Петербургский врач 2

Глава 13

…Я постучал в знакомую дверь и, не дожидаясь ответа, открыл.

Лыков был в кабинете не один. Напротив него, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула с видом человека, который чувствует себя свободно в любом кабинете, расположился незнакомец. Лет тридцати пяти, не больше. Черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Лицо подвижное, с острыми скулами и узким подбородком, который придавал ему что-то лисье. Глаза темные, щегольские тонкие усики.

Одет он был хорошо: темно-синий сюртук сидел безупречно, крахмальный воротничок слепил белизной, на жилетке поблескивала тонкая золотая цепочка часов.

— А вот и наш герой, — сказал Лыков, поднимаясь. — Вадим Александрович, позвольте представить: надворный советник Татаринов, чиновник для особых поручений при сыскной полиции.

Татаринов встал и протянул руку.

— Очень рад, — с каким-то насмешливым артистизмом произнес он. — Как я понимаю, вы герой дважды — спасли человека и его семью от бомбы, а теперь хотите помочь городу стать чуточку лучше и справедливей.

Я пожал плечами и промолчал.

Надворный советник — седьмой класс Табели о рангах, в военном эквиваленте подполковник. В тридцать с небольшим лет! Это означало потомственное дворянство и право на обращение «Ваше высокоблагородие». Карьера стремительная, и в сыскной полиции такие наверняка на пустом месте не делаются. И должность! Не унтер-офицер, а явно повыше. И полномочий побольше. Но мне такой человек и нужен. Лыков — следователь, мой вопрос не в его компетенции, вот он передал меня «специалисту». Посмотрим, что еще остается.

— Ну-с, — Татаринов вдруг взял меня под локоть с непринужденностью старого знакомого, — давайте не будем надоедать господину следователю. Я, подозреваю, уже это с успехом проделал. Час у него тут сижу, бесцеремонно пользуясь его гостеприимством и отвлекаю от работы разговорами.

Он повернулся к Лыкову и рассмеялся.

— Он преувеличивает, — с улыбкой сказал Лыков. — Вадим Александрович, вы можете быть с Дмитрием Алексеевичем совершенно откровенны. Он в курсе дела.

Татаринов уже вел меня к двери.

— Пойдемте пообедаем, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Я угощаю.

— Благодарю, но я не голоден. Только что пообедал.

— Тогда просто перекусим. Под разговор всегда лучше что-нибудь жевать, это располагает к размышлению. Научный факт.

Научным фактом это, разумеется, не являлось, но спорить с Татариновым было бесполезно. Он уже шагал по коридору, увлекая меня за собой, и пристав у входа проводил нас почтительным кивком.

На улице Татаринов огляделся, втянул сырой осенний воздух и решительно свернул направо.

— Тут на Литейном есть заведение, «Медведь» называется, — слыхали? Нет, пожалуй, туда идти далековато. Пойдемте лучше в «Вену». Кухня приличная, публика тихая, и подслушивать никто не станет.

И мы отправились в «Вену». Татаринов шел быстро, пружинисто, то и дело вертя головой по сторонам. По дороге он успел спросить, давно ли я в Петербурге, где живу, и заметить, что Суворовский — место паршивое, сырое, но зато дешевое. Все это он произнес легко, мимоходом, не требуя ответа.

Ресторан «Вена» оказался заведением средней руки, но вполне приличным. Невысокие потолки, темные деревянные панели. Татаринов без колебаний прошел к угловому столику у окна, откуда просматривался весь зал, и жестом подозвал официанта.

— Нам расстегаи с визигой, — начал он, не заглядывая в карту. — Телятину с грибами, салат из редьки, графинчик водки и чаю потом. Вадим Александрович, что пить будете?

— Чай.

— Чаю побольше, — повторил Татаринов официанту, — и к нему пирожков с капустой, будьте любезны.

Официант исчез. Татаринов положил локти на стол, переплел пальцы и посмотрел на меня прямо, без улыбки. Лицо его разом переменилось.

— Ну-с, Вадим Александрович. Петр Андреевич мне кое-что поведал, но мне хотелось бы знать всё из первых рук и досконально. Начните с самого начала, пожалуйста. Как вы оказались у Извекова и что там происходило.

Я рассказал. С самого начала, как и просил Татаринов. Про службу секретарем, про методы Извекова — бессмысленные микстуры для богатых пациентов, опасные назначения, грубость с подчиненными и елейную вежливость с теми, кто платил. Про Кудряша и его повадки. Про увольнение с угрозой перекрыть мне дорогу в медицину. Про то, что эта угроза оказалась не пустыми словами: через дядю, вице-директора Департамента МВД, Извеков добился рассылки предписания по медицинским учреждениям, объявив меня «политически неблагонадежным». Про нападение троих бандитов в переулке по приказу Кудряша.

Татаринов слушал, не перебивая. Только когда принесли расстегаи, он кивнул официанту и предложил мне продолжить во время еды.

Потом я перешел к истории Клюева. Торговец знал Извекова с детства. Его сын мечтал стать врачом, и отец заплатил доктору полторы тысячи рублей за содействие при поступлении в Военно-медицинскую академию. Юношу завалили на экзамене. Извеков отказался возвращать деньги. Клюев, человек осторожный, в свое время заставил доктора написать расписку о получении средств. Но вскоре на торговца напали, расписку выкрали. А потом Извеков с издевательской ухмылкой показал Клюеву украденный документ в своем кабинете.

— А дальше? — спросил Татаринов.

— Дальше Клюева вышвырнули на улицу. Заявлять он не стал — считает, что бессмысленно.

— И расписка?

— Лежит у Извекова в столе. Он уверен в своей безнаказанности. Не уничтожил.

— Вы это знаете наверняка?

— Наверняка.

Татаринов не стал спрашивать, откуда мне это известно. Видимо, Лыков его предупредил. Он наконец взялся за расстегай, откусил, прожевал, промокнул губы салфеткой.

— Содержание расписки хорошо помните?

— Да.

И я дословно передал ему содержание записки. В таких делах, как я знал, одно слово может повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов.

— Прекрасно, — всплеснул руками Татаринов. — Просто прекрасно. Если Клюев напишет заявление, мы тут же пойдем с обыском к вашему доктору. И если эта записка на месте — дело сделано.

— Я не уверен, что Клюев напишет заявление.

— И почему же?

— Он считает, что Извеков за деньги порешает любой вопрос с полицией. Тем более при его дяде. Вице-директор Департамента МВД — не мелкий чин.

Татаринов отложил вилку. На его лице промелькнуло странное выражение — не досада, а скорее азарт. Так выглядит человек, которому бросили вызов, и это ему понравилось.

— Да, — насмешливо сказал он, — случается проблема. Но мы ее решим. У нас для этого есть один специфический метод, который еще никогда не отказывал.

Дальше он объяснять не стал.

— А теперь, — Татаринов хлопнул ладонью по столу, — не будем терять времени!

Он подозвал официанта и расплатился за двоих. Я потянулся к кошельку, но Татаринов остановил мой жест.

— Бросьте.

На улице он вскинул руку, подзывая извозчика. Пролетка подкатила почти мгновенно — в этой части города они дежурили на каждом углу.

— Офицерская улица, дом два, — скомандовал Татаринов, забираясь на сиденье. — Сыскное отделение. Гони побыстрее, любезный, плачу за скорость.

Извозчик щелкнул вожжами, и мы понеслись. Татаринов молчал, глядя на проплывающие мимо фасады, и только пальцы его правой руки выстукивали по колену какой-то нервный, нетерпеливый ритм.

Через четверть часа пролетка остановилась у массивного здания с казенным фасадом. Татаринов спрыгнул на мостовую.

— Подождите, Вадим Александрович. Буквально пару минут.

Он взбежал по ступеням и скрылся за тяжелой дверью. Я остался стоять на тротуаре, Прохожие шли мимо, не обращая на меня внимания. Мимо прогрохотала телега, нагруженная бочками.

Прошло минуты три, может, четыре. Потом из ворот выехали две коляски, одна за другой. В первой сидели двое мужчин в штатском — крепкие, немолодые, постарше Татаринова. Полицейские, никаких сомнений. Во второй сидел Татаринов. Коляска поравнялась со мной, и он перегнулся через борт.

— Вадим Александрович, садитесь. Быстрее, пожалуйста.

Я забрался в коляску. Татаринов хлопнул кучера по плечу, и обе коляски тронулись разом.

— Куда мы едем? — спросил я.

Татаринов повернулся ко мне и загадочно улыбнулся.

— Не волнуйтесь, Вадим Александрович. Сейчас увидите.

Коляски свернули на Миллионную. Я невольно вытянул шею — даже в сумерках улица производила впечатление. Тяжелые фасады в три-четыре этажа, лепнина, кариатиды, чугунные решетки балконов. Здесь другое, чем на Литейном у Извекова. Здесь старые деньги, родовые, те, что передаются вместе с фамильным серебром и портретами предков в золоченых рамах.

Татаринов постучал по крыше экипажа, и кучер остановился у дома с массивным гранитным крыльцом. Чиновник легко спрыгнул на мостовую, одернул пальто. К нему подошли двое из другой коляски.

— Ждите здесь, — бросил мне Татаринов. — Мы быстро.

Они и один из подошедших поднялись по ступеням и исчезли за парадной дверью. Я остался на улице со вторым полицейским.

Прошло минут пять. Потом семь. Я уже начал думать, что план, каков бы он ни был, дал сбой, когда парадная дверь отворилась.

Первым вышел Татаринов. За ним — агент. А между ними, неторопливо и с достоинством, ступал пожилой мужчина в полной генеральской форме. С саблей на боку.

С ума сойти.

Я мысленно ахнул и подался вперед, чтобы лучше разглядеть. За последние недели я научился хотя бы приблизительно разбираться в мундирах, погонах и знаках различия — жизнь в столице империи к этому располагала. Темно-синий, почти черный мундир с голубыми кантами. Золотые генеральские погоны с двумя крупными звездами. Золотое шитье на воротнике и обшлагах. На груди — несколько крестов: я различил красную эмаль Анны, белую Станислава, а рядом с ними, кажется, Владимира. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. Того самого корпуса, что вел политические дела, курировал охранные отделения и имел самые тесные связи с розыском.

Генерал шел медленно. Не потому что не мог быстрее — походка у него была твердая, уверенная, — а потому что привык так. Привык, чтобы ждали. Лет ему было за шестьдесят, но спину он держал прямо, подбородок чуть приподнят. Седые бакенбарды аккуратно подстрижены, лицо суховатое, властное, с глубокими складками у рта. Сабля мерно покачивалась при каждом шаге. Но по лицу видно — выпить может. Не алкоголик, однако рюмашечка (или несколько их) — постоянный спутник последнее время.

Теперь я все понял. Понял, что имел в виду Татаринов, когда с уверенной ухмылкой говорил в ресторане, что у них есть «надежный метод уговоров». Вот он, этот метод. Шестьдесят с лишним лет, ордена, генеральские погоны и сабля. Привезти к перепуганному Клюеву настоящего генерала жандармерии, чтобы тот увидел: за ним стоит не просто полиция, а сила такого уровня, о котором мелкий торговец мануфактурой и мечтать не смел. Показать, что дело серьезное, что Извековы — не самые страшные люди в этом городе. А о том, что генерал, наверное, давно в отставке и никакой реальной власти не имеет, можно и умолчать.

Генерал сел во вторую коляску. Татаринов устроился рядом со мной и хлопнул по борту.

— Трогай. Графский переулок, дом 7

Коляска качнулась и покатила. Я дождался, пока мы отъедем от дома, и повернулся к Татаринову. Не сдержал улыбки.

— Я, кажется, все понял.

Татаринов посмотрел на меня с одобрением.

— Вы очень неглупый человек, Вадим Александрович.

— Как зовут генерала? — спросил я негромко. — И давно ли он в отставке?

— Михаил Петрович Ершов, — ответил Татаринов так же тихо, чуть наклонившись ко мне. — Пять лет как вышел. Но при Клюеве — ни слова об этом.

Я коротко рассмеялся.

— Конечно.

— Михаил Петрович нам иногда помогает, — продолжал Татаринов, понизив голос.

— Дома сидеть скучно, только водку пить. А так он человек неплохой. И, что удивительно, достаточно простой в общении. Даже пока служил, начальственной спеси было немного, а как ушел в отставку, так и вовсе стал приятным в общении. Совершенно не чурается таких вот спектаклей. Мы на подобные дела берем казенные средства, по приказам положено отблагодарить, но Михаил Петрович неизменно возвращает деньги. Говорит, что помогает не за деньги, а по долгу гражданина.

Татаринов хмыкнул. На его лице мелькнуло озорное выражение.

— Одна беда. Если к нему прийти, когда он выпивши, а выпивши он частенько, просто так не отпустит. Будешь сидеть у него часами и слушать речи о жизни, о стране, о мировом устройстве, о том, что раньше было лучше. Часа на три, не меньше. Я однажды так попал — думал, до утра не выберусь.

Коляски катили по вечернему Петербургу, мимо фонарей, мимо конок и извозчиков. Генерал, как я заметил, дремал, покачиваясь на ухабах.

Мы подъехали к Графскому переулку.

— Приехали, ваше превосходительство, — почтительно сказал Татаринов, подойдя к его коляске.

На склад мы вошли все вместе — генерал впереди, за ним Татаринов, двое агентов по бокам, я чуть позади.

Клюев стоял за своей конторкой, перебирая какие-то накладные. Увидев процессию, он поднял голову и замер. Рука с бумагами повисла в воздухе. Взгляд его скользнул по полицейским, уперся в генеральские погоны, ордена, саблю — и лицо торговца стало таким, словно к нему в склад вошел сам государь император в сопровождении свиты.

— Это… — начал он и осекся. — Позвольте…

— Илья Семенович Клюев? — произнес генерал.

Голос у него оказался густой, хорошо поставленный. Ну а чего, в принципе, ожидать!

Клюев судорожно кивнул.

— Илья Семенович, — продолжал генерал, делая два неторопливых шага к конторке, — я приехал к вам лично, ввиду особой важности дела.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Клюев не дышал. Глаза его бегали от генерала к полицейским и обратно, пот выступил на залысинах, и он машинально провел ладонью по лбу.

— Нам известно, — генерал слегка понизил голос, — о преступных действиях доктора Извекова в отношении вас. О мошенничестве, хищении документа и физическом насилии. Это дело взято под контроль.

Татаринов стоял чуть позади генерала и с подобострастием смотрел на него. Спектакль был разыгран безупречно. Особенно Татаринов. С его артистизмом ему впору было бросить сыск и идти на сцену.

— Ваше превосходительство, — выдавил Клюев, и голос у него сел, — я не понимаю… Я ведь никому…

— Именно поэтому я здесь, — перебил Ершов. — Мне нужно ваше заявление. Официальное, письменное. Без него закон бессилен, какие бы сведения мы ни имели.

— Но Извеков… У него дядя… — Клюев запнулся. — Они же…

— Илья Семенович, — генерал чуть подался вперед, и ордена на его груди тускло блеснули, — я даю вам свое слово. Дело будет доведено до конца. Извеков не заставит его закрыть. Ни он, ни его дядя. Вы находитесь под полным контролем и защитой.

Клюев сглотнул. Посмотрел еще раз на генеральские погоны. На саблю. На кресты.

— Я понял, — сказал он хрипло. — Я напишу. Я все напишу.

Мы погрузились в коляски. Клюев ехал с генералом и Татариновым, сжимая на коленях потертый картуз. Я сел во вторую коляску с агентами.

Напротив Суворовского мы остановились.

Татаринов вышел из коляски и подошел ко мне.

— Вадим Александрович, — он протянул мне руку на прощанье, — читайте газеты. В ближайшее время там появятся интересные сообщения.

— Благодарю вас, — ответил я.

Татаринов усмехнулся, приподнял шляпу, сунул мне свою визитку со словами «вдруг пригодится» и вернулся в коляску. Экипаж дернулся и покатил в вечернюю темноту, растворившись за поворотом.

…На следующий день я купил газету у мальчишки-разносчика на углу Суворовского. «Биржевые ведомости», утренний выпуск, еще пахнущий типографской краской. Сунул разносчику копейку, развернул лист прямо на ходу.

Заметка пряталась на третьей полосе, в разделе городской хроники, набранная мелким шрифтом между сообщением о пожаре на Выборгской стороне и объявлением о благотворительном базаре. Я пробежал глазами первые строки и остановился.

«В ночь на вчерашний день в квартире одного из известных столичных врачей, г-на И. А. С., проживающего на Литейном проспекте, произведён был внезапный обыск по распоряжению следственных властей. По свидетельству очевидцев, полицейские чины прибыли к дому около полуночи и оставались в квартире врача продолжительное время. В ходе следственных действий изъяты были различные бумаги и частная переписка.»

Я перечитал абзац дважды. И. А. С. — только инициалы, как водится в подобных публикациях, но спутать невозможно. Литейный проспект. Известный столичный врач. Кому надо, тот поймет.

«По сведениям, циркулирующим в осведомлённых кругах, среди обнаруженных документов находится расписка о получении значительной денежной суммы, выданная якобы в связи с хлопотами по устройству одного лица в высшее учебное заведение.»

Вот она, расписка Клюева. Полторы тысячи рублей за устройство сына в Военно-медицинскую академию. Тот самый документ, который я видел в ящике извековского стола, — теперь он лежал где-нибудь на столе следователя, подшитый к делу и пронумерованный.

«По окончании обыска доктор был препровождён в управление для дачи объяснений. В настоящее время, как передают из источников, близких к следствию, решается вопрос о дальнейшем ходе дела и о применении к врачу меры пресечения — заключения под стражу либо взятия под подписку о неотлучке.»

Я присвистнул. Татаринов не стал медлить. Ни единого дня. Хотя это, конечно, не он решил. Отмашка пришла с самого верха. Татаринов — фигура значительная, но на извековского дядю сам он напасть не мог.

Последние строки я дочитывал уже медленно, вникая в каждое слово: «Не без интереса отмечается и то обстоятельство, что имя г-на И. в последнее время упоминалось в связи с кругами, занимающими заметное положение в столичной общественной жизни.»

А это уже намек на дядю, вице-директора Департамента. Газета, разумеется, не называла должности и фамилии, но намек был прозрачен для любого, кто хоть немного знал петербургскую кухню. «Развитие настоящего дела может принять характер, выходящий за пределы частного спора» — вот так, обтекаемо, но с отчетливым запахом большого скандала.

Я сложил газету, сунул ее в карман сюртука и зашагал к Литейному.

Дорога заняла немного времени. Утро было серым, промозглым, с мелкой моросью, которая почти неподвижно висела в воздухе. Литейный проспект жил обычной жизнью — грохотали извозчичьи пролетки, торопились прохожие, из булочной выходили люди. Никаких следов ночного переполоха. Дом сорок шесть выглядел как всегда — массивный, равнодушный, с чистыми холодными окнами.

Дворника я заметил у ворот. Он подметал тротуар, лениво двигая метлой

— Доброе утро, — сказал я, подходя. — Что случилось-то? Я мимо шел, гляжу — в газетах пишут про обыск на Литейном…

Дворник перестал мести.

— А, Вадим Александрович. Так вы разве не слыхали? Ночью-то что было! Пришли, стало быть, полицейские в полночь, — он понизил голос, хотя рядом никого не было. — Дверь сломали. Человек восемь, а может, и больше. Обе квартиры перерыли — и приемную, и жилую. Ящики повытаскивали, бумаги ворохами на пол, шкафы пооткрывали. Алексей Сергеевич кричал поначалу, грозился, потом притих.

— А нашли что-нибудь? — спросил я.

Дворник развел руками.

— Расписку какую-то нашли, бумагу. Алексей Сергеевич, как увидел, побелел весь. Сперва говорил — не мое, не мой почерк. Потом, значит, сказал, что написал ее в шутку, мол, баловство, пустяки. А у самого руки тряслись, за сердце держался. — Он покачал головой. — Увезли его потом. В полицию, надо думать. До сих пор не вернулся.

— Да, — сказал я. — Дела.

— Кто его знает, чем это все закончится, — дворник снова взялся за метлу, но мести не стал, а просто стоял, опершись на черенок. — Может, дядя его выручит. Дядя-то у него — ого-го. А может, и не выручит. Времена нынче такие — сегодня ты наверху, а завтра… — Он не договорил и махнул рукой.

Я кивнул, попрощался и двинулся домой.

…Кудряша я увидел, когда уже выходил со двора. Он стоял у стены, чуть в стороне от ворот, засунув руки в карманы темного пиджака. Он смотрел на меня, и я смотрел на него. Ни он, ни я не произнесли ни слова. Секунда, две, три. Потом я прошел мимо и вышел на Литейный.

Похоже, эта история еще не закончена.

Затем я вернулся на Суворовский. Во дворе оказалось непривычно многолюдно. Аграфена, Николай, жена купца Смородина Варвара.

На ящике сидел Федор. Старик был белый как мел, даже борода, казалось, посерела сильнее обычного. Правая рука висела вдоль тела как-то неправильно — плечо выпирало вперед, а локоть был отведен от туловища и полусогнут, и дворник придерживал его здоровой рукой. Из-под распахнутой шинели виднелась промокшая от пота рубаха.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Да вот, руку повредил, — ответила Аграфена, скрестив руки на груди. — Дрова перетаскивал, поскользнулся, упал на руку. Третий час сидит, стонет.

Федор поднял на меня глаза, в которых стоял мутный, животный страх.

— Беда, — прохрипел он. — Рука-то… не шевелится. Будто чужая.

Я присел перед ним на корточки. Даже без пальпации картина была ясная. Характерная поза руки — отведение и наружная ротация, деформация контура плеча, уплощенная дельтовидная мышца вместо привычной округлости. Головка плечевой кости немного торчала под кожей, как камень в мешке.

Я провел пальцами по дельтовидной области. Так и есть — суставная впадина пуста, головка сместилась вперед и вниз. Классический передний вывих. Пульс на лучевой артерии прощупывался, пальцы шевелились — значит, сосуды и нервы целы. Это хорошо.

— Плечо вывихнуто, — сказал я. — Нужно вправлять.

— Это к доктору надо, — вмешался Николай. — В больницу. Там, знаете ли, вправляют. Я сам видел, как фельдшер одному солдату…

Он осекся, видимо, вспомнив, чем кончилось то вправление.

— Больница далеко, — сказала Аграфена.

— Дело не в расстоянии, — сказал я. — Чем дольше ждать, тем сильнее мышцы спазмируются. Через несколько часов вправить без наркоза будет почти невозможно.

Федор побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж.

— Я вправлю, — сказал я. — Прямо здесь.

— Ой, — пробормотала Варвара и попятилась.

— Это больно? — спросил Федор, и голос его дрогнул.

— Нет. Если сделать правильно — не больно.

Он посмотрел на меня с ужасом. Не доверял моим словам. Понять его было можно.

Всякий, кто знал, как в эти времена вправляют плечи, должен приходить от этого в ужас. Врач клал пациента на пол, упирался пяткой ему в подмышку и тянул за руку изо всех сил, преодолевая мышечный спазм грубой тягой. Хруст, вопль, иногда — разрыв капсулы сустава или повреждение нерва.

— Мне нужен стул, — сказал я. — Обычный стул со спинкой.

Аграфена молча ушла и через минуту вернулась с тяжелым деревянным стулом из кухни.

— Федор, — сказал я. — Сейчас сядешь на стул. Я возьму твою руку. Буду двигать ее медленно. Ты не должен сопротивляться. Единственная задача — расслабиться. Расслабить плечо, руку, спину. Думай о чем угодно. Если станет больно — скажешь. Понятно?

— Понятно, — сказал Федор севшим голосом.

Я помог ему пересесть на стул. Старик двигался осторожно, со страхом. Когда он наконец устроился, я встал сбоку — справа, со стороны поврежденной руки.

— Начинаю. Дыши ровно.

Я взял его правую кисть обеими руками и очень медленно начал сгибать руку в локте. Федор напрягся.

— Расслабь руку. Не помогай мне и не мешай. Просто пусть рука будет тяжелая.

Он выдохнул, и я почувствовал, как его мышцы чуть отпустили. Я довел сгибание до прямого угла в локтевом суставе и остановился. Подождал. Дал тканям привыкнуть к новому положению. Торопиться нельзя — весь смысл метода состоял в том, чтобы не бороться с мышцами, а обмануть их, убедить, что опасности нет. Спазм — это защитная реакция, и грубой силой с ним лучше не бороться.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я подниму твою руку. Медленно.

Я начал плавно отводить его предплечье кнаружи, одновременно поддерживая локоть. Движение было мягким — несколько градусов, пауза, снова несколько градусов. Федор дышал тяжело, но молчал. Стояла тишина.

— Дыши спокойнее, — напомнил я.

Я продолжал наружную ротацию, следя за его лицом. Мышцы постепенно расслаблялись под моими руками, уступая миллиметр за миллиметром. Я довел предплечье почти до горизонтали, ощущая пальцами, как головка плечевой кости медленно и нехотя ползет к суставной впадине.

И тогда я сделал последнее движение — мягко поднял его локоть вверх и чуть вперед, одновременно продолжая ротацию.

Щелчок.

Тихий, негромкий, как щелчок пальцами. Головка встала на место. Я почувствовал это руками — упругое движение кости, вошедшей в свое гнездо.

Федор вздрогнул и уставился на свою руку.

— Все, — сказал я. — Готово. Как новенький.

— Как… все? — он моргнул. — Я ж знаю, как плечи вправляют…

— Уже закончил. Попробуй пошевелить пальцами.

Он пошевелил. Потом осторожно согнул руку в локте. Потом повернул голову и посмотрел на свое плечо.

— Матерь Божья, — сказал Николай.

Федор поднял руку на уровень груди.

— Не болит, — сказал он с таким удивлением, словно впервые в жизни произносил эти слова. — Вадим Александрович, не болит!

— Будет побаливать, — предупредил я. — Дня три-четыре. Руку не поднимай выше плеча, тяжести не таскай неделю. Лучше подвязать на косынку, чтоб не забывалось.

— Как же это? — Аграфена смотрела на меня, сложив руки на животе. — Даже не крикнул ни разу. Это какая-то неправильная медицина…

И резко замолчала. Поняла, что ляпнула что-то лишнее.

Федор встал со стула, придерживая правую руку на весу. Постоял, словно не веря, что это уже конец.

— Спасибо вам, — сказал он глухо. — Я ведь думал — в больницу повезут, там ломать станут…

— Не за что, Федор.

Похоже, наладились у меня отношения с Федором. Очень уж благодарное у него лицо.

Я пошел к лестнице. На втором этаже меня догнал голос Николая.

— Вадим!

Я обернулся. Старый прапорщик стоял пролетом ниже, задрав голову.

— Я видел в госпитале, как вывихи вправляли — стены тряслись от крика. А ты… Где тебя этому учили?

— К Извекову приходил врач из Китая, показывал этот метод, — ответил я, не моргнув глазом.