Петербургский врач 2

Глава 22

Степан Слетов вышел из парадного на Разъезжей улице без четверти шесть вечера.

Черная пролетка стояла у тротуара наискосок, лошадь переступала на месте, позвякивая сбруей. Слетов скользнул по ней взглядом и не придал значения. Обычный экипаж, каких на петербургских улицах сотни. Кучер в надвинутом картузе смотрел куда-то вбок, будто дожидался седока.

Слетов сделал три шага к углу дома, когда сзади хлопнула дверца. Он обернулся. Двое мужчин в штатском уже шли к нему быстрым шагом. Первый широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Второй, повыше и потоньше, с аккуратными усами.

Слетов метнулся было назад, к парадному. Но из двери показался еще один, уже третий.

— Степан Николаевич Слетов? — произнес широкоплечий негромко, почти вежливо.

Слетов остановился. Кровь бросилась ему в лицо, потом разом отхлынула.

— Успокойтесь, — сказал широкоплечий тем же ровным тоном. Он показал раскрытую ладонь. — Руки при себе держите. Спокойнее.

Высокий подошел вплотную и крепко взял Слетова за локоть.

— Вы арестованы по распоряжению охранного отделения. Пройдемте.

Слетов оглянулся. Улица была почти пустой. Какая-то женщина с корзиной торопливо перешла на другую сторону, даже не посмотрев в их сторону. Фонарщик в дальнем конце квартала зажигал газовый рожок и был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

На Слетова нацепили наручники, его быстро обыскали и, не найдя оружия, повели к пролетке.

Слетова усадили в экипаж. Широкоплечий сел рядом, высокий — напротив. Третий запрыгнул на козлы к кучеру. Пролетка тронулась, набирая ход. Подковы дробно застучали по булыжнику.

— Куда вы меня везете? — спросил Слетов.

Никто не ответил. Широкоплечий смотрел в окно на проплывающие мимо фасады. Высокий достал из кармана папиросницу, повертел в пальцах и убрал обратно.

Пролетка свернула на Невский и влилась в поток вечерних экипажей. Слетов сидел неподвижно, стиснув зубы.

Николай сидел на перевернутом ящике у входа в подъезд — на том самом месте, где раньше почти безвылазно торчал дворник Федор, пока Графиня не вышвырнула его вон. Отставной прапорщик развернул газету так широко, что она закрывала его целиком, от коротко стриженных усов до потертых сапог. Из-за бумажного листа торчал только сизый папиросный дымок.

— Доброе утро, Николай, — сказал я, остановившись рядом.

Он опустил газету, кивнул.

— Утро, Вадим.

— Что пишут?

Я спросил просто так, чтобы не проходить молча. Обычная вежливость, ничего больше. Но Николай вдруг зло свернул газетный лист вчетверо и хлопнул им по колену.

— Пишут, что все хорошо на японском фронте. Что наши потери минимальны. Что дух войск превосходен. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, некрасивая. — Потери минимальны. Как же.

Я промолчал. Николай не нуждался в собеседнике. Ему нужен был слушатель.

— Я воевал на Кавказе, Вадим. И я скажу одну вещь, которую журналист «Нового времени» не напишет, потому что сам не знает. Или знает, но не велено. — Он ткнул папиросой в сторону газеты. — Основные потери в любой кампании — это не пули, не штыки и не шрапнель. Это дизентерия, тиф, холера. Вот что выкашивает солдат целыми полками.

— Знаю, — кивнул я.

— Конечно, знаешь. Ты же медик. У нас на Кавказе рота стояла на перевале. Крепкие мужики, здоровые. А через две недели половина лежала в обозе с кровавым поносом. Извините за подробность. Турок мы так и не увидели.

Он поднялся, подобрал газету, сунул под мышку.

— Так что когда пишут про «минимальные потери» и «блестящие операции» — умножать надо на десять. И потери от болезней на столько же. Вот тогда будет правда.

Николай с мрачным видом ушел в подъезд. Дверь хлопнула за ним.

Я стоял посреди двора, сунув руки в карманы сюртука. С крыши капала вода, и мелкие капли разбивались о булыжник с монотонным стуком.

Николай был прав. Абсолютно, безоговорочно. На каждого убитого пулей в Маньчжурии приходилось трое, четверо, а то и пятеро свалившихся от кишечных инфекций. Зараженная вода, испорченная пища, антисанитария убивали людей. И лечить это толком не умели ни в полевых лазаретах, ни в столичных больницах. Промывание желудка, каломель, опий, висмут — вот и весь арсенал. А при тяжелом отравлении и вовсе оставалось только ждать, справится ли организм сам.

Но ведь есть средство. Простое, дешевое, доступное. Такое, которое можно делать тоннами и отправлять в любой полевой госпиталь.

Активированный уголь.

Не тот обычный древесный уголь, который продают мешками на каждом углу. Обычный уголь — да, он поглощает некоторое количество вредных веществ. Но его адсорбционная способность ничтожна. Поры в нем крупные, неоднородные, большая часть внутренней поверхности недоступна. Это все равно что ловить рыбу сетью с дырами в кулак — что-то попадется, но большая часть проскочит.

Активированный уголь — совсем другое дело. Принцип прост: нужно искусственно создать в угле гигантское количество микроскопических пор. Увеличить внутреннюю поверхность в сотни раз. Один грамм хорошо активированного угля разворачивается в площадь, сопоставимую с теннисной площадкой. Каждая крупинка становится ловушкой для молекул токсинов, бактериальных ядов, продуктов гниения. Уголь связывает их на своей поверхности и не отпускает. Попав в кишечник, он работает как губка, впитывающая отраву, и выходит естественным путем, не причиняя организму ни малейшего вреда.

При дизентерии, при пищевом отравлении, при первых признаках холеры — порошок активированного угля, размешанный в кипяченой воде, может спасти жизнь. Не вылечить в одиночку, конечно, но оттянуть время, снять интоксикацию, дать организму шанс. А на фронте, где до ближайшего лазарета полдня пути, этот шанс стоит дороже золота.

Да и здесь, в мирном Петербурге, активированный уголь нужен не меньше. Городская вода грязная. Рабочие кварталы задыхаются от кишечных расстройств каждое лето. Люди умирают, и врачи разводят руками, потому что единственное, что они могут предложить, — тот же каломель, от которого выпадают зубы и разрушаются почки.

Так как же превратить обычный уголь в активированный?

Хлорид цинка. Вот ключ ко всему.

Если пропитать березовый уголь или мелкие опилки концентрированным раствором хлорида цинка, а затем прокалить при высокой температуре без доступа воздуха, произойдет химическая активация. Хлорид цинка при нагревании работает как мощный дегидратирующий агент — он вытягивает воду из органической матрицы угля, разрушает смолы и тяжелые соединения, забивающие поры. На их месте остаются пустоты — тысячи, миллионы микроскопических каналов. Уголь превращается в настоящую губку для вредных веществ, способную захватить и удержать на своей поверхности в десятки раз больше токсинов, чем необработанный.

И все это осуществимо прямо сейчас, прямо здесь. Хлорид цинка продают свободно в любой химической лавке и в аптеках. Его используют паяльщики, красильщики тканей, добавляют в дезинфицирующие растворы. Березовые угли — и подавно не проблема.

Процесс я представлял себе отчетливо. Измельчить угли, пропитать концентрированным раствором хлорида цинка, дать просохнуть. Плотно утрамбовать в чугунную реторту, запечатать, оставив только крошечное отверстие для газоотвода. И прокалить при шестистах градусах. Именно при шестистах — не ниже, иначе активация будет неполной. И обязательно без доступа кислорода, потому что иначе уголь просто сгорит к чертовой матери, и вместо лекарства я получу горстку бесполезного пепла.

Но в домашней печи-голландке это сделать невозможно. Категорически. Проблема даже не в температуре, хотя и ее набрать непросто. Проблема в том, что при шестистах градусах хлорид цинка начнет разлагаться. Из реторты повалит густой белый дым — едкая, удушливая смесь паров цинка и соляной кислоты. В закрытой комнате это означает отравление. В квартире доходного дома — скандал, полицию, и даже, возможно, тюрьму. Нужна печь с хорошей тягой и мощная вытяжка. То есть, нужен кузнечный горн.

Я развернулся и пошел обратно в подъезд.

Графиню я нашел у нее в квартире. Дремала, похоже, но услышала, что я стучусь, и вышла.

— Аграфена Тихоновна, — сказал я с порога. — Нет ли у вас на примете знакомого кузнеца?

Она остановилась, подняла на меня темные глаза.

— Кузнеца?

— Именно.

— Есть. Василий Лукич Ковригин, на Лиговке, за Обводным. А вам зачем? Странно как-то!

— Мне нужно ненадолго арендовать печь. Хочу улучшить кое-какое лекарство.

Графиня посмотрела на меня долгим взглядом и пожала плечами.

— Ваше дело. Скажите, что от меня. Лиговская, двор через ворота от лавки Филимонова. Спросите Василия Лукича, его там все знают.

— Благодарю.

— Только вы там ничего не взорвите, Вадим Александрович, — добавила она мне в спину. — Мне хватает бед и без этого.

Я не стал отвечать. У меня уже складывался список покупок.

…Первым делом я пошел в аптеку на Невском. Хлорид цинка в кристаллах, фунтовая склянка. Аптекарь продал без вопросов — средство для пайки, средство для дезинфекции, кому какое дело. Обошлось в сорок копеек. Туда же я взял склянку метиленового синего — маленький темный флакон с притертой пробкой, три копейки. Фильтровальную бумагу аптекарь отрезал от рулона, отмерив аршин, и завернул в вощеную обертку.

Затем — дровяной склад на Загородном проспекте. Там, среди сажи и рогожных мешков, я купил два фунта березового угля кусками. Приказчик ссыпал уголь в бумажный кулек и покосился на мои руки с чуть заметными зелеными пятнами. Наверное, соображал, не являются ли такие признаком того, что человек какой-нибудь революционер-бомбист. Я сделал вид, что не заметил.

Оставалась реторта. В скобяной лавке на Гороховой я нашел подходящий чугунный горшок с толстыми стенками и крышкой. Тяжелый, фунтов на пять, для каши в русской печи. Для моих целей он годился превосходно — оставалось просверлить в крышке маленькое отверстие для газоотвода.

Нагруженный покупками, я отправился на Лиговку.

Кузницу Ковригина я нашел без труда — проходной двор за лавкой Филимонова, точно как описала Графиня. Из низкого кирпичного строения тянуло жаром, и равномерный звон молота по наковальне разносился по двору.

Василий Лукич оказался сухоньким, но крепким мужичком лет пятидесяти с кожаным фартуком поверх рубахи и подпаленными бровями. Он выслушал меня, вытирая руки о тряпку.

— Печь арендовать? — переспросил он.

— На полдня. Мне нужно прокалить одно вещество при сильном жаре. Я от Аграфены, с Суворовского.

Имя Графини подействовало. Василий кивнул и назвал цену — рубль за полдня, и чтоб я убрал за собой.

— Идет. Только у вас тяга хорошая?

— Обижаете. Тяга — зверь. Хоть сталь плавь.

Я устроился на верстаке у стены. Василий с любопытством наблюдал, как я готовил материалы.

Первым делом я истолок березовый уголь в мелкую крошку, завернув куски в тряпку и разбив молотком, который одолжил у кузнеца. Высыпал угольный порошок в жестяную миску и залил концентрированным раствором хлорида цинка, размешав до однородной кашицы. Дал постоять минут двадцать, чтобы раствор пропитал каждую частицу.

Пока уголь пропитывался, я занялся ретортой. Попросил у Василия тонкое сверло и вручную просверлил в крышке горшка отверстие диаметром в четверть дюйма — достаточно для выхода газов, но не более. Затем плотно утрамбовал пропитанную массу внутрь, накрыл крышкой и тщательно замазал стык глиной, которую кузнец вынес из-за печи в ведре.

— Что ж вы туда напихали? — не выдержал кузнец.

— Уголь с реактивом. Лекарство делаю.

— Из угля — лекарство? — Он покачал головой. — Ну, дело ваше. Ставьте в горн, пока жар не опал.

Я установил запечатанный горшок в раскаленный горн. Василий налег на мехи, и жар пошел вверх. Минут через пятнадцать из отверстия в крышке потянулась первая струйка белого дыма. Потом она стала гуще. Потом повалил настоящий столб — плотный, белый, с резким кислым запахом, от которого сразу запершило в горле.

— Ого, — сказал кузнец и отступил на шаг. — Это что за дрянь?

— Пары цинка и соляная кислота. Не стойте близко. Ядовито.

— Тьфу ты, Господи, — кузнец замотал головой, но тяга в горне была действительно зверской. Белый дым подхватывало потоком горячего воздуха и утягивало в дымоход. В мастерской оставался только легкий кислый привкус — неприятный, но терпимый.

Я выждал полтора часа. Дым из отверстия стал прозрачным, потом исчез совсем — верный знак того, что реакция завершилась. Весь хлорид цинка разложился и испарился, оставив после себя то, ради чего все затевалось, — угольную массу, пронизанную мириадами микропор. Теперь нужно было дать горшку медленно остыть, не открывая крышку, чтобы кислород не проник внутрь.

Мы сидели на лавке у стены и пили чай из жестяных кружек. Василий рассказывал про заказ на кованую решетку для особняка на Каменноостровском и жаловался на подмастерье, запоровшего петлю. Я слушал вполуха.

Через два часа горшок остыл достаточно. Я сбил глиняную обмазку, снял крышку и заглянул внутрь.

Уголь изменился. Из блестящей черной крошки он превратился в матовый серо-черный порошок, легкий и пористый. Я взял щепотку и растер между пальцами — он почти не пачкал кожу, рассыпался мельчайшей пылью. Хороший знак. Но окончательный ответ мог дать только опыт.

Я ссыпал весь порошок в чистую бумагу, завернул, поблагодарил кузнеца, расплатился и пошел домой.

В квартире я первым делом вымыл руки и разложил на столе все необходимое. Две чистые стеклянные колбы. Воронка. Фильтровальная бумага. Склянка с метиленовым синим. И две навески — щепотка обычной толченой березовой золы и щепотка моего свежего активированного угля.

Метиленовый синий — старый знакомый любого микроскописта. Синтетический краситель, который Генрих Каро получил еще в семьдесят шестом году. К нынешнему времени он стал рабочей лошадкой бактериологических лабораторий — Кох красил им туберкулезные палочки, Эрлих использовал для витального окрашивания нервных клеток. В любой аптеке его отпускали за копейки.

Но сейчас он нужен мне не для этого. Метиленовый синий — идеальный индикатор адсорбции. Его молекулы достаточно крупны, чтобы застревать в микропорах активированного угля, и при этом дают яркую, безошибочно различимую окраску. Если уголь работает — он поглотит краситель. Если нет — вода останется синей.

Я налил в обе колбы по стакану чистой воды и добавил в каждую несколько капель метиленового синего. Вода окрасилась в густой, яркий голубой цвет — красивый, как весеннее небо, которого в Петербурге почти не бывает.

В первую колбу я бросил щепотку обычной березовой золы и размешал. Вода слегка помутнела от взвеси, но цвет не изменился ни на полтона — все тот же насыщенный синий.

Во вторую — щепотку активированного угля. Снова размешал.

Вода потемнела от угольной взвеси, и в первую секунду я не мог разобрать, что с цветом. Нужно отфильтровать.

Я сложил фильтровальную бумагу конусом, вставил в воронку, установил ее над чистым стаканом и медленно перелил содержимое первой колбы. Вода прошла через фильтр и стекла в стакан. Синяя. Яркая, чистая, голубая. Зола не поглотила ничего.

Я сполоснул воронку, вставил свежий фильтр и перелил содержимое второй колбы.

Первые капли упали в стакан.

Прозрачные. Совершенно прозрачные. Как слеза. Ни следа синевы, ни малейшего голубоватого оттенка.

Я поднял стакан к свету окна. Бесцветная жидкость. Активированный уголь вобрал в себя практически все молекулы красителя. Площадь микропор оказалась достаточной, чтобы связать весь метиленовый синий из раствора.

Я поставил оба стакана рядом. Синий и прозрачный.

Получилось.

Я пересыпал оставшийся порошок в чистую стеклянную банку и плотно закрыл крышку. Граммов двести, может, чуть больше. Первая партия. На пару дюжин приемов хватит.

Я отмерил чайную ложку порошка, размешал в стакане кипяченой воды и выпил. Вкус — никакой. Легкий хруст на зубах, ощущение мелкого песка на языке, и все. Никакой тошноты, никакого дискомфорта. Чистый углерод, инертный и безвредный.

Снизу донесся голос Графини, отчитывающей нового дворника Богдана за плохо подметенную лестницу.

Я ссыпал уголь в склянку.

Что же теперь?

Пытаться нести в аптеки бессмысленно. Даже если средство работает, даже если оно очевидно лучше того, что есть на рынке, без диплома и без имени ты для них никто. Очередной городской сумасшедший с баночкой чудо-снадобья. Спасибо, не надо, дверь вон там.

Но уголь — другое дело. Уголь — не пилюля и не микстура. Это фильтр. Техническое приспособление. Его можно вставить в противогазовую маску, можно засыпать в водоочистительную колонку, можно использовать при отравлении на поле боя. Военные это поймут. Должны понять, черт побери!

Я сел на кровать и стал думать.

Военное министерство отпадало сразу. Туда с улицы не попадешь — там пропускная система, дежурные адъютанты, бесконечные канцелярии, и каждый второй чиновник спросит, от кого ты и по чьему направлению. Без рекомендательного письма от кого-нибудь в чинах меня дальше вестибюля не пустят. А рекомендательных писем у меня, как известно, нет. Есть волчий билет, двадцать рублей штрафа за незаконное врачевание и репутация политически неблагонадежного.

Но Военное министерство — это не единый монолит. Это десятки комитетов, управлений, комиссий. И среди них есть Военно-санитарный комитет — та самая контора, которая ведает всем, что касается медицинского снабжения армии. Именно они решают, какие средства нужны для полевых лазаретов, какие порошки и бинты класть в солдатские аптечки.

Комитет — не министерство. Там проще. Там сидят не генералы, а врачи в погонах и чиновники средней руки, которым по службе положено рассматривать предложения. Военно-санитарный учёный комитет — так он, кажется, полностью называется. Адрес я видел в газете месяц назад, когда они публиковали заметку о закупке перевязочных материалов для маньчжурских госпиталей. Я тогда машинально запомнил — Кирочная улица, дом не то четырнадцать, не то шестнадцать. Надо проверить, я записал на клочке бумаги и сунул его за зеркало.

И главное — уголь ведь формально не лекарство. Это вещество. Сорбент. Химический продукт. Его можно подать не как медицинский препарат, требующий одобрения Фармакопеи и подписи дипломированного провизора, а как техническое средство для очистки воды или защиты дыхания. Инженерное изобретение. А для инженерных изобретений, насколько я понимаю, диплом врача не нужен. Нужен образец, описание способа изготовления и результаты испытаний. Образец у меня есть. Описание я напишу за вечер. Испытания… ну, тут придется импровизировать. Но грязная невская вода и стакан — уже испытание.

Война идет. На Дальнем Востоке солдаты пьют из луж и мрут от дизентерии быстрее, чем от японских пуль. Если комитет хоть немного занят делом, а не только перекладыванием бумаг, — они должны заинтересоваться.

Так что завтра пойду на Кирочную.