Пламенев. Книга II

Глава 20

Мы пришли к одноэтажному приземистому трактиру на самой границе Каменного квартала. Здание было сложено из темного, закопченного кирпича, окна наглухо закрыты ставнями.

Вывеска — скрипучая, с потрескавшейся краской, изображавшая не то бочку, не то колоду, — монотонно поскрипывала на ветру.

Из-под тяжелой дубовой двери лился тусклый желтый свет и доносился смазанный гул голосов, смех и звон стекла. Ничего особенного — таких заведений в этом районе было десятка два.

— Здесь? — спросил я, оглядывая замызганный фасад, заляпанный уличной грязью.

— Здесь вход, — напарник хмыкнул, поправляя шапку. — Только смотри в оба. Тут народ куда более отмороженный.

Он потянул массивную железную скобу, и дверь со скрежетом подалась внутрь. Волна теплого, спертого воздуха ударила в лицо. За длинными столами из неструганных досок сидело человек пятнадцать. В основном мужики в грубой, пропотевшей рабочей одежде, некоторые уже изрядно навеселе — с красными, потными лицами.

Гришка прошел мимо высокой стойки, где за прилавком из темного дерева стоял хмурый плечистый детина с густой бородой и белесым шрамом, пересекавшим всю левую щеку. Тот молча вытирал стаканы грязной тряпкой, и его глаза проводили нас без интереса.

Мы двинулись в глубину зала, к дальней стене, где после столика, занятого тремя пьяными грузчиками, висела тяжелая, протертая до дыр бархатная занавеска темно-зеленого, почти черного цвета. Гриша, не останавливаясь, откинул ее край рукой.

За ней оказался проход в узкий, низкий коридор, освещенный двумя тусклыми светильниками с матовыми стеклами, вделанными прямо в каменную стену. Воздух здесь уже не пах едой, а отдавал сыростью и пылью.

— Проходи, — пробормотал Гиша, пропуская меня вперед.

Коридор вел к крутой, неширокой каменной лестнице, уходящей вниз. Мы начали спускаться. С каждым шагом гул голосов из трактира наверху становился все глуше, превращался в отдаленное бормотание.

А снизу, из темноты, нарастал новый звук — низкий, густой, похожий на отдаленный грозовой гул или на шум крови в ушах. Воздух становился заметно прохладнее, запах плесени, сырого камня и земли смешивался теперь с едким ароматом табака.

Лестница кончилась. Мы вышли в просторный подвал со сводчатым потолком. Он был раза в три больше, чем любое из помещений, где я дрался раньше. Потолок, сложенный из кирпичных арок, подпирали массивные деревянные балки, почерневшие от времени.

С них свисали несколько мощных электрических ламп — явно редкая и дорогая вещь. Они заливали пространство резким, почти безжалостным белым светом, выхватывая каждую неровность на стенах, каждую морщину на лицах.

В центре, занимая добрую треть помещения, находился ринг. Настоящий ринг, какой я видел в книгах, а не просто нарисованный мелом круг на полу. Это был квадратный помост, метра полтора высотой, примерно десять на десять метров в ширину, обтянутый плотным темно-коричневым, местами протертым брезентом.

По углам — четыре толстых деревянных столба, меж которыми были натянуты в три ряда тугие стальные канаты. Все выглядело крепко, сделанным на совесть.

Вокруг этого ринга, вплотную к ограждению, стояли и сидели на приставных скамейках люди. И это была уже совсем другая публика. Одетые хоть и просто, но качественно: добротные кожаные куртки, стеганые жилеты на вате, плотные суконные штаны, заправленные в высокие сапоги.

Лица — скуластые, с жесткими складками у рта, взгляды прищуренные, моментально оценивающие каждого входящего. Здесь никто не орал и не хохотал. Разговаривали вполголоса, перебрасывались короткими, отрывистыми репликами.

Толпа была немаленькая — человек пятьдесят, наверное. Дым наверняка дорогих сигар и папирос стлался густой сизой пеленой под самыми сводами.

Едва мы сделали пару шагов от лестницы, как от стены отделился мужчина и направился прямо к нам. Стражник? Он бегло, без эмоций осмотрел меня с ног до головы — задержался взглядом на лице, плечах, кистях рук, — потом перевел такой же оценивающий взгляд на Гришку.

— Это ваш?

Голос у него был низкий, хриплый, похожий на скрежет камня по камню.

— Мой, — кивнул напарник, и я заметил, как он сглотнул от нервозности. — Александр Пламенев. Огонек.

Мужчина медленно кивнул, будто сверяя что-то во внутреннем списке.

— Следуйте за мной.

Он развернулся на каблуках и пошел вдоль стены не оглядываясь. Мы пошли за ним. В дальнем углу подвала виднелась неприметная низкая дверь, обитая полосами кованого железа.

Стражник достал из кармана брюк тяжелый простой ключ, вставил в массивный замок, повернул. Дверь открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях.

Комната за дверью оказалась небольшой, примерно три на три шага, но чистой. Вдоль одной стены стояла деревянная скамья, на другой висело несколько крючков для одежды. Пять из них были заняты чьими-то вещами. На полу — коврик, стертый до дыр, но без грязи. В углу, на низкой табуретке, стоял глиняный кувшин с водой и жестяная кружка.

— Переодевайся. Бои начнутся через двадцать минут, — сказал стражник, оставаясь в дверном проеме. — Правила простые: бой до нокаута, сдачи или если выбросили за канаты. Бить ногами или в пах — нельзя. Все остальное можно. Без оружия. Использование посторонних предметов — дисквалификация и штраф, — произнес он все это ровным, монотонным голосом. — Есть вопросы?

— Нет, — ответил я.

Он тут же вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я снял потрепанную куртку. Хоть и стояла середина осени, мне холод был не страшен, но выделяться, щеголяя в тонкой рубахе, не стоило. Снял простые штаны из грубой ткани, аккуратно свернул их и положил на дальний конец скамьи.

Из холщового мешка, который нес в руке, достал привычные черные, плотные шорты для боев и мягкие ботинки из тонкой, но прочной кожи — те самые, что носил на всех подпольных поединках.

Переоделся быстро, движения были привычными. Я потянулся, почувствовав, как мышцы спины и ног отзываются легким, приятным напряжением. Этот ритуал подготовки действовал успокаивающе, вгонял ум в нужное состояние.

Гриша прислонился к стене рядом с дверью, скрестив руки на груди. Его обычная суетливая энергия куда-то испарилась, лицо было неподвижным и серьезным. Он смотрел на меня, обдумывая что-то.

— Тут, Саш, дело обстоит не так, как в наших прошлых затеях, — начал тихо, хотя за дверью так и стоял ровный, приглушенный гул. — Сегодня не один бой. Считай, турнир.

Я закончил затягивать шнуровку на правом ботинке, подтянул ее потуже, проверил узел.

— Турнир?

— Мини-турнир. Восемь человек. Четыре пары сначала. Потом победители — друг с другом. И в конце — двое финалистов. Все за один вечер. Без долгих перерывов. — Он помолчал, давая мне это осознать. — Отдохнуть между выходами дадут, но недолго.

Кивнул, мысленно прикидывая. Три боя подряд, если дойду до конца. Даже с моей возросшей выносливостью и запасом силы это будет серьезная нагрузка. Особенно если противники окажутся крепкими, а здесь они почти наверняка будут такими.

— Награда за первое место — пятьсот рублей. Чистыми. На руки. Не считая того, что можно сорвать на тотализаторе. — Гриша помолчал, изучая мое лицо, пытаясь найти какую-то реакцию, видимо. — Но тебе, слушай хорошенько, побеждать в финале не обязательно, достаточно победы в полуфинале. Понимаешь?

Я поднял на него глаза, перестав разминать кисти.

— Почему?

— Во-первых, я вписал тебя сюда не бесплатно. Взнос — двести рублей. Но если ты дойдешь до финала, я отобью их с тотализатора, даже если ты проиграешь в самом последнем бою и мы получим сто рублей за второе место поверх. Выиграешь — будет намного больше, конечно. Но главное не это. — Он понизил голос еще сильнее, почти прошептав, хотя, кроме нас, в комнате никого не было: — Червин, он здесь.

Во мне что-то насторожилось: знакомое холодное, острое чувство собрало мысли в тугой пучок.

— Здесь? Сейчас?

— Не в общем зале. Для него есть отдельная ложа на балконе, над рингом. Оттуда все видно, а сам он — не виден. Но он наблюдает. Я узнал — этот турнир они, Рука, проводят не просто для зрелища. Чтобы присмотреться к бойцам. Набрать свежих, перспективных людей в свои ряды. И с двумя финалистами, как мне намекнули, Червин собирается пообщаться лично. После всего. Лично, Саш. Вот твой шанс. Дойти до финала. Выступить там достойно, не осрамиться, чтобы он запомнил твое лицо и имя. А там… там уже сам решай, как к нему подступиться с твоими вопросами.

Я медленно выдохнул, ощущая, как в животе зашевелилось и загорелось собранное волнение. Цель, которая раньше была туманной и далекой, вдруг материализовалась, стала осязаемой.

Конкретная встреча сегодня, через несколько часов. Но путь к ней лежал через ринг и неизвестных, но наверняка сильных противников.

За дверью гул толпы внезапно стих. Затем раздался громкий натренированный голос, легко заглушающий любые другие звуки.

— ПЕРВАЯ ПАРА НА РИНГ! ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Мы вышли из раздевалки и протиснулись к краю толпы, найдя место у холодной каменной стены, откуда был виден весь ринг. Воздух в подвале стал ощутимо гуще, тяжелее.

Гул голосов был теперь не просто шумом, а низким, нетерпеливым рокотом. Все взоры были прикованы к освещенному квадрату в центре.

Первый бой уже начинался. На ринг с противоположных углов поднялись двое. Один — широкоплечий, грудь колесом, руки толстые, как бревна. Лицо почти целиком скрывала густая темная борода, из-под которой сверкали лишь узкие, злые глазки. Он ступал тяжело, помост под ним слегка прогибался.

Другой — пожилой, лет под шестьдесят, сухощавый, жилистый, с седыми, коротко стриженными волосами, торчащими ежиком. Кожа на его лице и обнаженных руках была похожа на старый, потрескавшийся пергамент.

Но глаза под нависшими седыми бровями горели холодным и ясным светом. Его звали Старый, как тут же прошептал мне на ухо Гришка, пригнувшись.

Кто-то из служителей ударил железным молотком по висящему куску рельсы — глухой, вибрирующий звон прорезал гул толпы.

Детина ринулся вперед сразу, без разведки, намереваясь задавить массой и яростью. Его Дух, видимый мне как сеть толстых оранжевых каналов, проложенных под кожей, рванул к кулакам, усиливая первый же размашистый удар. Он был на поздней стадии Вен — сила приличная.

Старый сделал короткий шаг навстречу, развернул корпус с грацией, которой я не ожидал от человека его лет, и пропустил тяжелый кулак мимо своего виска буквально в сантиметре.

Разница в скорости и точности была разительной. Его собственные Вены горели ровным, плотным светом, и их рисунок поражал сложностью: тонкие, разветвленные нити, как корневая система древнего дерева, опутывали все его тело.

Пиковая стадия Вен, отточенная до совершенства. А в центре его груди, там, где по описаниям должно было формироваться Сердце Духа, уже намечалось едва уловимое сгущение. Туманное светящееся пятно, в которое стягивались тончайшие нити энергии со всего тела. Он стоял на самом пороге прорыва на следующий уровень.

Его ответный удар был не сильным, но невероятно точным. Короткий, резкий, как удар бича, прямой в солнечное сплетение. Раздался глухой звук удара. Соперник ахнул, воздух вырвался из него со свистящим хрипом.

Старый не стал добивать. Он спокойно сделал шаг назад. и занял позицию в центре ринга. Его взгляд был спокоен и холоден.

Противник, откашлявшись и оправившись от шока, с ревом пошел в новую атаку. Но теперь он дрался совсем уж зло, бездумно, полагаясь только на грубую силу.

Старый парировал удары открытыми ладонями, легко уклонялся, изматывал. Он не тратил лишнюю энергию, не делал широких, красивых замахов. Через три минуты такой игры его оппонент, тяжело дышащий, покрытый испариной, пропустил короткую серию — два удара в печень, один в то же солнечное сплетение — и рухнул на колени, беспомощно пытаясь ухватиться за канаты.

Старый снова не стал наносить последний, нокаутирующий удар. Он просто отошел к своему углу, скрестил руки и ждал, пока судья, сухой человек в черной рубахе, не отсчитал десять секунд. Бугая подняли за руки и увели. Он шел пошатываясь, сплевывая на пол. Победитель вышел из ринга так же тихо и неспешно, как и вошел.

— Вот это да… — прошептал Гришка, вытирая платком лоб. — Этот дед… он их всех, наверное, положит, как миленьких. Словно не дерется, а урок дает.

— Возможно, — ответил я, не отрывая глаз от удаляющейся сухопарой фигуры.

Его стиль был опасен не грубой силой, а холодным расчетом, безупречным контролем расстояния и убийственной точностью. С ним нельзя было ввязываться в затяжную рубку, играть в обмен ударами. Нужно было либо бить быстрее и агрессивнее, чем он успеет среагировать и выстроить свою защиту, либо… ломать его расчет чем-то неожиданным.

Второй бой был между двумя мужчинами помоложе. Один — вертлявый, с быстрыми ногами и длинными, гибкими, как плети, руками — Змей, как шепнул напарник. Другой — коренастый, с мощной бычьей шеей, красным упертым лицом, явно привыкший принимать удары и терпеть. Оба были на поздней стадии Вен.

Бой оказался зрелищным: с обменами быстрыми комбинациями, с клинчами, с выбросами локтей. Но ему не хватало той леденящей эффективности, что была у Старого. В конце концов Змей утомил коренаша, запутав его серией финтов и ложных выпадов, и провел резкий, хлесткий апперкот из-под защиты, отправив того в глубокий нокаут.

Победитель, тяжело дыша, ухмыльнулся ревущей толпе, поднял руку, но я заметил, как его кисти слегка дрожат от напряжения, а на висках пульсируют вздувшиеся вены. Он выложился по полной.

Кстати, после боя с Фаей в деревне я еще ни разу не видел, чтобы кто-то даже на поздней стадии использовал такие же выбросы Духа в виде ударных волн. Хотя на самом деле это был крайне эффективный трюк, даже если отнимал много энергии.

Я спросил Гришу, и он сказал, что слышал про нечто подобное только на уровне Сердца, когда становилось возможно запасать достаточно Духа для создания таких выбросов. Но Фая совершенно точно была на начальной стадии Вен, когда мы дрались.

Похоже, ее талант был даже выше, чем она сама могла предположить. И мне хотелось верить, что в академии это тоже заметили и отнеслись к ней соответствующе.

И вот настала моя очередь биться. Глашатай хрипло выкрикнул имена: «Огонек! И — Гора!» Имя моего противника полностью соответствовало внешности.

Он был на добрых две головы выше меня, шире в плечах раза в полтора, его мышцы бугрились под бледной кожей, как валуны под тонкой тканью. Лицо было простым, плоским, с тяжелой челюстью. Вены горели ярким, но немного беспорядочным светом. Поздняя стадия, но, судя по всему, он полагался больше на природную мощь и объем энергии, чем на тонкий контроль или технику.

Мы вышли на ринг, встали в свои углы. Глаза Горы были маленькими, глубоко посаженными, он смотрел на меня сверху вниз с неприкрытым пренебрежением, словно на назойливого щенка.

Гонг ударил.

Он пошел напролом, как я и ожидал. Тяжелый, размашистый удар правой, предназначенный не для того, чтобы пробить защиту, а чтобы сразу смести, снести голову с плеч.

Я не стал проверять на прочность свой блок. Вместо этого сдвинулся с линии атаки на полшага влево, одновременно резко опускаясь в неглубокий присед. Его кулак прошелестел в сантиметре от моего уха, взметнув волосы. Но я был уже внутри его защиты, в его «мертвой зоне».

Из низкого положения выбросил короткий, резкий, как пружина, удар в ребра под его опущенной, еще не успевшей вернуться рукой. Не вкладывал в него всего веса тела — это была разведка, проверка на прочность.

Кулак встретил упругое сопротивление мышц и кости, но я услышал глухой, сдавленный стон. Гора отшатнулся, его широкое лицо исказилось сначала от чистого удивления, а затем от вспыхнувшей боли.

Он попытался обхватить меня, задавить массой, втянуть в борьбу, где его вес и сила были бы решающими. Я отскочил назад легко, пружинисто, дал ему приблизиться на дистанцию вытянутой руки, снова уклонился от прямого удара, на этот раз уходя корпусом. И нанес два быстрых, четких удара в одно и то же место: чуть ниже грудной клетки, в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его легких со свистящим хрипом.

Теперь в его глазах была уже не снисходительность, а слепая ярость. Он начал махать кулаками безо всякой системы, широкими, сокрушительными дугами, пытаясь поймать меня, накрыть силовым шквалом. Это была его ошибка.

Я пропустил один такой удар на выставленное предплечье, ощутив тупую, давящую боль, но не более того — кость выдержала. Потом, просчитав ритм, вошел под следующий замах, сделав шаг вперед и вправо, и нанес удар снизу.

Не в челюсть — я прицелился в точку под подбородком, где сходятся мышцы шеи. Удар был жестким, точным, с полным вложением силы, которую давала мне Кровь Духа.

Гора схватился за горло, рухнул на колени, не в силах вдохнуть. Судья начал немедленный счет. Я отошел к канатам, ровно дыша, ощущая легкую дрожь в мышцах предплечья от принятого удара.

Гору, который к счету «восемь» начал шевелить руками, но встать не смог, подняли двое служителей и увели под руки. Я вышел с ринга, протиснулся между первых рядов зрителей, которые хлопали мне по спине, что-то крича. Встретил одобрительный, быстрый кивок напарника. Его глаза блестели.

— Быстро, — сказал он, когда я подошел, — чисто. Молодец. Горка сильный был, но ты с ним даже не запыхался.

— Посмотрим на последнюю пару, — ответил, снова пробираясь к своему месту у стены.

Четвертый, последний отборочный бой оказался самым коротким и самым безжалостным. Противники — двое крепких, озлобленных, явно знавших друг друга мужчин — сошлись в грубой, безжалостной рубке с первой же секунды.

Один, которого представили как Федора Палова, был чуть выше своего визави, с жестким, непроницаемым лицом. Его Вены тоже достигли пиковой стадии, как у Старого, но в груди не было и намека на то начальное сгущение.

Он бил без изысков, финтов или сложных комбинаций, но очень технично.

Его соперник был на поздней стадии. И хотя он тоже был сильным, явно опытным бойцом, долго продержаться не сумел. Палов методично, не обращая внимания на пропускаемые удары, ломал его защиту.

Бой закончился в середине второй минуты: Палов принял на корпус два удара, даже не дрогнув, и в ответ всадил три коротких, страшных удара в область диафрагмы.

Противник сложился пополам, потеряв дыхание. И тогда Палов нанес финальный удар: не торопясь, без замаха — короткий, жесткий хук, заставив многих в толпе невольно передернуться.

Озвучили полуфинальные пары: «Старый против Змея!» и «Огонек против Палова!», а потом объявили получасовой перерыв.

Толпа зашевелилась, многие потянулись к бочкам с пивом и квасом в дальнем углу, разговоры стали громче, обсуждения — жарче, в воздухе витали цифры ставок. Гриша схватил меня за локоть и оттянул в сторону, к нашей раздевалке.

Мы пробились через толпу к одной из бочек с водой, стоявшей в дальнем, относительно тихом углу подвала. Я зачерпнул жестяной кружкой, пил медленно, большими глотками. Вода была жесткой, с явным металлическим послевкусием, отдававшим ржавчиной от старых труб. Мысленно же прокручивал возможные варианты боя с Паловым.

Тут к нам подошел мужчина. Я мельком видел его раньше — он стоял рядом с Паловым прямо перед его боем, что-то коротко и жестко говорил ему на ухо.

Он был одет заметно лучше большинства зрителей: темная замшевая куртка, аккуратная серая рубашка, начищенные ботинки. Лицо гладкое, выбритое, но глаза — маленькие, быстрые, хищные, как у горностая.

— Пламенев? — спросил он.