Пламенев. Книга II

Глава 22

Вопрос застал меня врасплох. Я медленно выпрямился насколько смог, оттолкнулся от канатов спиной, пытаясь вернуть контроль над дрожащим, сбитым дыханием. Воздух обжигал горло.

— Меня… недолго учил один человек, — выдохнул я. Врать сейчас казалось неправильным. — Но он уже умер.

Старый кивнул, будто получил ожидаемый, подтверждающий его догадку ответ.

— Чувствуется. Основа есть. Жесткая, не академичная. Боевая. — Он помолчал. — Стиль… этот напор, что ты применял в начале. Этому тебя тоже научил тот человек?

— Нет, — покачал я головой. — Дошел сам.

— Он тебе подходит, — одобрительно кивнул Старый. — Но в нем не хватает одной ключевой детали.

Я смотрел на него, пытаясь понять, к чему ведет. Он говорил не как противник, пытающийся деморализовать, а как наставник, разбирающий неудачное, но перспективное упражнение ученика.

— Деловое предложение, — сказал Старый, не меняя тона. — Полезный совет. Один. В обмен на половину твоего выигрыша за сегодня. Что скажешь?

Я замер. Боль, усталость, давящий гул толпы — все это мгновенно отступило на второй план. Половина выигрыша. Пятьдесят рублей? Да плевать.

Совет человека, который только что на практике продемонстрировал уровень мастерства, о котором я пока что мог только мечтать. Его слова, его понимание боя стоили дороже любых денег.

Медленно кивнул.

— Согласен. При одном условии: совет действительно будет полезным.

Уголки тонких губ Старого дрогнули — что-то вроде короткой, едва уловимой улыбки.

— Честно. — Он сделал небольшую паузу, давая мне время перевести дух, собраться с мыслями. — Итак. Твоему стилю не хватает завершающей детали. Готовности к сознательному самопожертвованию.

Я уставился на него, не понимая.

— Ты давишь, — продолжил он, не обращая внимания на мое замешательство, — не даешь опомниться, не даешь начать свою игру, завести свою мелодию. Это правильно, это сильная сторона. Но делаешь это… с оглядкой. Безопасно. Ты все еще пытаешься провести атаку и при этом остаться целым, не получить сдачи. В настоящем, тотальном напоре нужно быть готовым заплатить. Принять удар, чтобы гарантированно нанести свой. Ты идешь до конца, но подсознательно оставляешь себе путь к отступлению, лазейку для сохранения. В этом и есть твоя слабость. Ты ставишь помалу, не идешь ва-банк. А в драке с тем, кто сильнее, умнее или опытнее, только такая ставка и имеет смысл.

Мысли закружились в голове. Самопожертвование. Готовность принять удар. Это действительно звучало как чистое безумие.

Но в то же время, в контексте того стиля, который у меня начал рождаться — стиля непрерывного, удушающего давления, — в этом была своя жесткая, безжалостная логика. Если мой стиль — это тотальное подавление воли противника, то я должен быть готов идти на все, чтобы это подавление не прерывалось ни на мгновение. Даже если для этого придется заплатить своей болью, даже травмой.

К тому же у меня путь Практика. Путь Крови, Плоти, Костей и Тела Духа. Не каналов для кратковременных всплесков силы, а постоянного, глубокого укрепления самого организма — его выносливости, живучести, скорости восстановления.

Мое тело, даже на поздней стадии Крови, уже было крепче, прочнее, устойчивее к повреждениям, чем у мага той же стадии Духовных Вен. А ведь меня, в отличие от них, после Крови ждало еще три уровня роста и укрепления.

Я по умолчанию мог выдержать больше. Мое тело было создано, чтобы выдерживать больше. Я просто… не использовал эту свою скрытую возможность в полной мере. Дрался как любой нормальный человек, подсознательно стараясь избегать ударов, минимизировать ущерб. Но я-то был не совсем нормальным.

— Вы… вы правы, — прошептал я, и мой голос звучал все еще хрипло от усталости, но уже без тени замешательства или сомнения. — Спасибо.

Старый кивнул еще раз, и на сей раз в его взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения, одобрения хорошему ученику, быстро схватывающему суть.

Острая боль в плече и глухая тяжесть в солнечном сплетении никуда не делись, но теперь они перестали быть препятствиями. Они стали просто информацией, данностью, частью условий задачи, которую нужно решить.

— Вы не будете против, — спросил, глядя прямо в его бледно-серые, ничего не выражающие глаза, — если я попробую применить ваш совет прямо сейчас?

Старый рассмеялся. Коротко, сухо, почти беззвучно. Но в этом тихом хрипловатом звуке было больше одобрения и любопытства, чем насмешки или пренебрежения.

— Был бы искренне рад увидеть. Покажи, что ты усвоил.

Я снова пошел вперед. Мысленно отбросил саму идею безупречной защиты. Вместо этого весь мой фокус сузился до одного простого принципа: следующий удар должен достичь цели. Все остальное — боль, риск, возможная травма — стало вторичным. Фоном.

Сделал выпад. Он, как и ожидалось, с привычной легкостью отвел мое запястье в сторону своим предплечьем и тут же высвободил свою правую для резкого, прямого удара мне в лицо.

Траектория была идеальной, энергия в кулаке сгустилась в плотный, опасный сгусток. Раньше я бы инстинктивно отпрянул всем телом или попытался подставить блок, теряя при этом темп атаки и отдавая ему инициативу.

В этот раз сделал иначе.

Вместо того чтобы уйти с линии атаки, я лишь слегка, на сантиметры, повернул голову, подставив под скользящий удар скулу. Его костяшки врезались мне в кость с сухим звуком.

Боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем, мир на миг поплыл и закружился, в ушах зазвенело. Но я не остановился. Мое собственное движение — правый боковой в его ребра, с разворота корпуса — уже было в самом разгаре, и потеря равновесия от его удара лишь добавила мощи, инерции моему собственному хуку. Я не сопротивлялся отдаче, а использовал ее.

Мой удар пришелся точно в цель: чуть ниже грудной клетки. Раздался глухой звук, будто ударили по туго набитому мешку. Старый резко, сдавленно выдохнул, и в его глазах, на мгновение сощуренных от боли, мелькнуло нечто новое. Какое-то быстрое, удивленное уважение, смешанное с переоценкой ситуации.

Он попытался уйти, сделав резкий шаг в сторону и одновременно выбрасывая низкий, сметающий хук в голову. Я мог бы отклониться, отпрыгнуть назад — но это снова дало бы ему драгоценное пространство, разорвав мой навязанный ритм.

Вместо этого рванул навстречу, резко пригнувшись и поднырнув под его руку. Костяшки скользнули по моей голове, содрав кожу на виске, в ушах снова болезненно зазвенело.

Но я был уже внутри его защиты, в мертвой зоне, и кулаки начали работать по его корпусу.

Боль от его ударов была острой, жгучей. Но под этим верхним, кричащим слоем боли начало ощущаться нечто иное: глубинная, упругая прочность, дарованная Кровью Духа.

Я не использовал Дух для каких-то специальных техник или всплесков силы. Он просто был внутри как часть меня самого. В отличие от Мага, чье тело, пусть и укрепленное Сбором, оставалось относительно более хрупким и требовало постоянной, осознанной подпитки энергией для усиления ударов и защиты, мое тело было усилено постоянно.

И это осознание меняло все. Я мог продолжать. И я продолжал.

Старый дрался, как и прежде, технично, точно, без суеты. Но теперь его удары, которые раньше заставляли меня отступать и ломали мой настрой, встречали не отступление, а немедленный жесткий ответ.

Я перестал подсчитывать удары, которые пропускал. Считал только те, что наносил сам. И их число неуклонно росло. Он бил — я бил в ответ, часто одновременно. Это был обмен, но не равный: я получал больше.

Однако в какой-то момент я заметил еще кое-что, заставившее меня насторожиться. Некоторые ответные действия, его контрудары, были… словно не доведенными до логического конца.

Он бил больно, выбивая дыхание, нанося урон, но не калеча. Не добивая. Словно вел этот поединок по самому краю, делая ровно столько, чтобы преподать урок, продемонстрировать превосходство, но не уничтожить при этом противника.

И это задело меня по-другому. Не как снисхождение или жалость, а как немой вызов. Если он дает мне этот шанс учиться в бою, значит, я должен взять от урока максимум. Должен заставить его отбросить эту сдержанность, драться в полную, настоящую силу. Иначе какой во всем этом смысл?

Я удвоил, утроил напор, перешел на новый, почти неистовый уровень. Теперь не просто пассивно принимал его удары, а начал сознательно искать их. Подставлял менее уязвимые места под его атаки, чтобы взамен, ценой этой боли, получить идеальную возможность для своего собственного, более разрушительного выпада.

Входил в плотный клинч, намеренно сокращая дистанцию до нуля, не давая ему пространства для точных ударов, и работал в этой свалке короткими, рвущими апперкотами по его корпусу.

Мои ребра ныли и гудели от ответных ударов локтями, но его дыхание тоже стало сбиваться. В его ровном ранее ритме появились пробелы.

Прошло еще несколько долгих, изматывающих минут. Динамика боя изменилась окончательно и бесповоротно. Теперь уже он отступал.

Не из тактических соображений, не чтобы заманить, а по прямой необходимости. Его движения, ранее такие экономные и плавные, приобрели едва уловимую, но для меня очевидную скованность.

Пот ручьями заливал его морщинистое, обветренное лицо, седые волосы на висках потемнели от влаги, жилы на шее набухли и пульсировали. Он выдыхался по-настоящему.

Его Дух, все еще мощный и густой, теперь работал не только на усиление атаки, но и на то, чтобы поддерживать уставшее немолодое тело, компенсировать возрастную потерю скорости и выносливости.

А мое тело не нуждалось в такой компенсации. Оно не уставало в том же смысле. Оно продолжало работать даже через боль и усталость.

Я загнал его к канатам в его же углу. Он уперся спиной в упругие тросы, попытался резко контратаковать. Но его удары уже не имели прежней проникающей резкости.

Принял два из них на скрещенные предплечья, почувствовав лишь глухой толчок, и ответил собственным, собранным в единый импульс прямым ударом в центр груди. Тросы прогнулись, поглощая часть удара, потом оттолкнули его обратно.

Он выпрямился, откашлялся, но в его глазах, уставших и покрасневших, я увидел не злость поражения, а какую-то усталую, почти благодарную ясность. Он поднял руку открытой ладонью вперед, не дожидаясь, пока я снова пойду в атаку.

— Хватит, — его голос был хриплым от напряжения и нехватки воздуха, но твердым, без тени сомнения. — Дальше — уже не искусство боя, не тактика. Дальше — чистая выносливость, упрямство плоти. А в ней у меня преимущества нет и быть не может.

В толпе, которая замерла в изумленном, почти гробовом молчании, кто-то выкрикнул голосом, полным пьяного негодования и разочарования от проигранных денег:

— Да это же чистая подстава! Ты же ему поддавался! С первого раунда видно было!

Старый медленно повернул голову в сторону выкрика.

— Поддавался? Слушай сюда, юнец. Когда тому, у кого за плечами семьдесят лет жизни и сорок из них в драках, приходится выходить против того, у кого их от силы семнадцать — это тоже, если разобраться, не особо честно. — Он снова посмотрел на меня, широко улыбнувшись. — Он просто… лучше использует то, что у него есть. А у меня уже не та прыть. Да и цели, надо сказать, сегодня у нас с ним были разные.

Он перевел взгляд на какую-то точку над толпой, где в глубокой тени на небольшом деревянном балкончике виднелись несколько неподвижных, наблюдающих фигур. Его слова явно были адресованы уже им.

— Я и так пришел сюда не за титулом чемпиона подпольного турнира. Слишком стар для таких регалий, да и не нужны они мне. Хочу в Червонную Руку. Не рядовым громилой, а инструктором. Учить ваших молодых волчат тому, что знаю. И дожить свои последние годы в относительном спокойствии, под хорошей, крепкой крышей. — Он снова посмотрел на глашатая и судью, его тон стал повелительным, офицерским: — Так что зафиксируйте официально. Бой окончен. Победитель — Александр Пламенев.

Тишина, последовавшая за словами Старого, длилась всего пару секунд — напряженных, густых, будто воздух в подвале застыл. Потом из глубины зала, откуда-то сбоку от импровизированного деревянного балкончика, раздался голос. Не громкий, не крикливый, но на удивление четкий, прорезавший застывший гул толпы без малейших усилий, будто говорили прямо у меня над ухом.

— Отличная самореклама!

Все головы как по команде повернулись на звук. Толпа зашевелилась, заволновалась и расступилась, образуя широкий проход.

По образовавшемуся коридору к рингу не спеша шел мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, может чуть больше. Судя по правому рукаву его рубахи у него не было правой руки, от локтя и ниже. Волосы коротко стриженные, с густой проседью, лицо с жесткими, резкими чертами: глубокие морщины у рта, твердый подбородок, прямой нос.

Он был одет неброско, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась власть. Он не требовал внимания — он его притягивал.

Я привычно активировал духовное зрение. В его груди, за грубой тканью рубахи, пылал сгусток сконцентрированной мощи. Не расплывчатое начало конденсации, как у Старого, а полностью сформированное, твердое, невероятно яркое и стабильное ядро. Сердце Духа.

И кажется, далеко не начальной стадии.

Тишина в подвале стала почти абсолютной. Даже сбитое дыхание зрителей казалось приглушенным. Все взгляды, полные смеси животного страха, глубочайшего уважения и подобострастия, были прикованы к нему.

Никто не шелохнулся. По этой немой всеобщей реакции, по этому коллективному трепету я и без чьих-либо слов понял, кто передо мной.

Червин. Главарь Червонной Руки.

Он подошел к самому краю ринга, даже не удостоив взглядом окружающих. Его глаза скользнули по Старому, задержавшись на мгновение, потом остановились на мне.

Люди вокруг, даже самые наглые, склоняли головы, кто-то касался пальцами лба в грубом уважительном жесте — знак признания авторитета. Я не стал ничего выдумывать, просто повторил то же самое — склонил голову. Не раболепие, а признание силы и положения.

Червин, казалось, не обратил на этот жест особого внимания. Он легко, почти небрежно, безо всякого разбега подпрыгнул и оказался на ринге, перемахнув через канаты одним плавным движением.

Подошел вплотную к Старому.

— Инструктор, говоришь? — его голос был ровным, без эмоций, как во время чтения доклада. — Ладно. Без лишних собеседований и показухи. Берем.

Старый кивнул.

— Благодарю.

Червин тем временем уже поворачивался ко мне, отбросив Старого как решенный вопрос.

— А ты, Огонек, — произнес он, и мое прозвище, выдуманное толпой и укоренившееся, в его устах неожиданно звучало почти как официальный титул. — Какая твоя цель? Награду забрать и смыться в ночь? Или в Руку хочешь? Говори.

Я сделал шаг вперед, преодолевая усталость и боль, выпрямил спину.

— Я хотел бы вступить, — сказал четко, без дрожи в голосе. Иначе было бы сложно объяснить наш разговор тет-а-тет. — Но еще… мне нужно кое о чем спросить. Лично. Если это возможно.

Последняя фраза повисла в тяжелом воздухе. Червин не нахмурился, не изменился в лице. Он лишь слегка, почти незаметно, приподнял густую седую бровь.

— Вопрос? Хорошо.

И больше ничего не добавил. Не пообещал, не отказал, не стал выяснять. Просто развернулся, ловко и легко спрыгнул с ринга на твердый, замусоренный пол подвала и, не оглядываясь, пошел обратно через толпу, которая снова замерла и расступилась, образуя для него коридор.

Но прежде чем скрыться в темном проходе, ведущем куда-то вглубь здания, он слегка повернул голову и, не останавливаясь, бросил через плечо короткое:

— Идешь?

Мы вошли в кабинет через потайную дверь — неприметную панель в темном дереве, которая открывалась после нажатия на сучок.

Комната была небольшой, без окон, обшитой темными, почти черными деревянными панелями. За массивным столом из черного дуба, покрытым глубокими царапинами и пятнами, стояло одно высокое кожаное кресло с потрескавшейся от времени обивкой.

У стены, под полками, жались пара простых, грубо сколоченных стульев. На полках лежали аккуратные стопки папок, деловых бумаг, стояло несколько тяжелых, некрасивых бронзовых статуэток.

Перед тем, как идти сюда, я не успел переодеться и теперь ощущал себя в этой комнате не в своей тарелке, будто бы голым.

Кожа на лице горела, ссадины на виске и скуле уже начали стягиваться, но пульсация под левым глазом была отчетливой, еще напоминая о тяжелом бое. Однако на фоне близящегося раскрытия тайны боль притупилась, превратившись в далекий, но постоянный фон.

Червин прошел за стол и опустился в кресло, которое слегка взвизгнуло под его весом. Он коротким движением единственной кисти указал мне на один из стульев у стены. Однако не предложил сесть словами, просто обозначил возможность. Так что я остался стоять посреди комнаты, предпочитая быть на одном уровне с ним. Стоять было привычнее, да и усталость в ногах помогала не расслабляться.

Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, его рука лежала ладонью вниз на столе, широкие пальцы слегка постукивали по темному дереву — мерный, неторопливый ритм. Свет от единственной лампы на столе отбрасывал резкие тени, делая его лицо еще более жестким и изрезанным.

— Ну? — наконец произнес он. — О чем хотел спросить? Ты свою победу и место в Руке получил. Говори, что еще.

Я сделал глубокий, но неслышный вдох, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, да и не стал бы я отступать после почти месяца поисков.

— Я к Федору Семеновичу, — сказал без дрожи, глядя прямо в эти холодные, непроницаемые глаза.

Эффект был мгновенным. Все напускное равнодушие и каменная маска слетели с лица Червина. Его густые брови резко поползли вверх, губы на миг разомкнулись, обнажив сжатые зубы.

В глазах, до этого нечитаемых, я увидел неподдельную оторопь. Даже шок. Он замер, пальцы застыли на столе, перестав выбивать свой ритм. Казалось, даже дыхание его остановилось.

Затем взгляд стал пристальным, сверлящим. Он впился в меня, будто пытался разглядеть что-то сквозь кожу и кости, найти спрятанный знак, печать.

— Откуда тебе известно это имя? — спросил он тихо, почти шепотом.

Это явно была проверка. Первая линия обороны. Попытка понять, знаю ли я что-то еще или просто наткнулся на имя в старых бумагах и теперь блефую.

Я не стал играть в его игру, не стал мудрить или юлить. Уклончивый ответ мог все испортить в самом начале.

— Я сказал. Я к Федору Семеновичу, — повторил, не меняя интонации, не отводя взгляда. Настойчиво, но без вызова.

Червин нахмурился, его лицо, только что выражавшее изумление, снова стало жестким, недовольным, каменным. Он, казалось, что-то взвешивал про себя, глядя на меня, оценивая риск, вероятность последствий. Потом резко встал, отодвинув тяжелое кресло с громким скрипом.

— Хорошо. Пойдем.

Вышел из-за стола, не взглянув больше на меня, и направился к двери. Я последовал за ним, шагая в такт быстрой, решительной походке. В главном зале трактира теперь было почти пусто. Лишь пара крепких парней у входной двери, явно его людей, кивнула Червину, когда мы проходили.

Он махнул им левой рукой — короткий, отрывистый жест, похоже, означавший «не следовать». Они остались на месте, лишь проводили нас пристальными, настороженными взглядами.

Мы вышли на ночную улицу. Воздух был прохладным, влажным.

Червин шел быстро, уверенно, не оглядываясь. Я держался рядом, молча всматриваясь в темноту по сторонам и пытаясь по памяти сориентироваться, куда меня ведут.

Шли долго, молча. Минули несколько темных спящих кварталов, вышли к более широкой, но такой же безлюдной улице, свернули в переулок, который круто уходил вверх, к окраине района, где начинались бедные дома и огороды.

Постепенно дома стали реже, появились высокие заборы, заросшие бурьяном пустыри с остовами разобранных строений. И наконец впереди, на небольшом холме, показалась высокая, серая каменная стена с массивными чугунными воротами, увенчанная темными, безлиственными силуэтами старых деревьев. Кладбище.

Сердце сжалось в холодный, тяжелый комок. Я уже понимал, к чему все идет. Тяжелое предчувствие легло на душу, вытеснив все остальные мысли.

Червин без слов подошел к почти невидимой в темноте калитке в боковой части стены. Достал из кармана большой старомодный ключ, вставил его в тяжелый, почерневший от времени замок.

Металл скрипнул, щелкнул механизм. Червин толкнул створку плечом, и она со скрипом открылась, пропуская нас внутрь. Мы вошли на территорию.

Дорожки между могилами были узкими, вымощенными неровным скользким булыжником, поросшим мхом. Червин вел меня без колебаний, без карты, будто ходил сюда сотни раз и знал каждый поворот.

Наконец, остановился перед одним из памятников — простым, строгим гранитным обелиском без излишеств, цветов или украшений. На полированной, но уже потускневшей поверхности была высечена четкая, лаконичная надпись:

'Федор Семенович Ясенев

-\\- 1043

Помним. Чтим'.