Пламенев. Книга II

Глава 7

Имя Звездного, которое он мне наотрез отказывался говорить — настоящее, человеческое имя, — отозвалось в моей голове тихим, чистым эхом, и растворилось в темноте. Ощущение любого присутствия, даже этого, записанного, неживого, окончательно исчезло.

В груди осталась только искорка. И холодное, ясное знание. Дорога была одна. Вперед. Вверх. Через боль, через страх, через скалы, ущелья и горные пики. До тех пор, пока я сам не стану той самой горой.

Михаил Пламенев. Имя отложилось где-то очень глубоко, рядом с самой искоркой. Не Звездный, не загадочный пришелец. Михаил. Человек с именем.

Еще одна тонкая, но неразрывная ниточка, связывавшая меня с огромным пугающим миром, который был неизмеримо больше нашей деревни и окружающего леса. С миром, где были кланы, войны среди звезд и охота на целые рода.

— Спасибо, — прошептал я. — За все. За искру. За знания. За книжечку. За то, что не прогнал тогда, в Берлоге. За веру в то, что я чего-то стою…

Печаль и горечь потери продержались еще минуту, а потом я заставил себя отогнать их прочь. На благодарность и горечь не было больше времени.

Чтобы достичь поставленной цели, я должен был выжить, несмотря ни на что.

Я осторожно, приподнял спящего волчонка — он во сне потянулся, выгнув спинку дугой, и чмокнул губами — и переложил его в небольшое, уже сформированное углубление в подстилке изо мха у самой стены логова, подальше от сырости входа.

Он завозился, но быстро успокоился, уткнувшись носом в мягкую стенку своего импровизированного гнезда.

Теперь моя очередь. Уперся здоровой, но исцарапанной и грязной ладонью в сырую, холодную землю пола и попытался встать. Сначала перенес вес, потом со сдавленным стоном попробовал выпрямить ноги.

Они подкосились сразу, как подрубленные. Мышцы на икрах дрогнули и отказали, не в силах выдержать даже мой собственный, не самый большой вес. Голова закружилась, в висках застучала резкая, отрывистая боль.

Я рухнул обратно на колени, едва успев выставить локоть, чтобы не грохнуться лицом вниз. Дышал, как загнанный насмерть зверь — короткими хриплыми вздохами, пока перед глазами не перестали плясать темные пятна.

Разогнал по телу Дух. Сейчас, после достижения предела уровня Сбора, он накапливался от любых движений, а не только от тех восьми поз, хотя и на порядок хуже. Но хотя бы немного ускорял заживление.

Спустя пять минут попытался встать еще раз. С тем же результатом. Через пять минут — еще. И еще. И еще.

Наконец, ноги подчинились и, пусть и дрожа, зафиксировали меня в вертикальном положении. А теперь… практика.

Первый набор поз. Основа. То, с чего началось все. Я закрыл глаза. Первая позиция, когда-то давшаяся мне вообще без какого-либо труда.

Теперь даже это, такое элементарное, оказалось испытанием. Мышцы, перенапряженные и порванные в бою, дрожали и саднили, умоляя расслабиться, согнуться, лечь.

Я заставил их работать. Вдох — медленный, сквозь стиснутые зубы. Выдох — такой же медленный, с концентрацией на том, чтобы не рухнуть.

Но рухнул. Потом встал и попробовал снова. Получилось только попытки с седьмой, да и то крайне криво, но это уже был успех.

Переход ко второй позе. Раньше это движение было плавным, как течение спокойной реки. Сейчас оно было похоже на попытку сдвинуть с места горную глыбу.

Каждый мускул кричал, суставы в плечах и бедрах щелкали и хрустели, боль в сломанной руке при попытке удержать баланс и не завалиться стала острой.

Я сжал зубы до хруста, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам и спине, смешиваясь с грязью, сажей и слезами. Само движение, которое занимало секунду, растянулось на целую вечность.

С пятой попытки я застыл в неуклюжей, дрожащей пародии на нужную позу, едва не падая набок, удерживаясь только усилием воли и оставшимся в ногах напряжением.

Третья поза. Это было еще хуже. Ожог на груди вспыхнул болью, когда кожа натянулась, будто ее снова поднесли к огню и стали медленно отдирать. Воздух вырвался из легких коротким, хриплым выдохом.

Я видел перед глазами яркие цветные точки, но продолжал движение. Через боль, через сопротивление собственного изувеченного тела. Это была уже не практика. Это была добровольная пытка.

Но не останавливался. Остановиться — значит признать, что тело сильнее. А я не мог этого допустить.

Четвертая, пятая… Каждая последующая поза давалась с еще большим боем, с еще более яростным сопротивлением плоти. Я падал, ударяясь плечом или боком о землю.

Лежал, переводя дыхание, чувствуя, как по телу после выполнения позиций растекается приятное тепло Духа. Потом, собрав волю в кулак, поднимался и начинал с начала. С первой позы.

Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, частым и поверхностным. Временами, после особенно неудачных попыток перехода, казалось, что я вот-вот потеряю сознание от физической боли или просто от полного истощения запасов сил.

Но одна простая мысль гнала меня дальше: остановиться сейчас — значит сдаться. Сдаться — значит позволить всему этому стать напрасным. Значит умереть здесь, в этой норе.

А у меня на попечении был слепой, беспомощный комочек чужой, но теперь уже и моей жизни. Невыполненное обещание, данное умирающей матери. И долг. Долг перед тем, чье настоящее имя теперь навсегда было со мной — Михаил Пламенев.

Я не считал время. Минуты, а может, и часы, сливались в единый, бесконечный поток страдания, усилий, падений и новой, упрямой атаки на собственные пределы.

Наконец, после бесчисленных срывов, после того как губы оказались искусаны до крови, а в горле стоял вкус железа, я, дрожа всем телом, завершил переход в восьмую, зеркальную позу. А потом, не останавливаясь, по инерции начал цикл повторно.

И когда я с тихим стоном вернулся в исходное положение, по моему измученному телу вместо небольших импульсов Духа прошла настоящая волна.

На гребне этой волны я снова и снова проходил восемь позиций, пока не почувствовал, что тело переполнилось теплой, целительной энергией. Только тогда позволил себе рухнуть на землю.

Дрожь в мышцах стихла, сменилась глубокой, приятной усталостью. Острая, рвущая боль отступила, превратившись в глухую, терпимую ломоту, как после тяжелой работы. Дышать стало чуть легче — грудь расширялась без того адского сопротивления.

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, отбросив все внешнее. И мысленно ахнул про себя. Запас Духа. Сгусток энергии, похожий на горячий, тяжелый шар. Он… не просто восстановился после трат в бою. Он увеличился. Значительно. Где-то на добрую треть против того максимума, что был у меня до схватки с Топтыгиным.

Такой прирост за несколько часов практики был абсолютно невозможен. Значит, причина в другом. И нетрудно догадаться, в чем именно.

В том самом чудовищном, самоубийственном потоке из Сферы, что я пропустил через себя. Тело, хоть и было повреждено до предела, словно впитало, переработало и усвоило часть этой чужеродной мощи.

Но это было еще не самое главное открытие. Раньше, даже в лучшие моменты, Дух внутри дрожал и бурлил, будто кипящая вода. Сейчас… сейчас он был как расплавленный, тягучий металл. Тяжелый. Плотный. И что важнее — абсолютно стабильный.

Он не пульсировал, он просто был. Цельный. Неразрывно связанный с каждой частицей моего тела. Эта стабильность была тем самым знаком, о котором как-то вскользь упоминал Звездный. Знаком того, что первая, базовая стадия — стадия Сбора Духа, во всем ее объеме и глубине, была пройдена, закреплена и тело подготовлено для перехода к следующей.

Эта новая, железная стабильность означала только одно: путь дальше открыт. Прямо сейчас я стоял на пороге.

Теперь, когда основа была незыблема, я мог приступить к настоящей, полноценной практике. Ко второй главе книжечки, которую я мысленно листал уже столько раз. К стадии Крови Духа.

Кстати о книжечке. Она лежала не здесь, а сарае, куда я ее спрятал перед тем дурацким праздником. Тогда это была просто паранойя — боязнь потерять в толпе или вроде того.

Теперь, в сырой тьме логова, я молча благодарил себя за эту осторожность. Но хотя физически ее не было со мной, каждая страница, отпечаталась у меня в голове четче, чем узоры на собственных ладонях.

Я мог с закрытыми глазами прочертить каждую кривую линию, показывающую ток Духа, воспроизвести каждый изгиб силуэта в позе.

Потому не стал медлить, не стал размышлять. Сомнений просто не возникало: их сжег тот же внутренний огонь, что гнал меня сквозь боль. Была только не терпящая промедления потребность двигаться вперед, использовать эту странную, выстраданную ясность ума и тела. Я снова встал и принял первую позу из второго набора.

Сами по себе позы уже давно не вызывали у меня никаких сложностей. Проблема была в течении Духа внутри тела, не поддававшемся контролю из-за нестабильности энергии.

Так что я сосредоточился не на физической форме, а на схеме движения энергии, вложенной в переход между позами. Сделал медленный, глубокий вдох, начал переход ко второй позиции — и Дух послушался. Не сразу, не без некоторого сопротивления, но он сдвинулся с места и пошел по указанному пути.

Это было не похоже на ту отчаянную борьбу за каждый миллиметр, как при изучении самих позиций первой главы. Скорее, на… на первый поворот тяжелого, но идеально сбалансированного и хорошо смазанного механизма.

Вторая поза завершилась без каких-либо проблем. Теперь переход к третьей. Здесь схема усложнялась. Дух нужно было разделить на два тонких, но упругих ручейка, и пустить по телу одновременно.

Я мысленно наметил маршрут, отдал приказ, и энергия, будто дождавшись команды, потекла. Медленно, но верно, заполняя указанные пути мягким, разливающимся теплом. Никаких судорог, никакой дикой, рвущей боли. Только жжение в мышцах, похожее на ощущение после хорошей, долгой растяжки.

Удивление от этой легкости заставило меня на секунду выпасть из концентрации, но поток Духа не прервался. Он продолжал свое размеренное движение, будто заученное наизусть действие, которое тело теперь выполняло почти само.

Третья поза тоже была завершена. Теперь переход на четвертую.

Я уже давно уловил внутреннюю логику книжечки: каждые четыре позы обозначали некий завершенный микроцикл внутри большой стадии. И каждая четвертая всегда была сложнее всех предыдущих вместе взятых — ключевой, переломной.

Дух, разошедшийся по конечностям, должен был, описав полный круг, вернуться в центр, не смешиваясь при этом с основным запасом. Ему предписывалось образовать отдельный маленький, но быстрый вихрь где-то в области солнечного сплетения, и лишь потом резким, сфокусированным толчком его нужно загнать «вглубь».

Я сделал движение. Медленно — из-за общей скованности и боли в ребрах, но технически, как мне казалось, безупречно. Руки поднялись над головой, спина вытянулась. А затем, на пике этого напряжения, я мысленно сжал и «толкнул» тот маленький, горячий вихрь энергии, что крутился под грудиной.

В меня будто влили три литра сладкого и горячего, но не обжигающего отвара с медом и пряностями.

Тепло хлынуло из центра груди потоком и в следующее мгновение, разлилось по всему телу. Это было похоже на то, как если бы внутри меня разом развели десятки тысяч крошечных, идеально контролируемых и невероятно мощных костров.

Боль от ожогов на руках и груди отступила, будто ее смыло этой волной внутреннего жара. Острая, режущая боль сменилась глубоким пульсирующим теплом, как от грамотно наложенного согревающего компресса. Ломота в мышцах и костях притихла, растворилась в этом всеобъемлющем теплом потоке.

Даже туман в голове, от истощения и потери крови, прояснился, отступил перед ясной, почти звонкой энергией, что теперь наполняла меня до самых кончиков пальцев.

Я стоял, вскинув сцепленные руки к потолку логова, и дрожал. Но не от холода или слабости. Дрожала каждая клетка, насыщаясь этой диковинной, живительной силой. Тепло текло по жилам, питало ткани, латало повреждения на каком-то глубинном уровне, до которого не могли добраться ни травы, ни мази.

Кровь. Это исходило от моей крови. Она стала проводником и вместилищем Духа. Стадия Крови Духа. Начальный, базовый ее этап.

И он был взят не через недели упорных тренировок, а буквально за несколько минут здесь, в темном логове. Крещение в белом пламени выжгло все лишнее, поток энергии из Сферы довел основу до алмазной стабильности, а практика, доведенная до уровня рефлексов, довершила прорыв, став тем самым ключом, который щелкнул в идеально подогнанном замке.

Тепло от Крови Духа все еще пульсировало в жилах, приглушая боль и наполняя мышцы живой силой. Успех, та почти шокирующая легкость, с которой поддались первые четыре позы второй главы, кружили голову.

Мысль зацепилась, настойчивая и соблазнительная: а может, и дальше получится? Сейчас, пока тело откликается, пока внутренний огонь не остыл. Один шаг. Всего один.

Я начал переход к пятой. Вызвал из памяти схему: маршрут для Духа должен был усложниться, образовать двойную спираль…

И тут же меня сковало болью. Не привычное сопротивление усталых мышц, а нечто глубже, примитивнее. Будто все внутренности — желудок, кишечник, даже легкие — резко сжались в один тугой, спазмирующий узел.

Знакомое чувство ударило под ребра, отозвавшись звоном в висках. Острая, режущая пустота в самом низу живота одновременно с пронзительной, глубокой ломотой в костях, будто их изнутри просверливали тупыми сверлами.

Голод. Не просто желание поесть, не слабость от недоедания. Требовательный, звериный, всепоглощающий голод, который был не эмоцией, а прямым физическим предупреждением: ресурсов нет. Топлива для следующего шага нет.

Я тут же остановился. Резко, почти упав из неустойчивого положения, но все же удержав равновесие.

Нет. Позже. Сейчас это было бы самоубийством, глупым сжиганием последних остатков жизненной силы в попытке прыгнуть выше головы, которая и так едва держится на плечах.

Я сделал медленный, дрожащий выдох и вернулся к самой первой позе из второго набора. Снова. Вдох — глубокий, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм голода.

Медленный, выверенный переход ко второй позе. Тепло, притихшее и отступившее на мгновение, снова полилось по уже знакомым, проторенным каналам, успокаивая судорогу в мышцах живота.

Потом третья, четвертая. И заново с первой. Без рывков. Без попыток сделать что-то сверхъестественное.

Просто повтор движений — монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.

Прошло, наверное, пару часов. Я не следил — время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох — движение — выдох — тепло. И постепенные изменения стали проявляться.

Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом — кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.

Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.

Сломанная рука по-прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.

Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.

В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.

Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего-то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.

Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.

Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.

Тыкался мордой в мою руку, в кожу на груди, делал беспомощные сосательные движения пустыми деснами, и его тонкий вой становился громче, полным немого укора и простого животного голода.

Молока у меня, конечно, не было. И у волчонка еще не прорезались зубы — я осторожно, почти боясь сделать больно, провел подушечкой пальца по его деснам, чувствуя лишь гладкую, мягкую, бархатистую ткань. Так что твердую пищу он не смог бы есть.

И даже если бы смог усвоить то, что я пережую и положу ему в рот, для этого нужно было сначала поймать то, что ему скармливать. А я хоть и восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя древней развалиной, даже за банальным кронтом бы не угнался.

Мысль, которая пришла следующей, заставила меня вздрогнуть. Обещание. Я стоял над умирающей волчицей и обещал. Позаботиться о нем. Позаботиться — значит накормить. Сейчас. Пока он не ослаб настолько, что его маленькое сердце просто остановится от истощения.

Вернул волчонка в углубление изо мха. Его вой от потери тепла и близости стал сразу пронзительным, разрывающим тишину логова. Я развернулся и медленно подошел к телу волчицы.

Она лежала почти у самого входа — огромная, черная, неподвижная гора меха и плоти. В полумраке ее оскал, обнаживший желтые, мощные зубы, казался теперь не угрожающим, а просто… окончательным.

Я сел на корточки рядом с головой, положив здоровую руку на ее холодный лоб.

Потом осторожно, с усилием, разжал ее могучие челюсти. Они поддались не сразу, с легким, сухим костным скрипом, и застыли полуоткрытыми. Один из ее верхних клыков — длиннее моего указательного пальца, заостренный и слегка изогнутый назад — тускло блестел в слабом свете звезд.

Приставил свое травмированное запястье к самому кончику этого клыка.

Глубоко вдохнул, задержал дыхание, глядя на бледную полоску кожи над темно-синими жилами. И резко дернул руку на себя.