Пламенев. Книга II

Глава 5

Боль пришла взрывом, будто кто-то вывернул все жилы наизнанку и поджег их. Каждая мышца, каждая кость закричали в один голос под нагрузкой, для которой они не были созданы.

Мой собственный Дух теперь стремился наружу как бешеная река, прорывающая плотину. Он не тек — он дробил, размывал, рвал берега собственного русла.

Я не стал вдвое сильнее. Я стал вдвое перегруженным, ходячим разрывом между возможным и допустимым. Но этого хватило.

Топтыгин почувствовал перемену в воздухе еще до того, как я двинулся. Его единственная рука, все еще обернутая багровым маревом жара, непроизвольно дрогнула и поднялась в сугубо защитном жесте. Он отступил на шаг, пяткой цепляясь за скользкий от пепла грунт.

Я подлетел к нему, вложив в это движение всю инерцию потока внутри. Мой первый удар был все таким же технически грубым, какими были все мои удары. Но теперь за ним летела не просто сила мышц, а вся сконцентрированная агония перегруженных тканей, костей, Духа.

Он парировал предплечьем. Звук удара был глухим, словно били по сырому мясу. Его рука отлетела, марево жара на мгновение погасло, и он со сдавленным стоном отпрыгнул назад, встряхивая онемевшей конечностью.

Но я уже снова был рядом, не давая разорвать дистанцию. Он уклонился от моего следующего удара и ответил коротким, кинжальным тычком раскаленной ладонью мне в бок.

Запах горелой кожи и плоти ударил в нос. Боль была острой, но потерялась в общем огненном хаосе, гудящем во мне. Я даже не дрогнул, просто развернулся и пошел в бой.

Мы снова сцепились в центре выжженной площадки. Он парировал, уклонялся, отвечал этими короткими, раскаленными до белизны ударами, которые теперь оставляли на моей коже не просто красные полосы, а глубокие обугленные борозды, из которых сочилась мутная сукровица.

Но я уже не отступал. Я продавливал. Каждый мой шаг вперед стоил невыносимой, сверлящей боли в ногах. Казалось, берцовые кости вот-вот треснут под весом собственного тела, усиленного нечеловеческой энергией.

Я теснил мага. К самому подножию скальной гряды, к грубой, неровной стене камня.

Так прошла, наверное, целая минута этого ада. Мы обменивались ударами, которые становились все медленнее, все тяжелее, словно оба бились под водой.

Топтыгин окончательно перешел в глухую, энергосберегающую оборону. Больше не атаковал, только парировал, отбивался, отходил мелкими, выверенными шажками. Экономил силы, дышал тяжело и хрипло, но его взгляд был холодным и цепким.

Он видел. Видел, как мои движения становятся все более деревянными, как тело отказывается слушаться. И просто ждал. Ждал, когда эта чудовищная, купленная ценой саморазрушения сила иссякнет и я рухну, а он сможет спокойно добить меня.

И он был прав: резервы таяли на глазах. Я чувствовал это каждой клеткой. Еще минута, и все. Все кончится. Волчица умрет здесь. Я умру. План провалится.

Я снова, уже не раздумывая, нырнул внутрь себя, в тот кромешный ад, что творился в моем теле. Мимо рвущихся мышц, мимо трещащих костей, мимо обезумевшего Духа — прямо к той маленькой, яростной искорке, что горела в самом центре груди. Искра Пламени. Она была тихой, почти холодной точкой в этом хаосе. Боль отступила, стала просто фактом, белым шумом, фоном. В голове не осталось ничего, кроме приказа. Четкого, без вариантов.

«Еще. Столько, сколько сможешь. Сейчас».

Взрыв ослепительно-белого беззвучного света прокатился изнутри. Мышцы рвались волокно за волокном — с тихим влажным звуком, который я слышал не ушами, а как-то иначе. Кости звенели тонким, высоким звоном, как перегруженная струна, готовая лопнуть.

Что-то горячее, и соленое хлынуло из носа, залило губы, подбородок. Я почувствовал знакомый медный вкус крови во рту. Потом она потекла из ушей — тонкими, горячими струйками, и я чувствовал, как они скользят по шее.

Мир перед глазами не просто запрыгал — он рассыпался на куски, окрашенные в багровые, черные и ослепительно-белые пятна. Я перестал видеть Топтыгина — лишь искаженное, залитое кровью пятно на месте его лица.

Но сила… Сила пришла.

Топтыгин вскинул руку — не для удара. Он попытался создать барьер. Сгусток багрового пламени вспыхнул в воздухе между нами — густой, почти жидкий, с шипящими языками.

Мой кулак прошел сквозь него.

Пламя не обожгло, не остановило. Оно рассеялось с резким, обиженным шипением. Кулак, не сбавив скорости, врезался в единственную руку врага, выставленную в последний блок.

Раздался сухой, короткий звук: как щелчок переламываемой сухой ветки. Его предплечье согнулось под неестественным углом.

Топтыгин ахнул. Не крикнул, а именно ахнул — коротко и глухо, как человек, у которого внезапно выбили весь воздух из легких. Его защита рухнула. Он отпрянул, споткнулся о камень, лицо исказила гримаса нестерпимой боли.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя. Второй удар — прямой, короткий, со всей силой инерции моего падающего вперед тела — пришелся ему в грудь. Раздался глухой, булькающий звук. Маг захрипел, изо рта брызнула алая пена.

Третий удар — снизу вверх, в челюсть. Голова его откинулась назад с таким щелчком, что я подумал: вот, сломал шею. Но нет, он еще стоял, безвольно откинувшись на скалу за спиной.

Я не видел его лица. Я уже ничего не видел. Только цель. Пробить. Сломать. Остановить. Чтобы он больше не мог никого тронуть. Чтобы его огонь погас навсегда.

Я бил. Снова. И снова. Короткими, мощными, размеренными ударами, в которые вкладывал всю разрывающую меня изнутри мощь, которую надо было куда-то деть, выплеснуть, иначе она разорвет меня самого.

Каждый удар по его телу отзывался в моем собственном новой волной внутреннего разрушения. Что-то рвалось под ребрами. Что-то горячее разлилось в животе.

Из пор на моих руках, на груди сочилась алая кровь. Я хрипел с каждым выдохом, и хрипы были мокрыми, булькающими. Но я бил.

Вдруг он рванулся ко мне, как подраненный кабан на охоте, низко пригнув голову. Здоровая рука была вытянута вперед не для удара, а для захвата, пальцы растопырены, чтобы вцепиться.

Он наверняка намеревался схватить меня за ноги, повалить на землю. Но мое тело — после драки с Федей в проулке между участками, после свалки с Ваней в дубовой роще — знало этот маневр. Я не отпрыгнул, не стал ставить ногу для блока. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу.

Его протянутая рука пролетела в сантиметре от моего бедра. Лицо оказалось прямо у моего плеча. А я был уже в движении, и весь вес тела, помноженный на этот рвущий меня на части напор Духа, вложился в один удар. Точно в висок, туда, где под тонкой кожей и костью пульсировал мозг.

Удар лег с сочным звуком, непохожим ни на хруст кости, ни на шлепок по плоти. Что-то среднее.

Топтыгин замер. Его глаза закатились, став мутными и пустыми на долю секунды. Колени подогнулись, перестали слушаться. Он рухнул на живот, как подкошенный ствол, тяжело и неловко. Но сознание, похоже, не потерял. Из его горла вырвался не крик, не стон, а булькающий, клокочущий звук, будто внутри него лопнул мех с кипятком.

И тогда он вспыхнул.

Это не было заклинанием. Это была агония, вывернутая наизнанку. Все внутреннее тепло, вся огненная мощь, что еще клокотала в его разбитом теле, хлынула наружу единым, неконтролируемым выбросом. От него повалил жар.

Видимый, дрожащий в воздухе маревом, как над раскаленным докрасна горнилом. Камни под ним с резким треском лопнули, и тут же начали светиться тусклым багровым светом. Воздух вокруг заколебался, исказился.

Он не собирался атаковать. Он собирался взорваться. Сжечь все вокруг, превратить этот скальный карман в общую погребальную урну. Жар нарастал с каждой долей секунды.

Времени на размышление не было. Было только холодное понимание, еше миг, еще пара секунд — и взрывной волной нас обоих и волчицу просто превратит в пепел.

Я не думая рванулся вперед сквозь слой адского, дрожащего воздуха. Тепло ударило в грудь, выбивая остатки воздуха.

Обойдя Топтыгина, я лег сверху и обхватил его шею согнутым локтем, вцепившись здоровой рукой в запястье сломанной, создав мертвую петлю.

Моя обожженная грудь прижалась к его раскаленной, почти жидкой на ощупь спине. Раздался резкий шипящий звук, как от прикосновения раскаленного железа к мокрому мясу, и дикая, невыносимая боль пронзила грудную клетку — это горела кожа, плавилась плоть.

Я вжал голову в собственное плечо, стараясь не касаться его тела лицом, и сдавил. Из последних сил.

Мышцы его шеи были как канаты, налитые свинцом предсмертного спазма. Он дернулся всем телом, пытаясь сбросить меня, выгнуться, но моя хватка, усиленная чудовищной мощью Сферы, была железной.

Я не душил. Я ломал. Вкладывал всю мощь, отчаяньем вытащенную из тела. Сосредоточил ее в точке давления локтя на его позвонки. Раздался хруст — не громкий, но отчетливый и сухой.

Топтыгин вздрогнул всем телом. Жар, что собирался для последнего выброса, дрогнул, забуксовал, потерял фокус. Я сдавил еще сильнее, до хруста в собственных костяшках пальцев, чувствуя, как под локтем что-то окончательно поддается и смещается с места.

Раскаленное марево вокруг нас дрогнуло, пошло волнами и стало быстро спадать, как вода в пробитой бочке. Источник пламени был перекрыт. Намертво.

Я разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Руки и грудь горели невыносимо. На коже предплечий виднелись черные, обугленные полосы, огромные пузыри, которые уже лопались, обнажая розовое, сочащееся мясо. Мысленно, с тихим содроганием, рванул за воображаемый рычаг внутри себя, отключая напор Духа.

Та кошмарная мощь, что держала меня на ногах и сломала Топтыгину хребет, исчезла, и даже та сила, что несла меня через лес, тоже пропала. Остался только изначальный я.

Со всех сторон навалилась пустота — липкая, давящая, тяжелее любых скал вокруг. И в эту пустоту хлынула боль. От ожогов, прожигающих до кости. От сломанной руки. От каждой порванной мышцы в ногах, в спине, в животе. Она затопила сознание, смыла все мысли.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Просто лежал на камне, глядя в задымленное небо, и хрипел. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — глухим стоном. Но сквозь этот горячий туман агонии меня пронзила мысль.

Мундир.

Тот, последний. Которому Топтыгин приказал не лезть. Он был где-то тут. Наверняка наш бой ужаснул его и заставил отступить. Но теперь, когда жар пропал, он вернется. И если увидит, что я убил Топтыгина…

Либо добьет меня, либо сбежит. И они пришлют сюда полноценный боевой отряд. Тогда никакая инсценировка смерти, никакое прятанье в щели не спасет ни меня, ни тех, кого я оставил в деревне. Их возьмут в первую очередь. Чтобы наказать за мое бегство.

Вот только сейчас все эти мысли летали в голове дымом. Таким же неосязаемым, едким и бесполезным, как тот, что сейчас полз по земле, забиваясь в щели между камнями.

Будущего не существовало. Его сожгли, разбили, выдоили вместе с остатками силы. Существовало только «сейчас», и в нем было несколько простых фактов.

Я лежал на камнях и не мог пошевелиться. Мое тело было сломанной куклой, набитой тлеющей ватой боли. И где-то рядом, в этом же самом едком тумане, была она. Возможно, еще живая.

Я заставил мышцы шеи напрячься. Голова повернулась, скрипя позвонками. Боль вспыхнула с новой силой, отдавая в затылок и виски, но я проигнорировал ее, сфокусировав зрение, затуманенное слезами от дыма.

Волчица лежала неподалеку, метрах в десяти. Судя по положению, она ползла ко мне, чтобы помочь, но не выдержала и лишилась сил окончательно.

Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда-то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.

Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.

Морда тоже пострадала: один глаз был плотно закрыт, веки опухли и почернели, длинные усы-вибриссы сгорели, оставив только короткие обгорелые щетинки.

Но она дышала. Слабые, прерывистые клубы пара вырывались из ее широких ноздрей, смешиваясь с холодным ночным воздухом и дымом.

Детеныши.

Мысль пришла сама собой. У нее ведь где-то есть логово. И щенки. Волчата. Они ждут, когда она вернется.

А что я? У меня был сырой, недоработанный и провалившийся в итоге план. Топтыгин мертв. Никакой инсценировки, где я героически погибаю в огне или падаю в пропасть, не получится. Здесь останется слишком много следов, слишком много крови.

Остаток энергии Сферы мне в этом никак не поможет: мое тело было слишком изранено и повреждено. Она не поможет мне даже встать и уйти. Тем более не поможет спрятать или уничтожить тело или сделать хоть что-то для собственного спасения.

А ей может помочь. Помочь вернуться.

Это не было благородством или жертвенностью. Простая, почти механическая арифметика уцелевших жизней. Одна моя, практически законченная, против тех крохотных, что ждут ее в логове.

Я перекатился на живот, застонав от пронзившей все тело судороги. Потом, упираясь локтями в шершавый камень, пополз.

Расстояние до волчицы — эти несколько метров — показалось бесконечным марш-броском по щебню. Я добрался до нее, уткнулся лицом в ее неповрежденное плечо. Шерсть там была жесткой, колючей, пропитанной запахами леса, пепла, пота и свежей крови.

— Слушай, — прохрипел я, и голос был чужим, разбитым, едва слышным даже мне самому. Я не знал, понимает ли она слова. Но верил, что она уловит намерение. Тон. Посыл. — Держись. Это… последнее, что у меня есть.

Закрыл глаза. Сосредоточился на искре белого пламени. На этот раз, наоборот, не стал приказывать. Приказывать было нечем. Я попросил.

«Отдай. Отдай ей. Ей нужнее».

И искра, послушная последней воле своего временного носителя, отозвалась. Не взрывным, сокрушительным потоком, как раньше. Медленной, теплой, почти нежной волной.

Она потекла из меня, начала сочиться прямо сквозь кожу в месте нашего соприкосновения. Я чувствовал, как сила покидает меня. Утекает в ее массивное, израненное тело, заполняя пустоты, подпитывая угасающие угли жизни.

Мое собственное сознание начало уплывать, звуки приглушились. Это было похоже на самое медленное в мире кровотечение — только истекала не кровь, а сама возможность двигаться, думать, быть.

Волчица вздрогнула. Сначала слабо, едва заметно. Потом сильнее — ее огромное тело содрогнулось от плеч до крупа. Из ее наверняка пересохшей гортани вырвался низкий, вибрирующий стон.

Обожженные, спазмированные мускулы под шкурой напряглись, заиграли буграми, сокращаясь. Она попыталась поднять голову — и подняла. Тяжело, медленно, но оторвала морду от земли.

Здоровый золотистый глаз открылся полностью, и в его глубине сквозь пелену боли и шока мелькнуло почти человеческое понимание. Она втянула воздух — долгий, свистящий вдох, — и ее ребра, казалось, с трудом раздвинулись под обугленной кожей, но дыхание стало глубже и ровнее.

Опираясь на передние лапы, дрожащие от напряжения, она поднялась. Сначала на локти, потом, оттолкнувшись задними ногами, встала полностью. Стояла, пошатываясь. Вся в страшных, дымящихся ожогах, но стояла.

Жизнь, переданная ей, не исцелила раны. Не затянула кожу, не вернула шерсть — просто дала сил. Сил игнорировать все это. Сил сделать еще один шаг.

Волчицаа медленно повернула голову ко мне. Ее взгляд был влажным, теплым и невыносимо тяжелым. В нем читались немой вопрос, упрек, благодарность — все сразу.

— Уходи, — выдохнул я. — Пока огонь… не добрался туда. До логова. Иди. Сейчас.

Она сделала шаг. Неуверенно поставила лапу, будто проверяя, выдержит ли. Потом другой — уже тверже.

А я закрыл глаза. Чувство глубокого облегчения на миг пересилило боль. Хотя бы это. Хотя бы что-то я сделал правильно.

И тут почувствовал, как ее зубы сомкнулись на коже и ткани каким-то чудом сохранившейся у моего плеча. Не кусая, не рвя, лишь фиксируя захват.

Я хотел крикнуть, протестовать, выругаться — но у меня не осталось для этого ни воздуха, ни голоса. Она дернула головой — мощно, резко, но с той же странной осторожностью, — и мое беспомощное тело оторвалось от земли.

Боль, давно ставшая фоном, взревела оглушительным ревом во всех сломанных и обожженных местах, но даже на нее у меня уже не было сил. Я просто повис в волчьей пасти, как тряпичная кукла.

Волчица, не выпуская меня, развернулась на месте и рванула обратно: вдоль скальной гряды, туда, откуда мы с Топтыгиным прибежали. К открытому краю леса, где пожар бушевал с наибольшей яростью и вовсю полыхали кроны сосен, а воздух дрожал от жара.

Она бежала, тяжело дыша, с прерывистыми хрипами на каждом выдохе, но бежала быстро. Могучие лапы, получившие заряд чужой силы, отталкивались от камней с такой энергией, что мелкая щебенка летела из-под них веером.

В последний миг, перед тем как сознание окончательно отключилось, утянув меня в темную, бездонную яму, я мельком увидел его.

На гребне одной из скал стоял, опираясь одной рукой о камень, тот самый мундир и смотрел прямо на нас. Он смотрел, как огромный, почти мифический черный волк с дымящейся, окровавленной шкурой и ужасными ожогами уносит в зубах мое безжизненное, обмякшее тело.