Петербургский врач 2

Глава 16

…Двенадцать рублей тридцать копеек.

Я разложил монеты на столе по номиналу — отдельно рубли, отдельно полтинники, отдельно мелочь — и пересчитал еще раз. Двенадцать рублей тридцать копеек за четыре дня. Очень неплохо. Если так пойдет и дальше, выйдет около девяноста рублей в месяц, а это уже вполне приличный заработок для человека без диплома и рекомендательных писем.

Хотя можно рассчитывать на большее. И не без оснований.

За эти четыре дня я обслужил семнадцать вызовов. Работа по большей части была мелкая, рутинная: порезы, ушибы, растяжения, два бронхита, фурункул на шее у портного, размягчившийся ноготь, вросший в палец у сапожника, — я удалил его прямо на верстаке, под истошные вопли пациента и сочувственные охи его подмастерьев. Одна женщина с Лиговки вызвала меня к ребенку с коликами — обычное вздутие. Два раза перевязывал ожоги — оба фабричные, оба от невнимательности у станка. Был еще старик со стреляющей болью в пояснице — классический люмбаго, я прогрел ему спину утюгом через мокрое полотенце и показал жене, как делать это самой. Была молодая прачка с жестоким дерматитом на руках — я выписал ей цинковую мазь и велел работать в перчатках, хотя прекрасно понимал, что перчатки она покупать не станет. Был подмастерье из скобяной лавки, которому приятели жестко выбили передний зуб в пьяной драке — рану я промыл и обработал, но зуб вставлять обратно, понятное дело, не стал.

Платили немного. Где тридцать копеек, где полтинник, где рубль. Обеспеченные люди ко мне не обращались — одни рабочие, мастеровые, мелкие торговцы, их жены и дети. Люди, которым настоящий доктор не по карману, а в больницу идти — потерять целый день в очереди. Но четыре-пять вызовов в день при такой оплате — и набегает не так мало. Арифметика простая.

А главное — заработало сарафанное радио. Один из сегодняшних пациентов, извозчик с растянутым плечом, так прямо и сказал: мне вас посоветовали, мол, доктор толковый, руки правильные. Вот оно, лучшее объявление, которое не купишь ни за какие деньги. Человек вылечился, рассказал соседям, те — своим знакомым, и пошло. Дальше будет больше. Пока обо мне знают в двух-трех кварталах, но слух расползется.

Я ссыпал монеты в жестяную коробку из-под леденцов и убрал ее в ящик стола. Спрятал револьвер — тяжелый, неудобный, оттягивает карман, но без него я в темное время на улицу не выхожу. Пока, слава богу, полиция меня не останавливала. Хотя каждый раз, проходя мимо городового на перекрестке, я невольно напрягался.

За эти дни я не заметил за собой слежки. Ни подозрительных фигур в подворотнях, ни знакомых лиц, мелькающих дважды на одном маршруте. Это могло означать две вещи: либо Кудряш затаился после ареста своего хозяина, либо Татаринов его уже задержал. Хотелось бы верить во второе. Татаринов показался мне человеком дела — из тех, кто доводит начатое до конца. Но мог и забросить. Крупную рыбу, то есть Извекова с его дядей, он уже поймал. Газеты отписались, начальство довольно, повышение будет получено. А какой-то Кудряш — мелкая сошка, за него ни орденов, ни благодарностей. Меня это, признаться, не слишком устраивало. Но что я мог сделать? Только ждать. И носить с собой тяжеленный «Смит-Вессон».

Утром, за завтраком у Графини, она снова завела разговор о квартире.

— Вадим Александрович, — сказала она, не отходя от плиты, — вы когда переезжать-то собираетесь? Десятая давно готова. А двенадцатую я бы заселила — люди спрашивают.

— На этой неделе, Аграфена Тихоновна.

— Вы уж не тяните. Жилец хороший нашелся. А пустая комната — убыток.

Она была права. Квартира номер десять, бывшая «нехорошая», стояла готовая уже несколько дней. Никакой плесени. Всё то же, что и в моем нынешнем жилище, но места несравнимо больше. Пора обживаться.

Из старой квартиры я решил забрать только свой ледяной ящик-холодильник — деревянный короб со льдом и солью, в котором хранилась пенициллиновая мазь. Больше забирать, по правде говоря, было нечего. Узкая железная кровать, рассохшийся шкаф, шатающийся стол — всё это принадлежало дому и вполне годилось для нового жильца, если тот не слишком привередлив. Мои вещи — одежда, инструменты, аптечные запасы и лабораторная посуда — умещались в два узла и саквояж.

Но для новой квартиры требовалась мебель и обои. Голые стены с пятнами извести — это не жилье и тем более не место для приема больных. Если я хочу, чтобы пациенты мне доверяли, обстановка должна быть хотя бы скромно-приличной.

Я начал с обоев. В лавке на Невском нашел рулоны средней цены — не самые дешевые бумажные, которые размокнут от первой же сырости, но и не дорогие тисненые. Спокойный серо-голубой узор, неброский, без аляповатых цветочков. Такие подойдут и для жилой комнаты, и для помещения, в котором принимают больных. Я купил с небольшим запасом — лучше пусть останется, чем не хватит.

Клеить обои я поручил Тимофею и Егору — тем самым рабочим, которые занимались ремонтом. Они, как выяснилось, были на все руки мастера: и штукатурили, и белили, и столярничали, и обои клеили не хуже профессиональных обойщиков. За работу попросили рубль на двоих, что меня более чем устраивало. Люди проверенные, честные, не воруют, лишнего не берут. За два дня обои были наклеены ровно, без пузырей и складок. Комнаты сразу приобрели обжитой вид.

С мебелью пришлось побегать. Кровать я нашел быстро — простую железную, но покрепче и пошире моей прежней, — в лавке подержанных вещей на Лиговке. К ней купил новый тюфяк, набитый конским волосом, не соломой — я дал себе слово, что как только появятся деньги, первым делом обзаведусь нормальной постелью. Два стола нашлись там же: один письменный, с выдвижными ящиками, для кабинета, другой — обеденный, попроще. Четыре стула — крепкие, устойчивые.

А вот шкафы стали настоящей проблемой. Мне нужны были три: один платяной, для одежды и белья, и два для инструментов, лекарств, лабораторной посуды и прочего. Найти что-то приличное по разумной цене оказалось непросто. Дешевые шкафы разваливались от одного взгляда — фанерные стенки, косые дверцы, полки, которые провисали под собственным весом. Хорошие стоили безумных денег. Я обошел шесть лавок, два мебельных склада и толкучий рынок на Александровском, прежде чем нашел то, что искал: три крепких сосновых шкафа, бывших в употреблении, но добротных, с надежной фурнитурой и работающими замками. За них отдал десять рублей — самая крупная трата за все время.

Доставку я тоже поручил Тимофею и Егору. Они наняли ломового извозчика, и к обеду следующего дня вся мебель стояла в моей новой квартире. Я расставил ее так, как задумал: в ближней комнате — кровать и платяной шкаф, это жилая зона. Ледяной ящик перенес в чулан, туда же — лабораторную посуду и чашки с посевами пенициллина.

Закончив расстановку, я прошелся по комнате, оглядывая результат. Обои ровные, мебель на своих местах, из окна падает косой осенний свет. Пахнет свежим клеем и сосновой стружкой. Не хоромы, конечно, но после моей чердачной каморки — настоящий дворец. Тут и спать можно по-человечески, и больных принимать, не стыдясь убогости обстановки, и работать, не боясь, что кто-нибудь заглянет в чулан и увидит ряды склянок с зеленой плесенью.

В общем, жить стало лучше, жить стало веселее.

А в моей старой квартире, едва я успел ее покинуть, появился Игнат Скворцов, лет сорока. Титулярный советник, старший делопроизводитель в Архиве Департамента окладных сборов Министерства финансов. Невысокий, тщательно причесанный, тихий, скромный. Квартиры в Петербурге долго пустыми не остаются.

…Мысль о зеленке пришла мне не вдруг. Она вызревала давно! Пенициллин — вещь великая, но попробуй объясни это людям, которые видят перед собой молодого человека без диплома, предлагающего лечить гнойные раны дынной плесенью. Знахарство, шарлатанство, средневековье — вот что им сразу кажется. А мне нужен был продукт, от которого за версту разило бы химией, прогрессом, лабораторной строгостью. Продукт, который можно поставить на стол перед любым врачом — и он не поморщится.

Бриллиантовый зеленый. Анилиновый краситель, открытый еще в шестидесятых годах прошлого столетия. Синтетическое вещество с превосходными антисептическими свойствами, которые, впрочем, пока почти никто не использует по назначению. Красильщики тканей знают его давно, микробиологи применяют для окрашивания препаратов, а вот до хирургии и повседневной медицинской практики он еще толком не добрался. И совершенно напрасно.

Я перебирал в уме все, чем нынешние врачи обрабатывают раны, и с каждым сравнением зеленка выигрывала.

Сулема — двухлористая ртуть. Сильнейший антисептик, спору нет. Но ядовита чудовищно: достаточно проглотить четверть грамма, чтобы умереть. При обработке ран всасывается через поврежденные ткани, бьет по почкам, по кишечнику. При длительном применении ртуть накапливается в организме — стоматит, тремор, поражение нервной системы. А ведь сулему здесь назначают направо и налево, даже для спринцеваний.

Карболовая кислота — фенол. Листер совершил с ней переворот в хирургии, и за это ему низкий поклон, но карболка груба, как кувалда. Она прижигает живые ткани не хуже, чем убивает бактерий. Глубокий химический ожог, некроз краев раны, замедление заживления. Я сам велел обрабатывать карболкой стены в квартире номер десять — для кирпича она в самый раз. Но для живой плоти это варварство. При попадании в кровь возможны судороги и даже смерть. Хирурги мочат руки в карболовом растворе перед операциями и потом мучаются от дерматита, трещин и экземы. Графиня с ее руками — типичный пример (хотя она операции не делает, но все равно пусть остается примером, хм).

Йодная настойка. Хороша, ничего не скажу, — широкий спектр действия, быстрый эффект. Но жжет нестерпимо, сушит кожу, вызывает аллергические реакции у каждого десятого пациента. На открытую рану лить нельзя — коагулирует белки, образует струп, под которым гной продолжает копиться. Для поверхностных ссадин годится, для серьезной хирургии — нет.

А теперь — бриллиантовый зеленый. Водный или спиртовой раствор, один-два процента. Убивает золотистый стафилококк, стрептококк, дифтерийную палочку, некоторые грибы. Действует мягко: не прижигает ткани, не вызывает некроза, не всасывается в опасных количествах. Стимулирует грануляцию — то есть не просто не мешает заживлению, а помогает ему. Аллергические реакции редки. Дешев в производстве. Хранится долго. Не требует особых условий. И — вот что самое важное для моих целей — это чистая химия, синтетический продукт, детище лабораторной науки. Никакой плесени, никакого знахарства. Стеклянный пузырек с изумрудным раствором. Доктора любят такое.

Оставалась самая малость — приготовить подходящий для медицины раствор.

Я сел за стол и принялся составлять список необходимого. Основа всего — анилин. Точнее, сначала анилин, потом через ряд химических превращений — малахитовый зеленый, а из него — бриллиантовый зеленый. Но для домашнего производства существовал путь попроще. Бриллиантовый зеленый как краситель уже продавался в виде золотисто-зеленого порошка, и если удастся достать его в чистом виде, останется лишь растворить в нужной концентрации и разлить по склянкам.

Но не все так просто. Анилиновые красители, производимые сейчас фабричным способом, содержат массу примесей. Техническая продукция предназначена для окрашивания тканей, а не для нанесения на раны. Мышьяк, свинец, цинк — все это может присутствовать в товарном красителе как побочные следы производства. Мышьяк — особенно. Анилин получают из нитробензола, а нитробензол — из бензола, который в свою очередь гонят из каменноугольной смолы. На каждом этапе возможно загрязнение. Мышьяк попадает из серной кислоты, используемой при нитрации, — в технической серной кислоте его полно. Фабрикантам это безразлично: ткань выдержит. Рана — нет.

Значит, порошок нужно очищать. Метод, в сущности, несложен: многократная перекристаллизация из горячего этилового спирта. Растворить краситель в кипящем спирте, отфильтровать нерастворимый осадок с большей частью тяжелых примесей, медленно охладить раствор. Чистый бриллиантовый зеленый выпадет красивыми кристаллами, а основная масса загрязнений останется в растворе. Повторить два-три раза — и можно получить продукт вполне фармацевтического качества.

Для этого мне требовались: сам порошок бриллиантового зеленого, этиловый спирт достаточной чистоты, дистиллированная вода, стеклянная посуда для нагревания и фильтрации, воронка, фильтровальная бумага, точные аптекарские весы и спиртовая горелка. Плюс запас склянок с притертыми пробками для хранения готового раствора.

Задача осложнялась тем, что мне необходимо было держать всю эту кухню в тайне. Не от полиции даже — от соседей и других «мирных жителей». Петербург 1904 года жил в постоянном страхе перед бомбистами. Любая домашняя лаборатория, любой подозрительный запах химикатов, любой непонятный прибор — и добрые люди побегут к околоточному. А уж если увидят спиртовую горелку, колбы и стеклянные трубки, я окажусь в участке быстрее, чем успею произнести слово «антисептик». Времена такие: где химия, там скорее всего бомба.

Второй комнатой, в которой я только что закончил ремонт, следовало распорядиться с умом. Она будет кабинетом для приема больных. А вот чулан с окном, с плотной дверью — место для лаборатории. Но снаружи это должно выглядеть как обычная кладовка. Никаких приборов на открытых полках, никакого химического запаха из-под двери. Разве что пенициллин оттуда надо будет перенести, неправильно я его в кладовку первоначально определил.

Я составил список покупок, разложив их по нескольким адресам, чтобы ни в одном месте мой заказ не показался подозрительным.

Утром, наскоро позавтракав у Графини, я вышел на Суворовский. Саквояж оставил дома — сегодня мне предстояло не лечить, а покупать.

Первым делом — аптека Келера на Литейном. Приличное заведение с хорошим ассортиментом. Аптекарский помощник — молодой немец с напомаженными усами — встретил меня профессиональной улыбкой.

— Мне нужен спирт этиловый ректификованный, фунт. Дистиллированная вода, два штофа. Фильтровальная бумага, двадцать листов. Воронка стеклянная. И весы ручные аптекарские с разновесом до золотника.

Немец записывал, не задавая вопросов. Аптеки привыкли к странным заказам — фотографы, аптекари-любители, дамы, варящие мыло. Я заплатил, забрал покупки и вышел.

Вторая точка — москательная лавка Петрова в Графском переулке. Тут я купил полфунта порошка бриллиантового зеленого. Приказчик, пожилой мужчина в засаленном фартуке, извлек из-под прилавка жестяную банку с яркой этикеткой немецкой фирмы. Я открыл крышку и посмотрел: мелкий золотисто-зеленый порошок с характерным металлическим блеском. На вид — превосходного качества. На деле — я точно знал, что в этом красивом порошке может быть все что угодно.

— А чистого, для медицинских целей, нету? Не приходили лекаря? — спросил я на всякий случай. Вдруг кто-то уже начал его использовать так, а я об этом не знаю.

Приказчик посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Для медицинских? Это ж краситель. Для ткани.

— Хорошо, — кивнул я.

В скобяной лавке на Невском я приобрел спиртовую горелку, медную сетку-рассекатель для равномерного нагрева и набор стеклянных банок с притертыми крышками — якобы для хранения варенья. Продавец не удивился. Банки для варенья — вещь в хозяйстве нужная.

Последняя остановка — стекольная лавка у Сенного. Здесь я нашел то, что искал: круглодонную колбу, две конические склянки с горлышком и стеклянную палочку для размешивания. Продавец — хмурый старик в кожаном фартуке — покрутил колбу в руках.

— Для ученья берете?

— Для ученья, — подтвердил я.

— Студент, стало быть.

— Стало быть.

Чулан был большим. Кирпичные стены, недавно побеленные, еще пахли сыростью. Под самым потолком узкое оконце, забитое фанерной планкой. Я подцепил планку ножом, расшатал, выдернул гвозди. За фанерой оказалось мутное стеклышко в рассохшейся раме, выходившее в вентиляционный колодец. Стекло не открывалось — петли приржавели намертво. Я подналег, рама скрипнула и подалась. Потянуло сыроватым сквозняком. Для лаборатории — почти идеально: снаружи оконце не разглядишь, оно выходит в глухой колодец между стенами, а тяга, хоть и небольшая, обеспечит вытяжку паров спирта. Без этого работать с горелкой в закрытом помещении было бы безумием — пары спирта рядом с открытым пламенем, и вот тебе пожар. Или взрыв. Или то и другое одновременно.

Я принялся обустраивать пространство. На стену прибил широкую полку из доски. На полку поставил колбу, склянки, воронку, весы. Спиртовую горелку — на кирпич прямо под оконцем, чтобы пары уходили наружу. Медную сетку-рассекатель — рядом. Порошок бриллиантового зеленого в жестяной банке — тоже на полку. Спирт и дистиллированную воду — в дальний угол, подальше от горелки.

Снаружи чулан выглядел безобидно. Дверь я закрыл и задвинул снаружи старым стулом, на котором бросил тряпку и щетку — будто кладовка для уборочного инвентаря. Если кто-то заглянет в приемную, он увидит пустую комнату с обклеенными обоями стенами, столом и двумя стульями для больных. Ничего подозрительного.

Первую перекристаллизацию я решил провести сегодня же, пока нет вызовов. Терять время было глупо.

Я распахнул оконце, еще раз убедился, что тяга есть — пламя спички потянулось к проему, — и приступил к работе. Отмерил на весах два золотника порошка бриллиантового зеленого и ссыпал в колбу. Залил четырьмя унциями спирта. Зажег горелку, поставил колбу на сетку-рассекатель и начал медленно нагревать, осторожно покачивая колбу за горлышко. Порошок растворялся постепенно, окрашивая спирт в густой изумрудный цвет. Когда раствор задышал первыми пузырьками, я снял колбу с огня. Нерастворимый осадок — мелкая серая взвесь — остался на дне.

Горячий раствор я перелил через воронку с фильтровальной бумагой в чистую склянку. На бумаге осталась грязная серая пленка — вот они, примеси. Мышьяк, свинец, бог знает что еще. Фильтрат — прозрачный, ярко-зеленый, красивый, как жидкий изумруд.

Теперь нужно было дать раствору остыть медленно, чтобы кристаллы выпали крупными и чистыми. Я обернул склянку тряпкой для теплоизоляции и поставил в угол. К утру на дне должны образоваться кристаллы, которые можно будет собрать и растворить заново.

Я загасил горелку, убедился, что ничего не тлеет, оставил оконце приоткрытым для проветривания и вышел в приемную. Руки у меня были в зеленых пятнах. Краситель въелся в кожу. Я потер их спиртом, потом мыльной водой — без толку. Пятна лишь слегка побледнели.

— Батюшки, — сказала Графиня, увидев мои руки. — Это что ж такое?

— Чернила, — сказал я. — Пролил по неловкости.

— Зеленые, — констатировала она с подозрением. — Где это нынче пишут зелеными?

— Бывают и зеленые. Купил по дешевке.

Графиня недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Поставила передо мной тарелку и замолчала. Я ел, глядя на свои пальцы, и думал о том, что завтра придется повторить перекристаллизацию, а послезавтра — еще раз. Три цикла очистки дадут продукт, которым можно будет обрабатывать раны без опасения отравить пациента.

А потом — развести кристаллы в двухпроцентном водном растворе, разлить по склянкам и даже наклеить аккуратные этикетки. Как действовать дальше пока не знаю, но что-нибудь придумаю.