Пламенев. Книга II

Глава 21

Я просто посмотрел на него, не отвечая, поставив пустую кружку на бочку. Гриша напрягся.

— Я видел твой бой с Горой. — Мужчина улыбнулся, но улыбка была неестественной, как нарисованной. — Ловко. Очень ловко для парня твоих… скромных габаритов.

— Спасибо, — ответил ему сухо, глядя прямо в лицо.

— Но с Федором, — он ленивым жестом кивнул через толпу в сторону, где Палов мрачно и неподвижно смотрел на пустой ринг, — с Федором тебе не выстоять. Он сейчас на самом пике формы. И ему… ему просто нужно хорошенько, зрелищно показать себя сегодня. Червонная Рука ведь смотрит. Чем лучше и убедительнее он выглядит, тем более высокую позицию ему в структуре предложат. Понимаешь, о чем я?

Я понял.

— И что ты предлагаешь? — спросил ровно, хотя ответ уже был ясен как божий день.

— Все просто, как три копейки. Ты выходишь. Не атакуешь первым. Только защищаешься, уворачиваешься. Держишься, скажем, минуты три-четыре. Позволяешь ему провести пару зрелищных комбинаций, показать мощь. А потом — аккуратно падаешь. Не сразу, не по первому удару. Сопротивляешься, но в конце — красиво и убедительно. Без лишних подозрений. — Он вытащил из внутреннего кармана куртки небольшой, но туго набитый кожаный бумажник. Раскрыл его — внутри лежала плотная пачка хрустящих кредиток. — Триста рублей. Сразу. Наличными, без посредников.

Пудов рядом со мной напрягся еще больше. Помешать мне согласиться он не мог.

— Нет.

Нарисованная улыбка на гладком лице мужчины дрогнула, съехала набок.

— Послушай, парень, не горячись. Это не поражение, а разумная деловая сделка. Ты все равно проиграешь в полуфинале — это факт. Но, согласившись, проиграешь с деньгами в кармане. И, что важнее, без сломанных ребер и сотрясения. Федор, когда его выводят из себя… он не всегда помнит о контроле силы. Может получиться некрасиво.

— Я сказал нет.

Лицо мужчины потемнело. Сладковатая, деланно-доброжелательная маска спала мгновенно, обнажив жесткие, недобрые черты. Глаза сузились до щелочек.

— Глупый, самонадеянный щенок. Ты сильно пожалеешь о своей гордости. Он разберет тебя на запчасти. Медленно. Тебя вынесут отсюда мешком.

— Пошел вон, — внезапно рявкнул Гришка, выходя вперед грудью и привлекая внимание ближайших зрителей. — Слышал парня? Не нужны ему твои грязные бумажки. Проваливай, пока цел. И передай своему быку, чтобы готовился драться по-настоящему.

Мужчина метнул на нас обоих злобный взгляд, сунул бумажник обратно в карман, развернулся и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе.

— Откровенная гниль, — выдохнул напарник, вытирая платком потный, бледный лоб. — Ну, Саш, готовься. Теперь Палов будет рвать тебя с особым, личным удовольствием.

— Пусть попробует, — пробормотал я, глядя на широкую, неподвижную спину Палова в дальнем углу.

Теперь этот бой перестал быть просто спортивным поединком за выход в финал. Он стал чем-то личным, принципиальным. И от этого внутри стало только спокойнее, холоднее.

Глухой удар возвестил начало первого полуфинала. Старый и Змей вышли на ринг. Змей, видимо, все еще на эмоциях после прошлой тяжелой победы, сразу, с гонга, пошел в яростную атаку, пытаясь использовать свою скорость и оставить старого мастера без времени на раздумья.

Это была фатальная ошибка. Старый парировал первую же размашистую комбинацию движением предплечья, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и нанес один-единственный, невероятно короткий и резкий прямой удар в центр груди, чуть ниже ключиц.

Удар со стороны не выглядел сокрушительным, но Змей замер на месте, глаза его округлились от шока и внезапной, абсолютной невозможности вдохнуть. Он рухнул спиной на канаты и медленно сполз на пол, судорожно хватая ртом воздух, который не шел в легкие.

Бой длился меньше двадцати секунд. Старый развернулся и вышел из ринга под сдержанный, но глубоко уважительный гул толпы. Никто не свистел. Все понимали, что видели.

И теперь — моя очередь.

Мы с Паловым поднялись на ринг с противоположных сторон. Его взгляд, который раньше был просто пустым и сосредоточенным, теперь пылал холодной, немой яростью.

Он знал. Он точно знал о неудачном предложении своего человека. И теперь в его глазах читалось не просто желание победить, а потребность стереть меня в порошок.

Я сделал медленный вдох и активировал духовное зрение. Тело Палова вспыхнуло передо мной как факел — яркой, агрессивной сетью мощных каналов Вен.

Энергия в них клокотала, гудела, готовая вырваться наружу чудовищным давлением. Но сейчас, стоя так близко, я сразу же заметил ключевую разницу. Его левая сторона была опутана Венами плотно и густо. Правая же рука и сторона корпуса оказались заметно бледнее.

Каналы там были тоньше, их рисунок проще, а свечение — тусклее, с пробелами. Старая, плохо залеченная травма? Врожденная асимметрия? Недоработка в тренировках? Неважно. Это было слабое место.

Гонг.

Палов рванулся вперед, как разъяренный, ослепленный яростью бык. Его первый удар левой пробил воздух со свистом там, где я стоял мгновение назад. Я сделал резкий шаг вбок, а затем, как только он начал очередной замах, рванулся вперед, внутрь траектории его удара. Его кулак пронесся у меня за спиной. Я оказался сбоку от него, в мертвой зоне для его основной, разрушительной руки.

И ударил. Не в голову, не в челюсть. Я всадил короткий удар под дугу его ребер, точно в область печени. Кулак встретил жесткое, упругое сопротивление мышц, но это было только начало.

Палов ахнул — отрывисто, резко, и в этом звуке было больше шока и неожиданности, чем боли. Он отпрянул, лицо, красное от напряжения, на миг исказилось гримасой. Но не сдался, не отступил.

С хриплым рыком он попытался накрыть меня правой рукой — широким, сметающим движением. Но этот удар был заметно медленнее, более неуклюжим. Я блокировал его предплечьем легко, почти не ощутив толчка.

И не дал ему опомниться, перестроиться. Снова зашел справа, снова — два быстрых удара в то же место, в печень. Удар, еще удар. Каждое попадание заставляло его вздрагивать всем телом, каждое выбивало из легких порцию воздуха, каждое приглушало ярость в глазах, заменяя ее сменяться нарастающей паникой и физической мукой.

Он пытался развернуться, поймать меня мощным хуком, но я держал дистанцию, кружа вокруг него, как оса. Он начал дышать ртом — прерывисто, со свистом. Движения теряли координацию, удары левой — былую точность и силу. Они были по-прежнему страшны, но уже не попадали в цель.

Финт — резкий ложный выпад в голову, имитируя прямой удар. Он инстинктивно, по привычке, приподнял руку для блока. Я тут же сменил траекторию, опустил корпус и со всего размаха, вложив в удар вес всего тела, врезал ему очередной раз в печень.

Палов сложился пополам, ухватился обеими руками за бок. По его лицу, багровому от невыносимой боли и унижения, потекли непроизвольные слезы.

Он не упал, но стоял согнувшись, издавая прерывистые, захлебывающиеся звуки, похожие на рыдания. Я отступил на шаг, готовый продолжить, если это потребуется, сохраняя боевую стойку.

— Сдаюсь! — выкрикнул он наконец сквозь стиснутые зубы, и голос его был полон лютой, бессильной злобы, стыда и боли. — Сдаюсь, черт возьми! Все, хватит!

Судья бросился между нами, высоко поднимая мою руку. Я увидел краем глаза, как тот самый мужчина в замшевой куртке, стоявший у выхода, стал смертельно бледным, развернулся и, не глядя на ринг, быстро ушел в темноту коридора.

Финал был следующим. И моим противником в нем будет Старый, у которого, я не сомневался, таких слабостей не будет.

Мы спустились с ринга. Гриша вцепился мне в плечо, его пальцы судорожно сжали мышцы, и я почувствовал, как они мелко дрожат от возбуждения.

— Красавчик! Ты просто красавчик, Сашка! — он шипел прямо в ухо, его глаза блестели, как два черных уголька на круглом лице.

Он оттащил меня в сторону, к нашей временной нише у голой кирпичной стены, где на ящике уже стояла жестяная кружка с водой. Я взял ее, почувствовав шершавость металла под пальцами, и сделал несколько долгих глотков.

— Слушай, — напарник понизил голос до хриплого шепота, оглядываясь на толпу быстро, по-птичьи, — теперь уже точно — второе место наше. Сто рублей награды. Твердых. И на тотализаторе… — он достал из кармана смятый листок и ткнул в него грязным ногтем, — я уже снял почти триста! Минус вступительный взнос, минус те деньги, что мне пришлось потратить, чтобы нас сюда пустили, но это все равно большой куш!

— Это хорошо, — кивнул я, мысленно уже находясь на ринге в финальном бою.

Гриша при виде моего почти полного равнодушия выдохнул, тоже успокаиваясь.

— Ладно, со вторым местом ясно. А вот с первым… — он кивнул в сторону, где в дальнем углу подвала, в полосе тени от высокой полки, в одиночестве сидел на табурете Старый. — Как думаешь, каковы шансы? Честно.

Я поставил кружку на ящик с глухим стуком, вытер тыльной стороной предплечья рот и подбородок.

— Нулевые, если полагаться на удачу, — ответил тихо, чтобы никто больше не услышал. — Он на пике Вен, у самого порога Сердца. Физически сильнее меня. Опыта — в десятки раз больше. Навыки несравнимы.

— Но ты же как-то победил Палова?

— У него была слабая правая рука. Считай, мне повезло. Но второй раз так повезти уже не может.

— Значит, шансов нет? — переспросил Гриша.

— Шанс всегда есть, — я пожал плечами. — Это будет очень сложно. Но я не собираюсь ему подыгрывать и не собираюсь сдаваться без боя. Мы уже получили и деньги за второе место, и встречу с Червиным. Все, что сверху, — бонус. И мне нужно знать, на что я способен против такого.

Я посмотрел на Гришу. Он мял в своих корявых, в пятнах краски пальцах потрепанный бумажник, размышляя. Под кожей на его виске пульсировала жилка.

— Ты можешь не ставить на меня, — сказал ему прямо. — Если боишься потерять вложенное. Это разумно. Мы свое уже взяли.

Напарник засопел, как раздраженный барсук, потом шлепнул бумажником по своей мясистой ладони.

— Ага, разумно. И потом всю жизнь вспоминать, как струсил в самый интересный момент, когда парень, которого я нашел, вышел в финал? Нет. — Он решительно тряхнул головой, и несколько капель пота слетели с его висков. — Я верю тебе, Саш. Не знаю, откуда у тебя эта хватка, эта… холодная голова. Но она есть. Я поставлю. Столько, чтобы, даже если проиграешь — а я говорю «если», черт! — мы сегодня не ушли в минус. А если выиграешь… — Его глаза снова загорелись знакомым азартным блеском, который я видел у него после каждой крупной победы. — Тогда мы сорвем настоящий куш!

Он протянул руку. Я посмотрел на его короткие, корявые пальцы, на сломанный ноготь на большом, потом взял его ладонь и крепко, по-мужски пожал. Его хватка была сильной, потной и честной.

— Спасибо.

— Не за что, — он хмыкнул, но я видел, как уголки глаз сморщились от короткой, смущенной улыбки. — Ты мне уже не раз нервы сберег. И кошелек пополнил. Давай сделаем это.

Мы помолчали. Я начал разминать плечи, делая круговые движения, потом потянул шею из стороны в сторону, чувствуя, как тело постепенно восстанавливается после боя с Паловым.

Усталости почти не было, только приятная тяжесть в мышцах и острая, бодрящая сосредоточенность в голове, которая вытеснила все посторонние мысли.

Я наблюдал за Старым. Он встал с табурета, сделал плавную растяжку: наклонился, положив ладони на пол, потом медленно выпрямил спину.

Его движения были лишены всякой суеты, в них не было ни грамма показухи. Это была спокойная грация зрелого хищника, который экономит силы для одного верного прыжка.

Через полчаса хриплый голос снова прорезал гул толпы:

— Внимание на ринг! Финал нашего турнира! Определим сильнейшего!

Взгляды заметались между мной и Старым, который уже неторопливо, с достоинством подходил к ступенькам у своего угла ринга.

— В левом углу — боец, прошедший через все испытания этого вечера с холодным расчетом и несгибаемой волей! Опыт, ставший оружием! Старый!

Приглушенные, но полные искреннего уважения аплодисменты прокатились по подвалу. Люди хлопали солидно, без лишнего восторга.

— В правом углу — боец, ворвавшийся в наш мир, словно пламя! Молодость, скорость и невероятная хватка! Александр Пламенев — Огонек!

Теперь гул стал громче, в нем послышались выкрики, свист, кто-то хлопал громко и часто. Кто-то сзади кричал мое новое прозвище хриплым голосом: «Гори, Огонек! Жги!» Но большая часть толпы все еще хранила молчаливую сдержанность, оценивая.

Я поднялся по деревянным ступенькам, ощущая под ботинками шершавость неструганных досок. Перелез через канаты.

Старый уже стоял в своем углу, прислонившись спиной к канатам, слегка согнув колени. Руки опущены вдоль тела, взгляд направлен прямо на меня, сквозь шум и пространство.

Его глаза в резком свете ламп были бледно-серыми, в них не было ни злости, ни азарта, ни презрения — только холодная концентрация.

Я дошел до центра ринга, отмеченного потрескавшейся и затертой краской. Он плавно, без суеты, сделал шаг навстречу. Мы оказались на расстоянии вытянутой руки.

Он не улыбнулся. Просто слегка, почти церемонно кивнул. Приветствие закончилось. Больше он не сказал ни слова. Просто ждал.

Судья в черном подошел, пробормотал что-то скороговоркой о правилах, о честной борьбе. Его слова пролетели мимо моего сознания. Я кивнул, не отводя глаз от Старого. Он сделал то же самое.

Весь мир сузился до этого квадрата, очерченного канатами, до фигуры человека передо мной, до звука собственного дыхания и гула толпы, ставшего фоновым белым шумом, как отдаленный водопад.

Раздался резкий, металлический звон гонга.

Я не двинулся с места сразу. И он не двинулся. Мы стояли в трех метрах друг от друга, изучая, замершие в своих стойках. Я чувствовал, как каждая мышца в его теле расслаблена, но готова.

Он ждал. Это было ясно как день — он давал мне право сделать первый ход, чтобы прочитать мою скорость, манеру, темперамент, чтобы оценить и, скорее всего, загнать в заранее подготовленную ловушку. Его опыт и контроль над пространством ринга были абсолютными.

Но моя цель сейчас была не столько в том, чтобы победить. Я уже получил то, за чем пришел — гарантированную встречу с Червиным.

Теперь это был вызов самому себе. Испытание на прочность. Мой новый стиль — этот бешеный, неудержимый напор, который я начал оттачивать в последних боях, навязывая свою волю, — сработает ли он против такого мастера?

Сможет ли грубая сила, помноженная на скорость и агрессию, подавить виртуозную технику и железную выдержку? Или я сам окажусь тем, кого подавят?

Раздумывать дальше было бессмысленно. Мысли прояснились, сжались до холодного импульса. Ждать — значит, отдавать ему контроль. Значит, играть в его игру. А я свою игру только начинал создавать.

Рванул вперед. Первая комбинация — короткий, хлесткий джеб левой в голову, чтобы проверить реакцию, измерить дистанцию, и сразу же, не оттягивая кулак до конца, низкий, с разворота корпуса, боковой правой в ребра.

Я не ждал результата. Как только кулаки завершили траекторию, я уже смещался влево, меняя угол атаки, уходя с центральной линии, и выбросил очередную серию — резкий апперкот снизу, хук с той же правой, снова быстрый джеб левой.

Это был тот самый напор. Безостановочный, как непрерывный поток воды, обрушивающийся на скалу. Каждый удар был продуман, нацелен в уязвимые места: солнечное сплетение, ребра, челюсть.

Но главным была не их индивидуальная сила, а частота, плотность и полное отсутствие пауз. Я не давал противнику пространства для маневра, не давал и доли секунды на оценку и реакцию. Захватывал инициативу полностью, давил своей волей, своим ритмом, заставляя только обороняться.

Старый отреагировал. Но не так, как Палов или другие. Он отступал структурно, короткими выверенными шажками, всегда оставаясь в идеально устойчивой боксерской позиции.

Его блоки были максимально экономными — легкое отклонение предплечьем, смещение корпуса на сантиметр в сторону, едва заметный наклон головы. Мои удары пролетали в миллиметрах от его кожи, свистели в воздухе, но не касались. Он не парировал с силой, он растворял атаки.

И все это время его бледно-серые глаза, не отрываясь, следили не за моими кулаками, а за плечами, за поворотом бедер, постановкой стоп. Он читал намерение еще до того, как оно становилось движением. Он видел скелет моей атаки, прежде чем на нем нарастала плоть.

Первую минуту-полторы, я формально вел. Толпа ревела, подогревая атаку, выкрикивая мое прозвище. Я чувствовал, что тело работает как хорошо смазанный, послушный механизм, мышцы сокращаются и расслабляются без задержек, ноги легко несут по упругому брезенту.

Но я также чувствовал нарастающую, тревожную пустоту. Мои удары не встречали сопротивления попаданий — они встречали идеальную, скользкую, уклончивую защиту.

Я не тратил силы впустую, бил по-прежнему точно, но все равно не наносил никакого ущерба. Это было как атаковать в воду.

И вот, почти незаметно для зрителя, но абсолютно явно для меня, что-то изменилось. После очередной моей серии из трех ударов, которую он парировал, лишь слегка отклонившись всем корпусом назад, Старый не просто вернулся в нейтральную стойку.

Он сделал короткий шаг вперед, вклинившись в микроскопическую паузу между моими атаками, когда я переставлял ноги для нового захода. Его левая рука метнулась вперед, отбила мое запястье в момент, когда я готовил следующий джеб.

Движение было резким, точным, сконцентрированным в кисти и предплечье, и оно нарушило мой баланс и траекторию на долю секунды.

Этой доли хватило. Его правый кулак вышел вперед коротким, прямым, безо всякого замаха ударом. Я едва успел среагировать, инстинктивно подставив плечо и слегка развернувшись.

Удар пришелся точно в середину плеча. Правая рука на мгновение онемела, потеряла связь с телом.

Я отскочил назад, инстинктивно разрывая дистанцию, тряхнул онемевшей рукой, чтобы вернуть чувствительность. Инициатива, та самая иллюзорная инициатива, которую я держал, была потеряна.

Старый не стал сразу наседать, воспользовавшись моментом. Он снова занял свою нейтральную, спокойную стойку в центре ринга. Но я знал, что он уже прочитал мой стиль. Понял его механику, ритм, слабые точки.

И когда я, более осторожно и обдуманно, снова попытался перейти в атаку, он уже был готов. Каждый мой выпад теперь наталкивался не на пустоту или мягкое отклонение, а на жесткий встречный контрудар, который вставлялся точно в паузу между моими атаками.

Он бил не чаще, но бил точно в моменты, когда я был наиболее уязвим. Он не блокировал мои атаки с силой — он отклонял их, используя мой же импульс и инерцию, чтобы вывести из равновесия, чтобы открыть для себя новую брешь.

Я продолжал двигаться: отскакивал, пытался вставлять редкие контратаки — одиночные джебы, низкие хуки. Но мои выпады мне самому теперь казались медленными, неуклюжими, предсказуемыми.

Пропустил короткий, прямой удар в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких со свистом, мир на секунду помутнел, в глазах поплыли темные пятна. Я едва удержался на ногах, отшатнувшись к канатам. Они врезались в лопатки, остановив отступление.

Толпа вокруг ревела, гудела, выкрикивала что-то, но для меня это был уже просто далекий бессмысленный шум. Я знал, что проиграю. Я знал это каждой уставшей мышцей, каждым ноющим суставом, каждым прерывистым вдохом.

Но сдаваться не собирался. Каждая секунда этого боя была бесценным уроком. Уроком такого уровня, за который в любой школе боевых искусств, наверное, платили бы бешеные деньги и выстраивались в очередь. И я впитывал его не умом, а кожей, мышцами, костями.

Я пытался понять не конкретную комбинацию, а лежащую в основе логику, принцип, алгоритм его движений. Почему он шагнул именно сюда? Почему блок был таким, а не другим?

Вдруг Старый остановился. Плавно, отступив на шаг назад и опустив руки вдоль тела. Он даже не запыхался. Я, тяжело дыша через стиснутые зубы, сгорбившись, уставился на него, ожидая подвоха, новой уловки. Но он просто стоял, слегка склонив голову набок, изучая меня, как интересный экспонат.

— Где учился? — спросил ровным, сухим голосом.