Пламенев. Книга II

Глава 11

Две недели ушли на медленное, осторожное продвижение к Мильску и на то, чтобы научить Вирра охотиться по-настоящему. Не то чтобы он совсем не умел: врожденные инстинкты в нем бушевали сильнее, чем в любом лесном звере. Но он был все еще щенком, пусть и размером уже с крупную дворовую собаку, и ему катастрофически не хватало терпения и дисциплины.

Первые несколько дней просто брал его с собой, выслеживая зайца-беляка в уцелевших после пожара чащобах или проворного кронта у ручья. Вирр носился вокруг, шуршал листвой, громко сопел и пугал добычу еще до того, как я мог сделать бросок камня.

А когда я наконец добывал зверька, он с рычанием и жадностью набрасывался на еще теплую, дымящуюся плоть, отрывая куски и заглатывая их почти целиком.

Он учился, впрочем, с пугающей скоростью. Уже через несколько дней неудач волчонок усвоил первый урок: понял, что нужно замирать, припав к земле, и не издавать ни звука, когда я замираю.

Его ум был острее, чем у любого обычного животного. Он не просто слепо следовал инстинкту, а наблюдал, делал выводы, пробовал.

Свою кровь я больше не давал ему ни в каком виде. Первые дни после того, как мы покинули логово, он капризничал. Подходил, тыкался холодным носом в давно зажившее запястье, издавал тонкий, требовательный скулеж, а потом, когда понимал, что ничего не получит, начинал глухо рычать, скаля мелкие, острые зубы.

Один раз, когда я отвернулся, разделывая кронта, он даже щелкнул зубами в воздухе в сантиметре от моей руки. Я тут же, не думая, схватил его за складку кожи на холке, прижал всем весом к земле и придержал там.

Он вырывался, упираясь мощными лапами, рычал уже по-настоящему, но сила моей хватки была ему не по зубам. Мы так лежали минуту, может, две, пока его тело не обмякло и сопротивление не сменилось покорностью. Я отпустил его, несильно шлепнув по крупу.

— Нет, — сказал твердо, глядя ему прямо в глаза. — Хватит. Больше — никогда.

Он отполз, сел поодаль и долго тяжело дышал, не сводя с меня взгляда. Больше попыток укусить, даже в игре, не было. Он смирился. Хоть и пару дней после этого смотрел на меня с немой, глубокой обидой в своих умных янтарных глазах, но подходил, когда звал, и ел предложенное мясо без капризов.

Когда на горизонте за последними холмами показались сначала жирные полосы дыма от множества печей, а потом и смутные, серые очертания высоких деревянных стен Мильска, я принял решение, которое зрело во мне последние дни. В город Вирра брать нельзя.

Он уже выглядел не просто крупной собакой, а кем-то по-настоящему диким. Он бы привлекал взгляды, о нем бы спрашивали, его бы боялись или, что хуже, захотели бы заполучить — для охраны, для травли, для каких-то своих целей.

Мне сейчас нужно было раствориться, стать серой, незаметной мышью в толпе. К тому же я не знал, что именно ждет за этими воротами — патрули мундиров, случайная встреча с Федей, просто незнакомая, враждебная среда. Тащить его в потенциальную ловушку, где я мог оказаться беспомощным, было бы чистым эгоизмом и предательством по отношению к нему.

Мы остановились в последней рощице перед открытыми, возделанными полями, окружавшими город. Я сел на корточки перед Вирром, чтобы быть с ним на одном уровне. Он тут же подошел и уткнулся лбом мне в колено, ожидая ласки.

— Слушай, — сказал ему тихо, положив руку на круп. — Ты останешься здесь. В этом лесу. Будешь ждать. Понял?

Волчонок наклонил голову набок, его треугольные уши настороженно подергивались, ловя каждый звук моего голоса. Он понял слово «ждать» из предыдущих тренировок. Но этого мало.

Мне нужно было, чтобы он не только ждал пассивно, но и мог найти меня, если что-то пойдет не так: если мне придется бежать или если не смогу вернуться к этому месту.

Мы потратили целый последний день на эту тренировку. Я уходил в чащу, прятался за валунами или забирался на невысокие сосны, а потом издавал особый, резкий, пронзительный свист — через два пальца, прижатых к зубам, как меня когда-то, давным-давно, научил дед Сима.

Вирр, с его невероятно острым, как у любого Зверя, слухом, находил меня почти мгновенно, прибегая сквозь кусты вихрем черной шерсти и радостно тычась мордой в грудь. Потом я усложнял задачу — уходил дальше: на полкилометра, на километр, больше, и свистел, подзывая его, оттуда.

Он терялся пару раз, но всегда в конце концов прибегал, запыхавшийся, с высунутым языком, и тыкался мокрым носом в мою ладонь, как бы говоря: «Вот я, я справился». К концу дня он четко уяснил: этот конкретный свист значит, что я его зову. И он должен прийти.

Наступило утро, когда пора было идти. Я оставил Вирру последнюю свежую тушку крупного кронта — на два дня пропитания, не больше.

— Жди здесь, — повторил, глядя ему прямо в глаза. — Я вернусь. Или позову. Свистом. Запомнил?

Он стоял неподвижно, глядя на меня, его пушистый хвост был опущен. Он не скулил, не пытался идти следом. Просто смотрел.

Его золотистые глаза были серьезными и какими-то… слишком понимающими. Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя его неотрывный взгляд, будто два горячих уголька впились мне между лопаток.

Поля вокруг Мильска были прорезаны дорогами, укатанными колесами. По ним, как муравьи, двигались люди: крестьяне с гружеными сеном телегами, погонщики с небольшими стадами коров, какие-то странники в поношенной, пыльной одежде с посохами.

Я влился в этот медленный, шумный поток, стараясь идти не слишком быстро, чтобы не выделяться, и не слишком медленно, чтобы не казаться бродягой. Одежда на мне была все та же, деревенская. Простая, грубая льняная рубаха с потертыми завязками и штаны из такой же ткани, теперь еще более потрепанные неделями в лесу, но чистые — я выстирал их в ледяном ручье и высушил на ветру.

На вид я был просто худощавым парнем с необычно седыми для его возраста волосами. Ничего особенного. Один из сотни таких же.

Стены города выросли передо мной внезапно — огромные, темные от времени, дождей и копоти, они стояли, перегораживая горизонт. Дерево, из которого они были сбиты, выглядело старым, просмоленным, выше трех деревенских изб, поставленных друг на друга.

Наверху, за частоколом из заостренных концов бревен, виднелись редкие фигуры часовых в темных плащах. Главные ворота — массивные створы из дубовых плах, окованных черным железом, — были распахнуты настежь, впуская и выпуская нескончаемый поток.

Я подошел к воротам ближе и увидел, что просто так не пройдешь. Тут даже днем стояли стражники в полном снаряжении. Их было четверо: двое по бокам от проема, с длинными копьями, поставленными на землю, и двое прямо у входа, в потертых кожаных нагрудниках, с короткими мечами на поясах.

Перед ними вилась небольшая очередь из подвод и пеших людей, забившая все пространство между грязными стенами прилепившихся к городской стене лачуг.

Я пристроился в хвост, стараясь не выказывать нетерпения. Один из стражников у входа, коренастый мужчина с обветренным лицом и седыми щетинистыми бровями, время от времени протягивал руку и что-то требовал у входящих.

Он проверял не всех подряд, а как будто по настроению. Бедняков в заплатанной одежде, вроде меня, чаще всего просто осматривал с ног до головы — задерживал взгляд на лице, на руках, на обуви — и пропускал. К купцам с телегами придирался дольше, выясняя груз, сверяясь со списками.

Я сразу понял принцип… Нужно было не суетиться, не отводить взгляд, но и не пялиться на стражу. Вести себя как все. Как человек, которому тут делать нечего особенно, но и скрывать нечего.

Очередь двигалась медленно, рывками. Передо мной мужик с пустой тележкой долго что-то доказывал про больную жену, пока стражник не рявкнул на него, и тот, понурившись, сунул в его руку две монеты.

Я чувствовал, как под грубой рубахой начинает липнуть к спине пот. Кошелек Фаи лежал у меня за пазухой, рядом с книжечкой, и казался раскаленным камнем.

Я заранее отсчитал в карман пятьдесят медных копеек — мелкой, потертой монетой, какие мог иметь при себе простой паренек, отправляющийся в город на поденщину. Остальные девять с полтиной рублей лежали глубже, в потайном кармашке у пояса.

Вот и моя очередь. Передо мной пропустили старуху с корзиной. Ту даже не остановили — махнули рукой, и она, кряхтя, поплелась внутрь. Я сделал шаг вперед, поставил ногу на выщербленный порог арки.

Коренастый стражник уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, привыкшим быстро оценивать и разделять людей на тех, кто важен, и всякий мусор.

Я, в своих поношенных, перешитых из дядиной одежды штанах, в простой холщовой рубахе, с седыми не по годам волосами, явно попал во вторую категорию.

— Цель визита? — бросил он отрывисто.

Даже не как вопрос, а как формальность, обязательную к озвучиванию.

— Работу ищу, — ответил я ровно. Смотрел чуть ниже его глаз, на переносицу. И тут же, не дожидаясь следующих вопросов — а они могли быть любыми: «Откуда?», «Чем докажешь?», «Кто поручится?», — вытащил из кармана зажатую в ладони горсть медяков. — Взнос.

Я протянул руку, раскрыл ладонь. Монеты, потертые и тусклые, лежали на ней, слипшиеся от пота. Стражник мельком глянул на них, потом снова на меня. В его маленьких, глубоко посаженных глазах промелькнуло пренебрежение.

Он быстрым, отработанным движением сгреб монеты с моей ладони, бросил медь в висевший у пояса кожаный мешок.

— Валяй, — махнул рукой, переводя взгляд уже на следующего в очереди, погонщика с парой тощих, блеющих коз.

Я кивнул, не говоря ни слова больше, и шагнул вперед, в арку ворот. Каменная кладка стен здесь была холодной даже в летний день, приятно меня охладив.

Шум города впереди нарастал с каждым шагом — гул голосов, скрип телег, лай собак. Еще пара шагов, и я буду внутри. Спина начала понемногу расслабляться.

— Эй ты!

Голос прозвучал сзади, резкий и властный, прорезав общий гам. Внутри все сжалось в один ледяной, тяжелый комок. Сердце гулко ударило раз, другой, будто пыталось вырваться из груди.

Я медленно, стараясь не выдавать паники, обернулся. Взгляд сразу же нашел того коренастого стражника.

Но тот смотрел не на меня. Он смотрел поверх моего плеча, на погонщика с козами, который уже начал было проходить, поторапливая животных прутиком.

— Ты, бородатый! Документы на скот где?

Облегчение ударило по ногам, кровь с гулом прилила к голове.

Я быстро, пока стражник был занят нарушителем, развернулся и сделал последние широкие шаги, выходя из тени арки на солнечную, оглушительно шумную улицу Мильска.

Деревня с ее тишиной, запахом навоза и дыма из труб осталась где-то за спиной. В другом мире, за толстыми стенами. Здесь мир был другим.

Дома вставали по обеим сторонам, тесня друг друга, будто борясь за место под солнцем. Не одноэтажные срубы с огородами, а каменные и деревянные двух- и трехэтажные громады с островерхими крышами, покрытыми темной черепицей или дранкой.

Из некоторых окон свешивались на длинных шестах выцветшие, потрескавшиеся вывески с едва угадываемыми рисунками сапога, кренделя или подковы, или сохнущее белье, добавлявшее свои пятна к пестроте улицы.

Сами улицы извивались, пересекались, образовывали внезапные площади с колодцами и тупики, упирающиеся в глухие заборы. Я шел, и каждый новый поворот открывал другую картину — еще более шумную и странную.

Мимо меня проехала угловатая, неуклюжая повозка на массивных деревянных колесах с железными ободами, вот только лошадей в упряжке не было. Повозка катилась сама. Таких тут было немного — может, одна на каждую улицу, — и двигались они не быстрее торопливого шага, но их скрипящий, ритмичный стук колес по булыжнику, сопровождаемый негромким гудением, выделялся на общем фоне.

Они были сделаны из темного, почти черного дуба и тусклого металла, и от них исходила легкая, но отчетливая вибрация в воздухе — знакомое, щекочущее нутро ощущение энергии. Дух.

Я завороженно смотрел, как одна такая машина, груженная бочками, медленно ползла мимо. Мужик, сидевший на высоком сиденье спереди, в кожаном фартуке и кепке, лишь изредка дотрагивался до рычагов по бокам, нажимал ногой на что-то у своего сиденья, и повозка послушно, с легким шипением, реагировала.

Лавки. Их было несчетное количество — в центральном районе на первых этажах почти каждого дома. Не просто прилавок у окна, а настоящие магазинчики с распахнутыми настежь дверями и выставленными на витрины товарами.

Здесь продавали все: от грубых гвоздей и кос до ярких тканей и странных, блестящих безделушек, назначения которых я не понимал — то ли для украшения, то ли для каких-то городских ритуалов.

Я глазел, забыв об осторожности: на груду медных чайников, сверкавших на солнце, на висящие связки сабель и ножей с узорчатыми рукоятями, на стопки потрепанных книг за пыльным стеклом, на связки сушеных трав и склянки с разноцветными жидкостями в окне знахаря.

И люди… Их было не просто много. Они текли сплошным разноцветным, галдящим потоком, заполняя пространство между домами до краев. Мужики в потертых кожаных фартуках с топорами или молотками за поясом. Женщины с огромными корзинами, прижатыми к бедрам.

Крикливые разносчики, с деревянными ящиками на ремнях через плечо, выкрикивали: «Пирожки горячие! С мясом, с капустой!», «Иголки, нитки, булавки!», «Мыло душистое, по копейке брусок!».

Дети — целые стайки грязных, оборванных мальчишек и девчонок — носились между ног взрослых, играя в чехарду или таская что-то съестное с прилавков, когда торговец отворачивался.

Все куда-то спешили, толкались локтями, кричали через улицу знакомым. Не было того размеренного ритма деревенского дня: подъем, работа, обед, работа, ужин, сон.

К тому же во многих я чувствовал Дух. Слабые, но различимые излучения. Не единицы на всю деревню, как у нас, а десятки на одной улице.

Похоже, здесь магия, Сбор, была не редким даром, а в каком-то смысле обыденностью. Наверное, и про Вены тут знал каждый первый, пусть и достичь этого уровня все еще могли очень немногие. От этого открытия стало одновременно и горько, и завидно, и как-то не по себе.

Я бродил часами без цели, просто впитывая все это, пока ноги не начали ныть от непривычно твердого камня под тонкими подошвами. Улицы, по которым я теперь шел, постепенно становились шире, булыжник уступал место более аккуратной мелкой брусчатке.

Дома — богаче: с резными наличниками на окнах, с коваными решетками и дверями из темного дерева с бронзовыми молотками. Толпа поредела, сменившись более размеренными, лучше одетыми горожанами — мужчинами в кафтанах, женщинами в длинных, шуршащих платьях. Все они смотрели перед собой с важным видом и не кричали.

И тогда, свернув за угол, я вышел на огромную площадь, вымощенную уже не булыжником, а гладкими, отполированными временем и ногами серыми каменными плитами.

В центре, в окружении низких перил, журчал фонтан — каменная чаша, из которой вверх била струя воды, а у подножья сидели каменные же лягушки и птицы. Вокруг неспешно прогуливались парочки, играли чистые, хорошо одетые дети под присмотром нянек.

А на дальнем, противоположном конце площади, за высоким ажурным и одновременно грозным чугунным забором с острыми как копья пиками наверху, возвышалось поместье.

Из темно-красного, почти бордового кирпича, с узкими башенками по углам, со стрельчатыми окнами, в которых стекла отсвечивали холодным блеском, и с длинными балконами, опоясанными той же кованой вязью.

Над огромными, кованными из целых полос металла воротами, в которые могла бы въехать запросто целая телега, красовался герб — огромный медведь, вставший на дыбы. Из раскрытой пасти зверя вырывалось пламя.

Топтыгины. Это должен быть их дом. Обитель тех, кто убил Звездного, кто охотился за мной в лесу. От одного взгляда на это подавляющее своим могуществом здание по спине пробежал табун мурашек.

Все веселье, все восхищение городом, вся ошеломленность новизной мгновенно испарились. Я резко развернулся, не глядя больше на ворота с этим железным хищником, и пошагал обратно — в лабиринт узких шумных улочек, где мог затеряться.