Петербургский врач 2

Глава 17

Я допивал утром чай, когда в дверь ударили.

Не постучали, а именно ударили. Три раза, тяжело и размеренно, костяшками пальцев большого кулака. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу.

Я поставил стакан на стол и замер. За последние недели я научился различать стуки. Графиня стучала коротко и деловито, двумя ударами. Соседи — спокойно, с паузами. Пациенты, приходившие по объявлению, — неуверенно, иногда скребли ногтем по двери, словно извиняясь за беспокойство. А так, как сейчас, стучала только полиция.

Я встал, одернул сюртук и открыл.

Увы, не ошибся.

На пороге стоял городовой. Не тот, которого я видел раньше на нашей улице, — другой. Рослый, на полголовы выше меня, широкоплечий, лет сорока пяти. Лицо красное, обветренное, с подстриженными усами (большая часть городовых носила усы, мода, похоже, такая). Шинель застегнута на все пуговицы, бляха начищена до блеска. В левой руке он держал сложенную газету, в правой — планшет с бумагами.

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Да.

— Городовой второго участка Литейной части Семёнов.

Он не представился, а скорее констатировал факт своего существования.

— Разрешите войти, — сказал он и шагнул в квартиру, не дожидаясь разрешения.

Я закрыл дверь. Городовой прошел в комнату, которую я использовал как кабинет, и остановился посередине. Нарочито внимательно посмотрел на стол, на стулья для пациентов, на полку с медицинскими книгами (я прикупил несколько для создания атмосферы), на кожаный саквояж у стены.

— Присядете? — вежливо спросил я.

— Пока нет. — Он повернулся ко мне. — Вадим Александрович, по имеющейся у нас информации, вы оказываете медицинскую помощь жителям города. Ведете, так сказать, врачебный прием. Так ли это?

Я молчал, соображая. Врать было бессмысленно. Он пришел он не наугад.

Городовой, не дожидаясь ответа, развернул газету и поднял ее так, чтобы я мог видеть. Это был «Петербургский листок» трехдневной давности. На последней полосе, среди десятков объявлений, красным карандашом было обведено мое: «Медицинская помощь на дому. Лечение ран, нарывов, болезней кожи и внутренних органов. Суворовский пр., д. 18, кв. 10. Спросить Дмитриева».

— Это ваше объявление? Прошу не врать. Известно несколько человек, к кому вы ходили, кого лечили. Эти люди дадут на вас показания, если будет надо. Но своим сопротивлением вы добьетесь только того, что наказание станет тяжелее.

Отпираться было не от чего. Газета в его руках была как улика на столе следователя. Да и еще и благодарные пациенты расскажут все, как есть. Может, кто-то изначально подставной был?

— Мое, — сказал я.

— Стало быть, вы подтверждаете, что оказываете медицинские услуги населению?

— Я помогаю людям с несложными недугами. Извлечение заноз, перевязки, советы по уходу за больными…

— Вот-вот, — городовой кивнул с видом человека, получившего именно тот ответ, которого ожидал. — А скажите мне, Вадим Александрович, каким дипломом вы обладаете? Лекарское звание имеете? Фельдшерское?

— Нет, — сказал я. — Диплома у меня нет.

— Так я и думал.

Он положил газету на мой стол, раскрыл планшет и извлек из него чистый бланк. Потом сел, достал из нагрудного кармана чернильницу в кожаном мешочке, стальное перо с деревянном ручкой, и посмотрел на меня.

— Полное имя, отчество, фамилия?

— Дмитриев Вадим Александрович.

Перо заскрипело по бумаге. Городовой писал медленно, старательно, выводя каждую букву. У него был аккуратный, округлый почерк. Писать городовой явно любил не слишком, но делал это хорошо.

— Сословие?

— Мещанин.

— Адрес проживания?

— Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Я назвал старый адрес, который был у меня в документах.

Он записал. Потом поднял голову.

— Вадим Александрович, я составляю протокол о нарушении вами врачебного Устава. Статья 104 — незаконное врачевание лицом, не имеющим на то установленного права. Вы оказывали медицинскую помощь, не имея медицинского диплома и не состоя ни при каком лечебном учреждении. Кроме того, вы давали объявления в печати, вводя население в заблуждение относительно вашей квалификации.

Он говорил это ровным, почти безразличным тоном.

Я стоял и думал. Как узнали? Объявление висело в газете всего несколько дней. Неужели полиции и впрямь есть дело до мелкого объявления среди сотен таких же? Кто-то донес? Федор? Но я же ему плечо вправил! Он был мне так благодарен! Кто-то из пациентов? А им-то зачем? Или это снова длинные руки Извекова, дотянувшиеся даже из-под следствия? Но это уже глупо.

— Вы понимаете, что совершили? — городовой строго посмотрел на меня. — Из-за таких, как вы, жители города получают неправильную медицинскую помощь. Вместо того чтобы обратиться к настоящему доктору, идут к вам — а вы что? Занозу вытащите, перевязку наложите… да и то рана может загноиться. Я это видел много раз. А если что серьезное? Если человек помрет?

— Я умею лечить, — вздохнул я.

— Все так говорят, — отрезал городовой. — Каждый знахарь, каждая бабка — все умеют лечить. А потом хоронят. Лечить должны те, кто учился этому делу и получил на то установленное право. Доктора, фельдшера. С дипломами, с разрешениями. А не какие-то… — он запнулся, подбирая слово, — самозванцы.

Я промолчал. Спорить с городовым, составляющим протокол, бессмысленно.

— Закон есть закон, — добавил он, как будто ставя точку. — Не нами писан, не нам менять. И это правильно.

Он снова склонился над бланком. Я видел, как он вписывает дату, номер участка, свою фамилию и звание. Графа «Показания нарушителя» осталась пустой — он не спросил, что я хочу сказать в свое оправдание, и я не стал навязываться, лишь прочерк сделал.

— Распишитесь вот тут, — он повернул ко мне протокол и ткнул карандашом в нижнюю часть листа. — Что ознакомлены.

Я взял перо и расписался.

Городовой аккуратно убрал бланк в планшет и встал.

— Дело будет передано мировому судье, — сказал он. — Собирайтесь. Возьмите документы — паспортную книжку, вид на жительство, что у вас есть, и пойдемте со мной.

— Куда?

— В суд. По таким делам у нас все быстро сейчас делается. Не надо ждать неделями.

Я кивнул, взял документы и надел пальто. Городовой ждал у двери, заложив руки за спину, как памятник.

Мы вышли на лестницу. Городовой шел впереди, тяжело ступая по скрипучим ступеням. На втором этаже нам встретилась Графиня. Увидев городового, а за ним меня, она остановилась и прижалась спиной к стене, пропуская нас. Лицо у нее стало каменным. Она ничего не сказала — только проводила нас взглядом, тяжелым и неподвижным. Я поймал этот взгляд и попытался кивнуть ей — ничего, мол, страшного, но она не ответила.

Во дворе было сыро и холодно. Федор-дворник сидел на ящике. При виде городового он привстал, но тот прошел мимо, не обратив на него внимания.

У ворот стоял Николай. Он как раз входил во двор — в руке у него была газета, видимо, ходил к газетчику на угол. Увидев нас, он замер и посторонился.

Я вышел на Суворовский и зашагал рядом с городовым. Моросил мелкий дождь. Мимо нас прогрохотала конка, извозчик крикнул на лошадь. Городовой шел размеренно, не оглядываясь, с уверенностью, что я никуда не денусь.

— Далеко идти? — спросил я.

— На Литейный, к мировому судье третьего участка, — ответил он коротко. — Не отставайте.

Он шагал размашисто, придерживая шашку левой рукой. Я шел рядом, стараясь не вляпаться в лужи, и прикидывал, чем это может закончиться. Незаконное врачевание — статья сто двадцать третья Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Штраф, а то и арест.

Здание камеры мирового судьи располагалось в первом этаже казенного дома — обшарпанный фасад, тяжелая дверь с медной табличкой, коридор, пахнущий сургучом и мокрыми шинелями. В приемной на деревянных скамьях сидело человек десять — извозчик с разбитой губой, две бабы в платках, дворник в засаленном фартуке, мелкий чиновник, нервно перебиравший бумаги. Все они с одинаковым выражением покорного ожидания смотрели на закрытую дверь кабинета.

Городовой подошел к письмоводителю — сухощавому человеку в потертом вицмундире, сидевшему за конторкой у входа в кабинет.

— Протокол о незаконном врачевании, — сказал городовой, протягивая бумагу.

Письмоводитель взял протокол, пробежал глазами, поднял на меня взгляд поверх очков.

— Дмитриев?

— Да.

— Присядьте. Ждите вызова.

Я сел на скамью рядом с извозчиком. Тот покосился на меня, шмыгнул носом и отвернулся. За дверью кабинета глухо звучал голос — кого-то распекали, и довольно энергично. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный мужик в рабочей одежде, прижимая к груди какую-то квитанцию. За ним высунулся секретарь суда или не знаю кто.

— Дмитриев! Заходите.

Кабинет мирового судьи оказался неожиданно просторным. Высокие окна, выходившие на Литейный, давали достаточно света даже в пасмурный день. У стены стоял огромный шкаф, набитый подшивками дел, на столе громоздились стопки бумаг, чернильный прибор и бронзовый колокольчик. За столом, в тяжелом кресле с высокой спинкой, сидел судья.

Это был старик лет семидесяти на вид, с совершенно лысой головой и кустистыми седыми бровями, нависавшими над маленькими, глубоко посаженными глазами. Лицо у него было желчное, с резкими складками у рта. Мундир застегнут на все пуговицы, на шее — какой-то орден. Смотрел на меня мрачно, даже с брезгливостью

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.

— Да, господин мировой судья.

Он взял со стола мой протокол, надел пенсне на тонком шнурке и стал читать. Читал медленно, шевеля губами, и время от времени поднимал на меня глаза, словно сверяя текст с оригиналом. Городовой стоял у двери навытяжку.

— Та-а-ак, — протянул судья наконец. — Объявления в «Петербургском листке» и «Биржевых ведомостях». Оказание медицинских услуг на дому. Диплома нет. Звания нет. Свидетельства фельдшерского нет. Так?

— Нет, — подтвердил я.

Судья снял пенсне и положил на стол. Без пенсне его глаза казались еще меньше и злее.

— Сколько вам лет, Дмитриев?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять, — повторил он с каким-то мрачным удовлетворением. — Двадцать пять лет, и уже мошенничаете. Без образования, без диплома, без малейшего на то права.

— Господин мировой судья, я действительно оказывал помощь больным. Но я не шарлатан. Я обладаю медицинскими знаниями и…

— Знаниями, — перебил судья, и в его голосе зазвенело что-то вроде презрения. — Знаниями. Откуда же, позвольте узнать, у мещанина двадцати пяти лет от роду, не окончившего ни академии, ни фельдшерской школы, взялись медицинские знания?

— Я много изучал медицину самостоятельно…

— Самостоятельно! — судья хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. — Вы слышите? — обратился он к городовому. — Самостоятельно. Книжек начитался — и пожалуйте, лекарь. А знаете ли вы, Дмитриев, сколько лет учатся настоящие врачи? Пять лет в академии. Пять лет, а потом еще практика, экзамены. Люди тратят лучшие годы жизни, чтобы получить право лечить. А вы? Вы решили, что это все лишнее? Что можно так, с улицы?

Я молчал. Спорить было бессмысленно, а объяснять — невозможно.

— Знаете, что самое скверное? — продолжал судья, и голос его стал тише, но от этого не менее злым. — Самое скверное, что вы не один такой. Каждый месяц ко мне приводят знахарей, бабок, шарлатанов, которые калечат и убивают людей. На прошлой неделе привели одного — он лечил чахотку ртутными втираниями. Пациент умер от отравления. Месяц назад — повитуху, которая за рубль принимала роды и занесла родильную горячку трем женщинам. Две скончались. И все они, все до единого, говорили мне то же самое, что говорите вы: «Я знаю, как лечить. Я помогал людям». А потом их пациенты оказываются на кладбище.

— Ни один из моих пациентов не пострадал. Я могу назвать имена, вы можете проверить…

— Не пострадал! — судья подался вперед, навалившись грудью на стол. — А откуда вы знаете? Вы что, следили за каждым, кого лечили? Вы знаете, не стало ли кому-нибудь хуже после ваших порошков или что вы им давали? Вы наблюдали побочные эффекты? Вы вообще знаете, что такое «побочный эффект»?

Мне очень хотелось сказать, что я знаю о побочных эффектах больше, чем все врачи Петербурга вместе взятые. Но сейчас остается только прикусить язык.

— Я извлекал металлическую стружку из глаза рабочего, — вздохнув, сказал я. — Лечил потницу у младенца. Вправлял вывихи. Вскрывал абсцессы. Все это элементарные процедуры, которые…

— Элементарные! — судья откинулся в кресле и засмеялся каким-то кашляющим смехом. — Элементарные процедуры. Извлечение инородного тела из глаза — элементарная процедура. Вскрытие абсцесса — элементарная процедура. Скажите это хирургу, который пять лет стоял у операционного стола, прежде чем ему доверили скальпель. Вы опасный человек, Дмитриев. Опасный именно потому, что верите в собственную правоту. Шарлатан, который знает, что он шарлатан, хотя бы осторожен. А вот самоучка, убежденный в своей гениальности, — тот наломает таких дров, что потом никакой настоящий доктор не соберет.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— У вас есть совесть, Дмитриев?

— Есть, — ответил я. Обвинения и призывы к совести мне уже порядком надоели.

Судья покачал головой.

— Нет, Дмитриев. Совесть — это когда человек понимает границы своих возможностей. Вы не захотели учиться. Не захотели годами сидеть за книгами, сдавать экзамены, работать фельдшером за копейки. Вы решили, что это все для дураков, а вы — особенный. Вы сразу решили зарабатывать деньги. На чужих страданиях, на чужом невежестве. Бедные люди, которые не могут позволить себе настоящего врача, идут к вам, потому что вы берете дешевле. А вы этим пользуетесь. И называете это совестью.

Он надел пенсне и взял перо.

— Слушайте решение. По статье сто четвертой Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за незаконное врачевание лицом, не имеющим на то диплома или свидетельства, Дмитриев Вадим Александрович приговаривается к денежному взысканию в размере двадцати рублей. При невозможности уплаты штраф заменяется арестом на срок до одного месяца.

Двадцать рублей. Да уж.

— Штраф подлежит уплате в течение двух недель в казначейство, — продолжал судья. — Квитанцию получите у письмоводителя.

Он поставил подпись, промокнул чернила и поднял на меня глаза.

— И вот что я вам скажу, Дмитриев. В этот раз — штраф. Если ко мне поступит повторное дело о вашем незаконном врачевании, я назначу вам арест. Не замену штрафа, а настоящий арест. По сто четвертой статье, до трех месяцев. Вы поняли меня?

— Понял.

— Ступайте. Следующий!

Я вышел из кабинета, забрал у письмоводителя квитанцию на штраф и направился к выходу. Городовой остался в приемной — до меня ему больше не было дела.

На Литейном по-прежнему моросил дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Суворовского. Квитанция лежала в кармане сюртука.

Все! Все закончилось.

Газетные объявления придется отменить, хотя деньги за них уже уплачены и не вернутся. Пациентов больше не будет. Никаких вызовов, никаких записок в почтовом ящике, никаких благодарных рабочих, сующих в руку помятый полтинник. Этот источник заработка перестал существовать — окончательно и бесповоротно. Судья не шутил насчет ареста, а три месяца в камере предварительного заключения — не простая угроза, а вполне конкретная перспектива, которую я не мог себе позволить.

Я свернул с Литейного и пошел дворами. Надо было думать, чем заняться дальше, но в голове было пусто и гулко, как в той самой квартире номер десять до ремонта. Пенициллин рос сам по себе и денег пока не приносил. Зеленка была почти готова, но ее еще нужно было довести до ума. Да и куда с ней теперь?

Аграфена встретила меня у входа в дом. Стояла в дверях, скрестив руки на груди,

— Что случилось? — спросила она.

— Штраф за незаконную врачебную деятельность. Двадцать рублей. Наверное, еще легко отделался.

Графиня покачала головой

— Больше лечить не будете?

— Не буду. В следующий раз, если поймают, посадят в тюрьму.