Петербургский врач 2

Глава 15

…Тимофей и Егор управились все-таки быстро. Когда запах карболки наконец выветрился и стены просохли, они замешали раствор и принялись штукатурить. Работали споро, вдвоем — один набрасывал, другой тянул. К вечеру квартира номер десять выглядела совершенно иначе: голые кирпичные стены, еще недавно покрытые сплошным ковром черной дряни, превратились в ровные серые плоскости. Сырость, конечно, еще чувствовалась, но это была уже нормальная сырость свежей штукатурки, а не та тошнотворная грибная вонь, от которой першило в горле.

Я снова обошел комнаты. Две — побольше и поменьше, кухня. Потолки повыше, чем в моей каморке. Окна выходят в тот же двор-колодец, но света все равно больше. Можно жить. Можно даже, пожалуй, принимать людей — если, конечно, обставить.

А вот с обстановкой пока скверно. Вернее сказать, обстановки нет вовсе. Старую мебель, что осталась от прежних жильцов, вынесли еще в первый день, когда обдирали стены. Часть была явно поражена грибком — на задних стенках шкафа и под столешницей комода чернели те же знакомые пятна. Практически все остальное — стулья, этажерка, рассохшиеся кровати — выглядело чистым, но я не стал рисковать. Плесень умеет прятаться в щелях и трещинах, забираться в рыхлое дерево, а потом расцветать при первой же сырости. Все пошло во двор, на дрова.

Теперь квартира стояла пустая и гулкая. Шаги отдавались от голых стен. Ни кровати, ни стола, ни стула, ни обоев. Впрочем, и обои, и мебель можно было купить. Самые дешевые обои — копеек тридцать за кусок, простая железная кровать — рубля три, стол — два. Если считать по минимуму, рублей в пятнадцать-двадцать можно было уложиться.

Деньги у меня были. После гонорара от купца Тихонова и от актера Чарского я мог позволить себе эту трату. Но что-то удерживало меня от немедленной покупки.

Я сел на подоконник в большей комнате и задумался. Объявления в газетах уже должны были выйти. Если люди пойдут — а они должны пойти, не все же могут позволить себе доктора за три рубля визит, то принимать их лучше здесь, в этой квартире.

Но если принимать людей дома, квартира должна выглядеть прилично. Не роскошно, нет — до роскоши мне как до Луны. Но чисто, аккуратно, по-докторски. Чтобы входящий больной видел: здесь его встречает человек серьезный, а не шарлатан из подворотни. Ширма для осмотра. Чистая клеенка на столе. Шкафчик с инструментами за стеклом. Даже простые бумажные обои на стенах — и те внушают доверие, потому что голая штукатурка внушает совсем другое.

Вложения в обстановку — это вложения в дело. Здесь экономить глупо. Другой вопрос, что тратить последние деньги вслепую, не зная, пойдут ли пациенты, тоже не хотелось. Разумнее было подождать. Дать объявлениям поработать, посмотреть, будет ли отклик. А пока жить в своей каморке и готовить квартиру постепенно.

Я спустился на улицу, завернул на угол Суворовского и купил у газетчика свежий номер «Петербургского листка».

Дома я разложил газету на коленях и стал просматривать. Объявления о скачках, реклама корсетов мадам Дюваль, лекция в Соляном городке о вреде алкоголизма. Потом — городская хроника, происшествия, суды.

Заметку я нашел на третьей полосе, в разделе судебных известий. Набрана она была мелким шрифтом, без всякого выделения, как будто редакция старалась и сообщить, и не привлекать лишнего внимания.

«Как стало известно нашей редакции, доктор медицины И., задержанный на прошлой неделе чинами сыскной полиции по подозрению в мошенничестве, освобожден из-под стражи под подписку об неотлучке. Следствие по делу доктора И. продолжается. Между тем, из достоверных источников нам сообщают, что действительный статский советник И., состоящий на службе в одном из важнейших департаментов Министерства внутренних дел и приходящийся задержанному близким родственником, подал прошение об отставке. Хотя оба события формально никак между собой не связаны, осведомленные лица полагают, что отставка чиновника столь высокого ранга не может не повлечь за собой серьезных перемен в означенном департаменте».

Я перечитал заметку дважды. Сложил газету и положил ее на стол.

Так-так-так.

Значит, Алексей Сергеевич все-таки уехал домой, а не в тюрьму. Подписка о невыезде — это, конечно, не свобода, но и не камера в «Крестах». Следствие продолжается, но чем оно закончится — кто знает. При хорошем адвокате расписку Клюева можно попробовать объявить долговым обязательством, а не взяткой. Ну да ладно. Не мне решать, и не мне желать человеку лишнего зла. Хватит с него и того, что есть: разрушенная практика, позор, суд. Тут он уже не отмоется.

А вот дядя — это интереснее. Действительный статский советник Евгений Аркадьевич Извеков подал в отставку. Вице-директор департамента. Человек, одним росчерком пера внесший мою фамилию в списки неблагонадежных. Человек, к которому рекой текли взятки. Прошение об увольнении — значит, скандал добрался и до него. Племянника берут за мошенничество, поэтому сидеть в кресле становится горячо.

Одним взяточником меньше. Хотя, если быть честным, на его место придет другой. Департамент МВД — не монастырь, святых там отродясь не водилось. Но новый человек будет просто чиновником. Может, тоже взяточником, может, даже похуже старого. Но он не будет моим личным врагом. Ему не будет дела до какого-то мещанина Дмитриева и его «волчьего билета».

А значит, есть шанс. Большой или маленький, но есть. Если Евгений Аркадьевич уйдет, инициатива по внесению в списки потеряет хозяина. Бумага останется, конечно, — бюрократия ничего не забывает. Но без человека, который следит за ее исполнением, бумага превращается просто в бумагу. Можно будет попробовать что-то сделать. Снова подать прошение, или еще что-нибудь. Я — человек упрямый, сдаваться не намерен. Тем более, что как показывают последние события, если не бояться драки, то победа вполне возможна. Даже если силы противника значительно превосходят.

Впрочем, это будет не завтра. И даже не послезавтра. Пока Извеков-старший еще числится на службе, пока прошение рассматривается, пока назначают преемника — пройдут недели, а может, и месяцы. Ждать придется, а ждать без дела я не привык.

Я начал сворачивать газету, и тут в дверь постучали.

Стук был несмелый, тихий — не полицейский, и не Графиня. Я открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати, может, чуть старше. Невысокая, худая, с обветренным лицом в красных пятнах и руками, покрасневшими от холодной воды. Одета бедно: темный ситцевый платок, сбившийся набок, суконная кофта с заплатой на локте, юбка в пыли. Глаза запавшие, беспокойные.

— Вы будете, который лекарь? — спросила она, комкая край платка. — Мне Аграфена сказала, четвертый этаж.

— Я. Что случилось?

— Муж у меня, Иван Корытов. На фабрике работает, на Мытнинской. Позавчера ему в глаз что-то попало, он говорит, стружка. Промывал водой, не вышло. А сегодня глаз совсем плохо… Идти до больницы далеко, а он и не хочет, говорит, само пройдет. Да только не проходит, хуже делается.

— Далеко живете?

— Нет, на Дегтярной улице, дом семь. Во дворе, по лестнице налево, второй этаж.

Дегтярная — действительно не слишком далеко. Я кивнул.

— Подождите минуту.

Я достал саквояж, проверил еще раз содержимое. Пинцет глазной, борная кислота, бинт, чистые салфетки, лупа, прочее. Все на месте. Накинул пальто, и мы вышли.

Женщина шла быстро, почти бежала, на ходу рассказывая. Муж, Иван, работал на механическом заводе Обухова, точнее — в токарной мастерской. Позавчера, в конце смены, что-то отлетело от станка и угодило в правый глаз. Иван промыл водой из бочки — грязной, надо полагать, — и продолжил работать. Вчера глаз покраснел и начал слезиться. Сегодня утром веко опухло, из глаза потек гной.

Дом на Дегтярной оказался типичным рабочим жильем: обшарпанный фасад, тесный двор, деревянная лестница с шаткими перилами. Квартира Корытовых состояла из одной комнаты и кухни. В углу, на железной кровати, сидел мужчина лет тридцати пяти, крупный, с широкими руками и бычьей шеей. Правый глаз его был зажмурен, веко вздулось багровой подушкой, из-под ресниц сочилась мутная желтоватая жидкость. Левым глазом он смотрел на меня хмуро и недоверчиво.

— Вот, Ваня, я лекаря привела, — сказала женщина.

— Зря ты, Марья, — пробурчал тот. — Деньги только переводить. Само заживет.

— С гноем само не заживет, — сказал я, придвигая табурет и ставя саквояж на стол. — Давайте посмотрим. Сядьте ближе к окну.

Он нехотя пересел. Я вымыл руки с мылом в кухонной лохани и осмотрел глаз. Веки гиперемированы, отечны. Конъюнктива ярко-красная, инъецирована, обильное гнойное отделяемое. Я осторожно оттянул нижнее веко. Иван дернулся и зашипел.

— Потерпите.

Роговица была мутноватой. На четыре часа, ближе к лимбу, я заметил маленькое темное тело, вокруг которого расползалось желтоватое инфильтративное кольцо. Стружка. Металлическая, судя по виду — тонкая, закрученная, вбитая в поверхностные слои роговицы. За два дня вокруг нее уже началось нагноение.

— Инородное тело в роговице, — объяснил я. — Металлическая стружка. Нужно удалить, иначе инфекция пойдет глубже, и дело может кончиться потерей глаза.

Марья ахнула и прижала руку к губам. Иван побледнел, но промолчал.

— Больно будет? — спросила она за мужа.

— Не будет, — спокойно ответил я, открывая саквояж.

Двухпроцентный раствор кокаина. Для поверхностной глазной хирургии — хороший местный анестетик.

Я достал темную склянку и глазную пипетку.

— Запрокиньте голову и смотрите вверх, — скомандовал я Ивану. Осторожно оттянув багровое нижнее веко, я пустил пару капель прозрачной жидкости прямо в конъюнктивальный мешок. — Посидите так пару минут. Глаз сейчас начнет неметь, может появиться чувство холода или тяжести. Это нормально. Постарайтесь сильно не жмуриться.

Пока анестезия схватывалась, надежно блокируя обнаженные нервные окончания роговицы, я разложил инструменты на чистой салфетке. Пинцет, острую глазную иглу, лупу. Тщательно протер их спиртом.

— Ну как? — спросил я Ивана минуты через три. — Онемело?

— Чудно как-то, — пробормотал он, осторожно моргая. — Будто заморозило. И дергать перестало.

— Теперь слушай внимательно, — жестко сказал я. — Глаз всё равно будет чувствовать прикосновение. Смотри прямо перед собой в одну точку и не смей дергаться. Иначе проткну роговицу. Марья, держите ему голову.

Женщина встала позади мужа и обхватила его голову обеими руками. Руки не тряслись, держала крепко.

Я оттянул веки пальцами левой руки, навел лупу. Глаз рефлекторно заслезился. Под увеличением я осторожно подвел иглу к инородному телу. Стружка сидела неглубоко — в эпителии и поверхностном слое стромы.

Краем иглы я аккуратно поддел ее снизу, приподнял. Иван глухо замычал сквозь сжатые зубы, инстинктивно дернулся всем телом, но Марья намертво зафиксировала его голову. Стружка поддалась. Я перехватил ее пинцетом и извлек — маленький, скрученный завиток темного металла.

Иван шумно выдохнул, покрывшись испариной.

— Все, — сказал я. — Соринка вышла.

Я промыл глаз раствором борной кислоты, осторожно вымывая остатки гноя из конъюнктивального мешка. Затем заложил за нижнее веко полоску борной мази для профилактики дальнейшего инфицирования.

— Повязку носить два дня, — сказал я, бинтуя глаз чистой марлей. — Промывать три раза в день борной кислотой — я оставлю вам склянку. Мазь закладывать утром и на ночь. Не тереть, не чесать. Если через два дня краснота не уйдет или станет хуже — пришлите за мной.

— А на работу когда можно? — спросил Ваня. Первый вопрос, который он задал за долгое время.

— Через три дня. И впредь надевайте защитные очки у станка, если они есть.

— Нету.

— Тогда хотя бы отворачивайтесь от стружки.

Марья засуетилась, полезла куда-то за печку, вытащила жестянку. Высыпала на стол горсть мелочи, стала считать. Медяки, пятачки, двугривенный. Она отсчитала семьдесят копеек и протянула мне, не глядя в глаза, словно стыдясь малости суммы.

— Вот, сколько есть.

Я взял деньги и убрал в карман.

— Достаточно. Поправляйтесь.

На улице я посмотрел на часы. Вся процедура заняла не больше получаса, включая дорогу. Семьдесят копеек — не бог весть что. Но это был первый вызов по объявлению. Первый пациент, пришедший не через знакомых, не по случаю, а потому что прочитал мое имя в газете. Это значило, что система работает.

Я зашагал обратно по Дегтярной к Суворовскому и считал. Семьдесят копеек за визит. Если в день будет хотя бы два вызова — это рубль сорок. За месяц — сорок два рубля. Больше, чем я получал у Извекова. А если три вызова в день, а если удастся провернуть что-то серьезное, вроде флегмоны Тихонова…

Не стоило загадывать. Один вызов — это один вызов, а не тридцать. Но почин был, и почин удачный. Стружка в глазу, чистая работа, довольный пациент. Слух пойдет по Дегтярной, потом по Мытнинской, потом дальше. Фабричные, мастеровые, мелкие торговцы — люди, которым настоящий доктор не по карману, а местные фельдшера уже не внушают доверия. Моя ниша.

Я поднялся к себе, поставил саквояж на место и сел к окну. Двор был тих. Где-то внизу Графиня гремела кастрюлями, готовя обед.

Семьдесят копеек лежали в кармане и приятно оттягивали подкладку.

И тут снова стук в дверь. Графиня.

— Вадим Александрович, — сказала она, стоя в дверях. — Тут приходила женщина, спрашивала лекаря. Я записала адрес, как вы просили. Кашляева фамилия. Тележная улица, дом четыре, квартира девять. Говорит, у ребенка жар и сыпь. Ждет как можно быстрее.

Я взял бумажку и кивнул.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна. Как вернусь, отдам положенное.

Она ушла. Я посмотрел на записку. Тележная улица — это не очень близко. Жар и сыпь у ребенка. Скарлатина? Корь? Краснуха?

Два вызова за первый день, и день еще не кончился.

Хотя плохо, что люди болеют. Не в гости меня зовут, не чай пить с пирогами. Но тут я ничего не изменю, и философствовать бессмысленно.

Я снова накинул пальто и вышел в стылую осеннюю морось. Улица встретила меня густым запахом мокрой дороги и прелой листвы.

В квартире номер девять было не продохнуть — воздух стоял плотный, как кисель, и раскаленный от жарко натопленной печи. Екатерина Кашляева, молодая женщина, как я понял, белошвейка, с измученным лицом, суетливо провела меня в спальню. В колыбели, укутанный в толстое одеяло, надрывался от плача годовалый младенец. Лицо его было пунцовым, а по шее, животу и спинке расползлась густая красная сыпь.

— Скарлатина, господин лекарь? — запричитала мать, заламывая руки. — Соседка говорит, не жилец Васенька… Жар такой, что пеленки дымятся. Муж на работе, он конторщик на железной дороге, жду его, пусть придет и в больницу тогда…

Я откинул одеяла. Ребенок был мокрый насквозь. Никакой скарлатины и близко не было. Типичная красная потница (miliaria rubra), помноженная на варварский перегрев. Из-за пуховиков температура подскочила, а потовые железы просто закупорились.

— Никто не умирает, — ровным голосом сказал я, стягивая с малыша горячие пеленки. — Откройте форточку.

— Продует же до смерти! — ахнула женщина, загораживая окно.

— Открывайте, — я посмотрел на нее так, что она отступила на два шага. — Ребенок у вас задыхается от жары. Тащите таз с прохладной водой. Не ледяной, комнатной.

Я обтер пылающее тельце чистой влажной тряпицей, смывая едкий пот. Теперь температура у малыша начала падать естественным образом. Минуты через две он перестал орать, несколько раз глубоко, с облегчением вздохнул и уснул прямо голышом.

— Воздушные ванны дважды в день, обтирание и поить теплой водой постоянно, — как можно более сурово проинструктировал я онемевшую мамашу. — Спать под тонким одеялом, а если всегда так натоплено, как сейчас — под простыней. Завтра сыпь побледнеет. В аптеке купите обычную цинковую мазь и смажете раздражение. И запомните — лишний жар так же опасен, как и холод.

Она слушала, как завороженная. Быстрое избавление от мук без единой капли вонючих лекарств и кровопусканий казалось ей магией. На прощание она, всё ещё с легким недоверием косясь на спящего младенца, сунула мне в руку полтинник.

Пятьдесят копеек. Я вышел на улицу, подбросил тяжелую монету на ладони и, положив ее в карман, зашагал домой. Для первого дня рубль двадцать — отличный старт. Надо было мне раньше этим заняться. Да, моя деятельность не вполне законна, но у полиции проверить все объявления сил и времени не хватит.

И насколько же все-таки лучше приносить людям пользу, чем просиживать дни за столом, исполняя указания толстого придурка.