовал пациентов Извекова для наводок. Он видел, кто приходит, знал адреса, знал, есть ли деньги, знал, когда человек уйдет и каким путем пойдет. Это гораздо удобнее, чем караулить случайных прохожих на улице. Готовая информация, готовые жертвы.

Татаринов кивнул снова.

— Согласен.

— Извеков под следствием. Его бумаги можно изъять или они уже изъяты. Среди них должны быть записи о приемах — имена пациентов, адреса, даты визитов. Возьмите эти списки и сверьте с полицейской статистикой нападений и ограблений. Если обнаружится, что некоторые пациенты Извекова подвергались нападениям вскоре после визитов к доктору, это уже не совпадение. Это система, и за ней стоит Кудряш.

— А параллельно, — продолжил я, — можно выписать за Кудряшом наблюдение. Филеров. Проследите, с кем он встречается. Бьюсь об заклад, среди его знакомых найдутся люди, подходящие под приметы грабителей из тех самых полицейских протоколов.

— Знаете что, Вадим Александрович, — сказал Татаринов, — это отличная мысль. Превосходная, я бы сказал. Списки пациентов мы возьмем и сопоставим. Работа кропотливая, тяжелая, но деваться некуда.

— Что с самим Извековым? — спросил я. — Чего ожидать?

Татаринов покачал головой.

— Наверняка сказать пока не могу. Дело серьезное. Вам самое простое — следить за газетами.

Он усмехнулся.

— Новости в них появляются еще до того, как случаются.

— Благодарю, Дмитрий Алексеевич.

— Вам спасибо, — Татаринов встал и протянул руку. — Если что-нибудь еще вспомните, приходите. Любая мелочь может оказаться полезной. Безмерно рад вас видеть!

Я кивнул и вышел из кабинета.

Ладно, дело сделано. Теперь будем следить за газетами… и ждать пользы от объявлений, хм, в этих же газетах.

В начале XX века в Санкт-Петербурге кокаин был совершенно обыденным товаром, и отношение к нему радикально отличалось от современного. В медицинской и повседневной практике тех лет он воспринимался не как социальное зло, а как передовое достижение фармакологии.

В дореволюционной России кокаин не попадал под современное определение «наркотика». В медицине того времени этот термин чаще применялся к веществам, вызывающим сон или оцепенение (как опиаты). Кокаин же был стимулятором и местным обезболивающим.

Для хирургии и стоматологии начала века это был настоящий прорыв. Помимо операционных, он массово использовался в быту:

Купить препарат в петербургской аптеке не составляло труда.

Эталоном качества считался порошок немецкой химической фирмы Merck. Он продавался в запечатанных стеклянных баночках или небольших коричневых бочонках фасовкой по 1 грамму и стоил около 50 копеек — сумма, вполне доступная для среднего класса, интеллигенции и богемы.

Вот как именно это преподносилось в рекламе и медицинской практике того времени:

1. Лекарство от «болезни интеллигенции»

В конце XIX — начале XX века в моде был диагноз неврастения (нервное истощение). Считалось, что от нее страдают люди умственного труда из-за ускоряющегося темпа жизни. Кокаин рекламировался как идеальное средство от:

Фармацевтические компании выпускали брошюры, где прямо указывалось, что препарат «проясняет ум», «придает бодрость» и «позволяет работать без сна и усталости долгие часы». Студенты накануне экзаменов, писатели, журналисты и адвокаты были активными потребителями таких «лекарств».

2. Знаменитое «Вино Мариани» (Vin Mariani) — моя картинка в первом томе «Врача» не обманывает!))))

Это был один из самых коммерчески успешных продуктов эпохи, который продавался по всей Европе, включая Санкт-Петербург.

В аптеках Российской империи продавались и отечественные аналоги — различные «кокаиновые вина», которые позиционировались как питательные и укрепляющие напитки для выздоравливающих.

Огромную роль в популяризации кокаина как стимулятора сыграл молодой Зигмунд Фрейд. В своей статье «О коке» (Über Coca, 1884 год) он восторженно описывал его свойства, отмечая, что вещество вызывает «нормальную эйфорию здорового человека» и повышает способность к длительной физической и умственной работе без последующего истощения (позже Фрейд признает свою ошибку, столкнувшись с тяжелой зависимостью своего друга).

Подобные статьи переводились, обсуждались в российских медицинских журналах и формировали мнение врачей, которые затем транслировали это доверие пациентам.

Кокаин добавляли в продукты, которые сейчас кажутся совершенно немыслимыми для такого состава:

Вплоть до десятых годов XX века общество находилось в состоянии «кокаиновой иллюзии». Препарат считался эликсиром продуктивности и символом научного прогресса, позволяющим человеку превзойти свои физические ограничения. Оборотная сторона этого стимулятора в виде психозов и тяжелейшей зависимости стала очевидна для широкой публики лишь десятилетие спустя.

Употребление кокаина наносит масштабный и часто необратимый ущерб практически всем системам человеческого организма. Как мощный стимулятор центральной нервной системы, он вызывает стремительное истощение ресурсов тела и психики.