Пламенев. Книга II

Глава 16

Вечер уже сгустился в плотные сумерки, и в узких грязных проходах между темными силуэтами полузаброшенных складов горели керосиновые лампы, отбрасывая пляшущие тени на почерневшие от времени и влаги доски стен.

У одного из складов, более крепкого на вид и с забитыми досками окнами, кучковался народ — мужчины в основном. Разного возраста и вида: от потрепанных оборванцев в лохмотьях до крепких, молчаливых типов в добротных, но намеренно неброских куртках. Гул голосов, хриплые смешки, звон монет, пересчитываемых в ладонях, — здесь уже вовсю кипела своя жизнь.

— Три боя сегодня, — на ходу пояснял Пудов, ловко протискиваясь сквозь толпу и коротко, по-деловому кивая знакомым лицам. — Первый — так, разогрев, пустяк. Два пацана: оба на Сборе, до Вен еще не доросли. Второй — твой звездный час, Сашок. Ты против местной знаменитости — Кувалды. Парень на средних Венах стоит, силач чистой воды, но тяжелый, неповоротливый, как чугунная болванка. Третий — главное событие, для ценителей. Два аса, оба на поздних Венах. За них и ставки самые жирные, но это уже не наши проблемы.

Внутри склада было просторно, но низко. Под закопченным потолком висели несколько керосиновых ламп. Их желтый неровный свет выхватывал из мрака центральное пространство, очищенное от ящиков и ржавых бочек.

Это и был ринг — просто ровный участок утрамбованного, грязного пола, очерченный не канатами, а плотным, дышащим кольцом зрителей. В дальнем углу, за грудой полок с какими-то прогнившими досками и тряпьем, был на скорую руку отгорожен закуток куском грязного брезента. Туда, расталкивая локтями любопытных, меня и повел Пудов.

— Переодевайся тут, — сказал он, сунув мне в руки небольшой, туго свернутый сверток. — Там все, что надо. — Внутри я нашел простые темные шорты из грубой, но прочной ткани и пару мягких, поношенных кожаных ботинок без жесткой подошвы. — Правила простые: нокаут или сдача. Биться будете, пока кто-то не рухнет или не крикнет «хватит». Все понял?

Я кивнул, уже расстегивая свою поношенную рубаху. За брезентом вовсю гремели голоса, слышались выкрики, подбадривания, спор. Первый бой, судя по всему, уже начался.

Быстро скинул свою обычную одежду, натянул короткие, не стесняющие движений шорты, зашнуровал ботинки — они сидели плотно, но не давили. Вещи аккуратно сложил в тот же сверток и оставил на пыльной полке.

— Пошли, посмотришь, как тут народ дерется, почувствуешь атмосферу, — кивнул Пудов, и мы вышли из-за брезента, пробираясь к краю толпы, чтобы было лучше видно.

В кругу шла яростная, но неумелая драка. Двое парней, лет по восемнадцать, оба потные, со вздувшимися уже скулами и разбитыми губами. Они не столько били, сколько молотили друг друга, закидывая кулаки с размаху. Почти без защиты, без финтов, полагаясь на грубую силу и выносливость.

Один, рыжий и долговязый, рвался вперед. Второй, коренастый, отбивался, нанося короткие, рубящие удары в корпус, но уже еле держался на ногах.

Свечение Духа внутри них было слабым, пульсирующим — чистый, неотточенный Сбор, без малейшего намека на формирование Вен. Они даже техник, похоже, не знали.

Публика ревела.

— Давай, Рыжий, прижми его, души!

— Бей в печень, в печень, болван! Видишь, открылся!

— Что вы, как бабы на рынке, машете⁈ Драться не умеете — идите дрова колоть!

Азарт витал в спертом воздухе. Пари ставили прямо здесь, на ходу, тыкая пальцами в бойцов, хватая за рукава соседей.

— Десять медных на Рыжего, он его сейчас завалит!

— Беру! Коротыш еще три минуты продержится!

Запах человеческого пота, пыли, крови и всеобщего возбуждения бил в нос, перемешиваясь с запахом гнили от стен. Бойцы уже тяжело, со свистом дышали, движения стали еще более неуклюжими.

Коренастый пропустил очередной размашистый удар по голове, отшатнулся, и Рыжий, увидев шанс, вложил в следующий весь свой вес и остатки сил. Кулак пришелся четко, со всего размаха, в челюсть.

Раздался глухой щелчок. Коренастый закатил глаза, ноги его подкосились, и он рухнул на грязный пол лицом вниз, недвижимый. Толпа взревела — одни ликовали, другие ругались, проиграв ставки.

А вскоре пришел мой черед.

Толпа расступилась с шумным гулом, пропуская меня вперед, к самому краю очищенного пространства. Я вышел на ринг, ощущая на себе десятки колючих, оценивающих взглядов. С противоположной стороны из толпы, раздвигая людей плечом, выкатился мой противник.

Кувалда полностью оправдывал свое прозвище. Это был мужчина под тридцать, не слишком высокий, но с бочкообразной грудью и плечами, на которых, казалось, можно было утащить целый сруб.

Его руки, голые по локоть, были покрыты буграми мышц и толстыми синими жилами. Кулаки напоминали кузнечные молоты — огромные, со сбитыми в кровь костяшками и короткими толстыми пальцами.

На его широком обветренном лице с мелкими, свиными глазками застыла тупая, самоуверенная усмешка. Он медленно окинул меня взглядом с головы до ног, и его густые, сросшиеся брови поползли вверх в комическом удивлении.

— Ой, мамочки родные! — хриплый, как у медведя, бас заглушил нарастающий гул толпы. — Это кто ко мне вышел? Из детской комнаты, что ли, сбежал? Ты, сосунок, вообще в курсе, куда попал? Здесь мужчины дерутся, а не сопли жуют.

Публика взорвалась раскатистым хохотом. Я видел, как они показывали на меня пальцами, перешептывались, тыча локтями в ребра соседей. Ставки принимались прямо сейчас, несколько зазывал с грифельными дощечками в руках сновали по краю круга, выкрикивая коэффициенты.

Имя Кувалды звучало часто. Мое — почти никогда, и то лишь с издевкой.

— На мальчика ставок не принимаем! Побоится и убежит! — орал пьяный рыжий детина с первого ряда, и снова волна хохота прокатилась по залу.

— Да он у Кувалды от первого тычка пополам сломается! Даже смотреть неинтересно!

Я игнорировал их как фоновый шум, полностью сосредоточившись на противнике. Взгляд скользнул по его массивной фигуре, и я активировал духовное зрение, позволив внутреннему чувству прощупать его.

Внутри Кувалды горела грубая, но мощная система Вен — несколько толстых, прямых каналов, по которым гуляла изрядная, не отточенная сила. Мало разветвлений, все грубо и просто., Ни следа изящества, что я видел у Фаи.

Бо́льшая часть энергии была сконцентрирована в его корпусе, в плечах и особенно в кулаках, которые светились, как раскаленные болванки.

Он явно не умел распределять Дух, не умел им управлять тонко. Только грубая, прямолинейная сила. Только один вид удара — сокрушительный таран.

И все зрители верили, что я от этого тарана лягу в первую же секунду.

Мне нужно было сломать этот образ хлюпика сразу. Просто стоять и молчать — значит, подтвердить их ожидания. Я медленно повернул голову к Пудову, который нервно переминался с ноги на ногу у края круга, кусая губы, и спросил достаточно громко и четко, чтобы услышали в первых рядах:

— Гриша, как думаешь, вырубить его за минуту? Или помедленнее, минут за пять, чтобы публика свое время зря не потратила?

На мгновение воцарилась неловкая тишина, а потом толпу прорвало новым, еще более громким взрывом смеха, свиста и возгласов. Кто-то засвистел пронзительно. Но Пудов понял. Сделал растерянное лицо и развел руками.

— Да уж, Саш, давай по-быстрому, без церемоний! У меня дела еще на вечер!

— Слышишь, Кувалда? — крикнул я, возвращая холодный, безразличный взгляд к разъяренному противнику. — Поторопимся.

Его тупая усмешка сползла с лица, сменилась обидой и чистой, незамутненной злобой. Глаза сузились до щелочек. Он яростно фыркнул и сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я тебя, щенка сопливого, сейчас так…

Свисток пронзительно резанул ухо, заглушив на мгновение гул толпы. Кувалда рванул с места, как разъяренный бык, сорвавшийся с привязи. Его огромная туша, вопреки ожиданиям, набирала скорость быстрее, чем можно было предположить.

Правый кулак, занесенный высоко за ухо, прямо-таки светился Духом, стягивавшимся из его прямых, грубых Вен. Однако я не стал уворачиваться или отступать.

Мне нужно было понять свой предел. Я встал в низкую, устойчивую стойку, вдохнул полной грудью, и знакомое тепло Крови Духа прилило к рукам, наполнив их силой.

Я свел запястья вместе, прижал их ко лбу, создав монолитный щит, как показывал когда-то Звездный на тренировках с марионеткой. Не уклон, не уход, а прямая, жесткая встреча. Испытание на прочность.

Его кулак врезался в мои руки с глухим звуком, похожим на удар дубовой колоды о камень. Боль ударила в мозг белой вспышкой и отдалась гулом в плечах, в спине.

Меня отбросило на два шага назад, подошвы мягких ботинок скрипнули по сыпучему полу. В руках, от локтей до пальцев, гудело и ныло, будто в них действительно ударили кузнечным молотом.

Но это было все. Как я и ожидал от своего нынешнего уровня, руки не сломались, кости выдержали. Суставы не вывернуло, связки не порвались.

Удар, который, по мнению зрителей, должен был размазать меня по ближайшей стене или как минимум отправить в нокаут, я принял и устоял.

На лице Кувалды застыло немое недоумение. Его кулак все еще был прижат к моим рукам. Он моргнул — медленно, как бы не веря своим глазам, не понимая, почему цель не рассыпалась.

В толпе на секунду воцарилась тишина, а потом ее прорвало взрывом — не смеха, а изумленного гула, в котором смешались возгласы, свист и откровенная брань.

Я не стал ждать, когда он опомнится. Пока противник пытался понять, как это вообще возможно, я уже действовал. Его инерция была потрачена, весь вес смещен вперед, равновесие нарушено.

Я рванул вбок: коротким движением, не отходя, а как бы обтекая его массивную тушу с правой стороны. Его левая рука инстинктивно, хоть и запоздало потянулась, чтобы схватить меня за плечо, но я был уже вне досягаемости этого захвата.

Мой собственный кулак вышел снизу, из положения у бедра. Резко, точно, как выстрел. Вся сила, которую я только что проверил, вся плотность Духа, собранная в мышцах спины, плеча и руки, влилась в это одно, сконцентрированное движение. Удар пришелся точно в челюсть.

Раздался сухой, хрустящий щелчок. Глаза Кувалды закатились, показывая белки в паутине лопнувших капилляров. Из его приоткрытого, перекошенного рта вырвался короткий хриплый звук.

Могучие, столбообразные ноги подкосились, лишенные управления, и он рухнул вперед, как подкошенный дуб, тяжело, всем весом ударившись лицом и грудью о твердый грязный пол. Пыль взметнулась небольшим рыжим облачком.

Тишина на складе стала абсолютной. Потом судья в клетчатой кепке, вытаращив глаза и побледнев, судорожно свистнул два раза подряд — официальный сигнал об окончании боя. Звук прозвучал нелепо громко в этой внезапной тишине.

— Да что это такое⁈ Шутка, что ли⁈ — раздался первый возглас.

— Договорняк! Чистейшей воды договорняк! — орал какой-то лысый детина в засаленном картузе, тыча пальцем в мою сторону.

— Кувалда, вставай! Ты что, продался⁈ — кричала женщина хриплым голосом.

— Деньги верните! Мошенники! Нас надули!

Гнев, разочарование, жадное желание вернуть проигранное — все смешалось в одном хаотичном, злом крике. Ко мне уже поворачивались не просто удивленные лица, а злые, искаженные недоверием и обидой. Некоторые даже сделали шаг вперед. Пудов, стоявший у края круга, побледнел как полотно, его глаза забегали, явно ища взглядом кого-то в толпе. А может, помощи или подсказки.

И тогда над всем этим гомоном, не крича, а как бы из самой его гущи, прозвучал голос. Низкий, грудной, налитый такой неоспоримой железной властью, что звуки сами собой начали затихать, будто их придавили тяжелой плитой.

— Кто посмел обвинить меня в подлоге?

Все замерли, будто по команде. Толпа расступилась как по волшебству, образовав узкий проход, и в круг твердым, неспешным шагом вышел мужчина.

Лет шестидесяти, не меньше. Высокий, сухой, с прямой как палка спиной и широкими, костистыми плечами. Лицо изрезано глубокими морщинами, но взгляд из-под густых седых бровей был острым, совсем не старым.

Он был одет просто: темные шерстяные брюки и серая рубашка навыпуск. Но на нем все сидело с таким достоинством, как будто это был генеральский мундир. Он медленно, с холодной усмешкой обвел толпу взглядом.

— Я спросил, — его голос, не повышаясь, прокатился по замершему складу, заставляя содрогнуться, — кто решил, что у меня на площадке возможен подлог?

Тишина стала звенящей, давящей. Несколько человек в первых рядах заерзали, потупили взгляд, отступили на шаг назад.

— Мы… мы не про вас, дядя Яша… — забормотал тот самый лысый, снимая картуз и сминая его в руках. — Сгоряча сказали, не подумав…

— Ничего такого, честное слово! — подхватила хриплая женщина, пряча глаза. — Просто не ожидали такого… исхода.

Я не сводил с мужчины глаз. Мое духовное зрение активировалось. Внутри него, в самом центре груди, пылал компактный, невероятно плотный сгусток энергии.

Духовное Сердце. Настоящее, уже полностью сформированное.

Наши взгляды встретились. Потом его тонкие губы чуть дрогнули, и он медленно, одобрительно кивнул. Всего один раз. Ни слова.

Затем развернулся с военной выправкой и так же неспешно ушел обратно в толпу, которая расступилась перед ним с немым, почтительным страхом.

Как только он скрылся из виду, гул начал нарастать снова, но теперь уже совсем другой: восхищенный, азартный, полный нового интереса.

— Видали⁈ Одним ударом!

— Да это же темная лошадка! С кем он еще дерется?

— Кто такой? Откуда взялся?

И тут на меня, едва я вышел из круга, налетел Пудов. Его лицо было пунцовым от восторга, глаза выпрыгивали из орбит, он дышал часто и шумно.

— Сашок! Да ты… да ты чистое золото! Алмаз не ограненный! — Он схватил меня под мышки, с силой, которой я от него никак не ожидал, поднял в воздух и начал трясти и крутить, как ребенка. — Всех сделал! Всех, кто на Кувалду ставил! Я благословляю тот день, когда увидел, как ты тех пьяных коров в трактире крошишь! Бог, судьба, все святые мне тебя послали, вот кто!

Мы вернулись в квартиру Пудова уже глубокой ночью. Он щелкнул ключом в замке, и тяжелая дверь со скрипом отворилась, впустив нас в тесную прихожку. Пудов сразу же толкнул дверь плечом, защелкнул цепочку и внутренний засов, потом обернулся, и на его лице расплылся широкий, торжествующий оскал.

Сбросив потертый пиджак на груду газет, он швырнул на кухонный стол увесистый холщовый мешок. Тот гулко бухнул о дерево и приятно звякнул.

— Считай, считай! — голос Пудова срывался на визгливый шепот.

Он был возбужден, как ребенок, его короткие пальцы с обгрызенными ногтями дрожали, когда он потянул за шнурок и вывернул мешок. Серебряный и медный дождь с грохотом рассыпался по столешнице, покатившись во все стороны.

Рубли и полтины серебром, пятаки и копейки медью — все перемешалось в блестящую, звенящую кучу. Мы молча уселись на табуреты и начали сортировать, отгребая каждый к своей стороне стола. Рубли к рублям, полтины к полтинам. Медь — отдельной грудкой.

— Сто пятьдесят семь рублей, сорок три копейки, — объявил я, отодвигая последнюю стопку ровно нарезанных полтинников.

— Сто пятьдесят семь! — Пудов свистнул, откинувшись на спинку стула так, что та проскрипела. Он смотрел на деньги не как на монеты, а как на святыню — с благоговением и жадностью одновременно. — Месячная зарплата мастера-оружейника из верхнего города, Сашок! И это за один вечер! Один бой!

Он потянулся, взял горсть серебра, позволил монетам просочиться сквозь пальцы обратно в кучу. Звон был мягким, шелестящим.

— К сожалению, это только разок так будет. О тебе теперь узнают. Имя запомнят. В следующий раз на тебя ставить будут уже активнее. Коэффициент просядет. Но и то… — он хмыкнул, потер ладонью щетину на щеке, — с такими раскладами, как у тебя, это тоже будет неплохо. Будешь выносить всех подряд — станешь звездой. Звезды тоже хорошо кушают.

Он снова наклонился над столом, начал делить деньги, расталкивая их по столешнице двумя ладонями, как карточную колоду.

— Так. По-честному. Ты — сила, я — организатор: связи, репутацией своей рискую. Половина на половину — семьдесят восемь с хвостиком. Но! — Он поднял палец, запах от которого смешивался с запахом пота и дешевого табака. — Я риски покрывал, аванс в тебя вбухал, публику собирал. Да и квартирой обеспечиваю. Поэтому я беру сотню. Ровно сотню. А тебе — пятьдесят семь и вся мелочь. Сорок три копейки. Честно?

Он посмотрел на меня, и в его маленьких, быстрых глазах мелькнула хитрая искорка, как и доля настоящего вопроса: соглашусь ли, не взорвусь ли, не потребую ли больше.

Мне было все равно. Эти деньги — лишь инструмент. Не цель.

— Честно, — кивнул, не глядя на его лицо, а следя, как он сгребает свою сотню в отдельный, более аккуратный мешочек из толстой кожи. — Деньги не главное.

— Вот это я понимаю, подход! — Пудов заулыбался, пряча мешочек в потайной карман, прорезанный внутри пиджака. — С такими людьми дело иметь — одно удовольствие.

Я собрал свои пятьдесят семь рублей в щедро предоставленный Пудовым кошель, сунул в карман. Ткань сразу тяжело натянулась, оттягивая пояс. Вес был приятным, это стоило признать.

А потом задал вопрос, который вертелся у меня с того момента, как понял, что из каменного мешка города нельзя просто пойти в лес, убить Зверя и взять то, что нужно.

— Слушай, Гриша. А где в городе можно купить мясо Зверей? В идеале — сердце. Или мозг.

Пудов замер. Он медленно повернул ко мне голову, и его брови поползли вверх, почти скрываясь под линией волос.

— Мясо Зверей? Сердце? Ты… — он прищурился, шаря по мне взглядом с ног до головы, будто видя впервые, — ты что, серьезно? Ты с ума сошел, парень? Это же не телятина!