Пламенев. Книга II

Глава 14

Я вернулся в трактир уже в одиннадцатом часу, с гудевшей головой. Управляющий Никифор уже бродил между столов, с грохотом ставя стулья на пол. Он бросил на меня колючий взгляд, оценивая помятый вид.

— С ночи пропал. Шляться изволил, пока добрые люди спали?

— Простите, — вздохнул я. — Голова разболелась, не мог уснуть. На воздухе отходил, чтоб не мешать.

Он коротко хмыкнул, явно не веря ни на грош, но дешевая рабочая сила была ему сейчас нужнее, чем любая правда.

— Дров нет, печь холодная, а к полудню народ ломиться начнет. Бегом, шевелись.

Я кивнул и отправился во двор, на уже знакомый, замызганный пятачок. Монотонный, ритмичный стук топора, запах свежей сосновой щепы и смолы — все это действовало успокаивающе.

Тело работало само, мышцы тянулись и сжимались в отработанной последовательности, освобождая голову для одного и того же заезженного круга: Червонная Рука. Червин. Пепелище. Пустота.

За обедом, когда Никифор, причмокивая, уплетал свою двойную порцию щей с грудинкой, я осторожно, между глотками похлебки, кашлянул.

— Никифор Петрович… Вы, часом, не слышали про такую… организацию?.. «Червонную Руку»?

Он перестал жевать, ложка замерла на полпути ко рту. Медленно, тяжело поднял на меня глаза. В них вспыхнуло что-то острое, холодное и недоброе.

— А тебе с чего интересно? Откуда слово такое знаешь?

— Так, слышал тут на улице, мужики разговаривали, — пожал я плечами, отламывая кусок черствого хлеба. — Любопытно стало. Сильно о них вроде говорят.

— Говорят, и немало, — отрезал управляющий, снова принявшись за еду, но теперь как-то напряженно, прислушиваясь к тишине в трактире. — А где они обитают — не в курсе. И тебе, парень, знать не надо. Уши длиннее лица делать — себе дороже. Легко нажить такие проблемы, от которых не откупишься.

Значит, банда еще существовала. И, судя по его реакции, не скатилась до такой ничтожности, что ее будет не найти никакими силами. Но как это все же сделать?

Я не был ни сыщиком, ни бандитом, не знал законов городских подворотен. Весь мой опыт сводился к деревенским дракам за сараем и к тихой охоте в лесу, где враг был зверем, а не человеком.

Следующие три дня были похожи один на другой как две капли воды. Утром работа. Потом — несколько часов бесцельного, но последовательного шатания по самым гнилым, темным районам Нижней Слободы.

Я вглядывался в дома, искал хоть какие-то признаки: недвижимую тень в окне, сторожа у неприметной двери, хмурых, крепко сбитых людей, слишком часто и в разное время входящих и выходящих из одной и той же двери.

Ничего. Впрочем, не исключено, что я просто не умел искать.

В четвертый день терпение лопнуло, как пересушенная веревка. Я ушел с утра, не закончив даже половины порученного, оставив дрова недоколотыми. Целый день прошел в тех же бесплодных, яростных кругах по знакомым уже, опостылевшим улицам.

Вернулся в глубоких сумерках, с пустой, словно выжженной головой и тяжелым чувством в груди. Никифор встретил меня у задней калитки молчаливым ледяным взглядом, но ничего не сказал. Просто махнул пухлой рукой в сторону двора, где в темноте белела гора поленьев.

Я взялся за топор уже в почти полной темноте — при тусклом желтом свете одинокой масляной лампы, висевшей над крыльцом. Удары получались резкими, нервными, без привычной плавной экономии силы.

Но поленья все равно с сухим, громким треском разлетались на идеально ровные, как нарезанные, плахи. Я наполнял корзины до краев, взваливал их на плечо и носил на кухню. Боковая дверь была заставлена ящиками, так что ходил через главный вход и зал.

В голове, в такт шагам, снова вертелись одни и те же бесконечные мысли: как найти то, что не хочет быть найденным?

Я нес очередную переполненную корзину, глаза смотря в пол и видя не половицы, а обугленные бревна в Ткацком переулке. В узком проеме дверей, ведущих из зала в темный коридор к кухне, я не глядя столкнулся с кем-то грудью.

Удар был несильный, но неожиданный. Корзина выпала из ослабевших рук, грохот рассыпавшихся по полу поленьев прокатился по тихому залу.

— Ты куда прешь, слепой ублюдок? Дорогу не видишь?

Передо мной, перекрывая проход, стояли четверо. Мужики в потертых, но крепких добротных куртках, с мутными, плохо фокусирующимися от хмеля глазами.

От них несло кислым перегаром дешевого самогона, потом и табаком. Тот, в которого я врезался, был на голову выше меня, широк в плечах, с бычьей короткой шеей и налитым кровью, небритым лицом.

— Виноват, — буркнул я, опускаясь на корточки и начиная быстро сгребать дрова обратно в корзину. — Не заметил, темно.

— Виноват, — передразнил меня высоким, визгливым голосом другой, тощий, с хищным, острым лицом и длинными руками. — Ноги отдавить тебе мало, сопляку. Проход тут не для всякого сброда.

Я уже почти собрал дрова, собираясь проскользнуть мимо них, прижавшись к стене, когда тяжелая рука грузно опустилась мне на плечо и дернула назад, заставив выпрямиться.

— Я тебе говорил, что можно идти? — просипели мне прямо в лицо густым запахом перегара и гнилых зубов.

Бычья шея. Его кулак, огромный, костлявый, с ободранными костяшками, уже занесся для короткого, размашистого удара сбоку, чтобы приложить по уху, для науки.

Мысли не успели среагировать. Рефлекс, отточенный в берлоге против марионетки Звездного и закрепленный в боях с мундирами и Топтыгиным, сработал сам по себе, помимо сознания.

Мое тело скользнуло вниз по линии удара и вбок, плечо вывернулось из грубого захвата точным, резким движением. Освободившаяся правая рука описала короткую дугу и врезалась мужику в грудь.

В последний раз я бил кого-то по-настоящему, когда во мне бушевала чужая, взрывная мощь Эфирной Сферы, давившая на границы тела изнутри. А до этого — на изматывающих спаррингах с марионеткой Звездного, когда я был куда слабее, чем сейчас.

Так что, хотя повседневной жизни моя нынешняя сила не мешала, рассчитать удар так, чтобы он оказался эффективным, но без перегибов, не удалось.

Мужик не просто отшатнулся или сел на задницу. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он пролетел в двери, через узкий проход между столами и рухнул на липкий пол метрах в трех от меня.

Из перекошенного рта вырвался хриплый, свистящий выдох, будто из пробитого меха. Он скрючился на боку, обхватив себя за ребра, лицо побелело даже сквозь пьяную, багровую красноту.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Трое его товарищей замерли, их пьяные, затуманенные мозги не успевали осознать увиденное. Первым пришел в себя тощий.

— Да ты, сука, совсем охренел! — заорал он, и в надтреснутом крике было больше пьяной, задетой ярости, чем страха или осмотрительности.

Сигнал был дан. Все трое, не сговариваясь, ринулись на меня одновременно, заполняя собой узкий проход.

Год назад, в деревне, столкнувшись с Федей и его шайкой, я бы попытался увернуться, отступить к стене, может, попробовал объясниться или договориться.

Теперь, глядя на эти пьяные, злые лица, во мне ничего не дрогнуло. Промелькнула мысль: они напали первыми. У меня не было времени на переговоры, а желания что-то объяснять — и подавно.

После того что я пережил, извиняться перед пьяной шпаной, которая полезла в драку из-за такой ерунды, казалось диким, почти смешным.

Тощий, оказавшийся ближе всех, замахнулся кулаком — размашисто, предсказуемо, всем корпусом. Я сделал резкий шаг навстречу, врезался в него левым плечом, сбивая начинающийся удар еще до того, как он набрал силу, и правым локтем коротко, как пружина, ударил ему под дых.

Воздух вышел из него со звуком лопнувшего пузыря. Он сложился пополам, и я, не останавливая движения, поднял колено навстречу приближающемуся лицу. Хруст был глухой, мокрый. Мужик рухнул на пол беззвучно, как мешок.

Второй, помоложе, с перекошенным от бессильной злобы лицом, попытался обхватить меня сзади, пока я отвлекся. Я почувствовал его горячее, перегарное дыхание на затылке, его руки, смыкающиеся на моей груди.

Вырываться не стал. Просто резко, с силой откинул голову назад. Затылок ударил во что-то мягкое — нос — и хрустнувшее — хрящи.

Он высоко и тонко взвыл, ослабив хватку, и я, развернувшись на каблуке, отправил прямой, короткий удар раскрытой ладонью снизу в подбородок. Его голова окинулась назад, зубы щелкнули, и он рухнул на спину, задев головой ножку стола, рядом со своим уже неподвижным тощим другом.

Третий, самый осторожный или просто бывший трезвее, уже видел, чем все кончилось для его товарищей. В его глазах промелькнул настоящий испуг, но пьяная бравада и стадное чувство оказались сильнее. Он, пятясь, вытащил из-за пояса не нож, а короткую, грязную заточку.

— Я тебя, ублюдка, сейчас! — просипел он и бросился, делая нелепый колющий выпад.

Расстояние между нами исчезло за полшага. Моя рука мелькнула, поймала его запястье с заточкой еще на замахе, и пальцы сомкнулись, как стальные тиски. Раздался приглушенный, сухой хруст — не кости, а, скорее всего, мелких суставов и хрящей.

Он взвизгнул, заточка выскользнула из ослабевших пальцев и с жалким звяканьем упала на пол. Я потянул его за руку на себя, лишив равновесия, и встретил лбом в переносицу. Несильно. Ровно настолько, чтобы в его глазах погас свет и сознание отступило. Он осел на колени, а потом повалился набок, хрипя.

Тишина в трактире на пару секунд стала давящей. Потом ее разорвал низкий, непрерывный стон первого, лежавшего скрючившись у барной стойки.

Я стоял посреди разбросанных дров и стонущих тел, дыхание было ровным, глубоким. В груди и руках горело привычное, ровное тепло Крови, как после хорошей тренировки. Я даже не вспотел.

— Что ты наделал, тварь⁈ Что ты наделал⁈ — вопль, полный настоящего ужаса, раздался из-за стойки. Никифор выскочил как ошпаренный, его лицо было багровым от ярости. — Мерзавец! Ублюдок! Ты мне посетителей покалечил! У меня заведение! Кто теперь ко мне ходить будет⁈

Он налетел на меня, не замечая лежащих на полу, тряся жирным кулаком прямо перед моим лицом, брызгая слюной.

— Вали отсюда! Сию же минуту, падаль! Чтобы духа твоего проклятого тут не было! Слышишь⁈

Я открыл рот, чтобы сказать, что они первые начали, что они были пьяны и сами полезли драться, что я просто защищался. Но он не дал мне и слова вставить.

— Молчать! — закричал он, и его голос сорвался в визг. — Все видели! Ты на них напал! Ты их изувечил! Вон, немедленно! И чтобы нога твоя здесь больше не стояла! Иначе стражу позову!

Он указывал на главный выход дрожащим, толстым пальцем. Объяснять что-то, спорить, просить второй раз желания не возникло совсем.

Я развернулся, не глядя больше ни на кого, вышел из трактира, завернул во двор, где забрал из каморки свои немногие вещи, а потом вышел на улицу и пошел, сжимая тряпичный узел с жалкими пожитками так, что сухожилия на руках выступили буграми, а пальцы онемели.

Гнев кипел где-то глубоко внутри — густой, тягучий и горький, как деготь. Несправедливость. Всегда эта проклятая, вездесущая несправедливость. Снова выброшен на улицу. Снова ни кола ни двора.

Я уже почти свернул в темный, пахнущий помоями переулок, ведущий вглубь Слободы, идя куда глаза глядят, просто чтобы двигаться, когда сзади, из темноты, раздался быстрый, неровный топот по булыжникам.

— Эй! Парень! Подожди-ка!

Я замер на месте, не оборачиваясь, но все тело мгновенно пришло в состояние тихой готовности. Мышцы спины и плеч напряглись, ноги слегка согнулись в коленях, готовые к резкому толчку в сторону или развороту.

Но в голосе, хрипловатом и сбивчивом, не слышалось прямой угрозы. Скорее азарт, даже некое восхищение. Я медленно повернул голову, смотря через плечо.

Кто-то бежал ко мне, спотыкаясь о неровности мостовой в темноте. Мужчина лет тридцати, в поношенном, но крепком темном пиджаке поверх грубой рубахи, лицо узкое, глаза с быстрыми, постоянно слегка подрагивавшими зрачками. Он подбежал, запыхавшись, и остановился в паре шагов, оглядывая меня с ног до головы оценивающим, цепким взглядом.

— Я видел! — выпалил он, еще пытаясь отдышаться, руки уперлись в колени. — В трактире только что. Как ты этих оболтусов… одного, двух, трех! Бах-бах-бах! Чистая работа. Ни одного лишнего движения, вся энергия в точку. Ярко. Очень ярко!

Он ухмыльнулся, показывая неровные желтые зубы, но улыбка не казалась злой. Я не расслаблялся, продолжая оценивать его: руки на виду, в карманах не копошится, поза открытая. Не враг. Пока что.

— Они сами лезли, — буркнул я глухо, давая понять, что не собираюсь обсуждать детали или оправдываться.

— О, еще бы! — Мужчина махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. — Пьяное отродье! У них и мозги-то давно в самогоне растворились. Но ты… у тебя навык чувствуется, парень. И сила. Серьезная. Скажи честно, ты на какой стадии Вен? Начальная? Или, может, даже средняя?

Вопрос был прямым, почти бесцеремонным, с долей профессионального любопытства. Я на мгновение задумался, просеивая в голове заранее приготовленные, нейтральные ответы.

— Не знаю, — ответил, небрежно пожимая плечами, изображая деревенскую неотесанность. — Учился сам, как мог. Подсматривал, тренировался. О Венах и Сердцах только недавно услышал в городе, честно говоря.

Глаза незнакомца расширились еще больше, в них вспыхнул неподдельный, почти детский восторг.

— Самородок! — воскликнул он, хлопнув себя ладонью по колену. — Чистейшей воды самородок, ей-богу! Таких сейчас днем с огнем… Слушай, парень… как тебя звать-то?

— Саша.

— Саша. Отлично. Так вот, Саша, — он сделал осторожный шаг ближе, понизив голос до доверительного, но четкого шепота, хотя вокруг, кроме нас да пары бродячих котов, копошащихся в мусоре, ни души не было, — работы не ищешь, случайно? Дело есть. Одно. Непыльное, не ежедневное, но… требующее определенных навыков, понимаешь? Таких, как у тебя. Заработать можно. И неплохо.

Я пристально, посмотрел на мужика, оценивая его снова — уже с другой, более прагматичной точки зрения. Пиджак был поношен на локтях, но сшит добротно, из плотной ткани, ботинки хоть и стоптанные по краям, но кожаная подошва была толстой, тоже недешевой.

Предложение «подзаработать», высказанное в такой обстановке, — посреди ночи, после показательной, жестокой драки, — пахло чем угодно: охраной, «решением вопросов», криминалом, только не честной поденной работой на складе.

Я уже открывал рот, чтобы отказаться, но тут внезапно в голову ударила мысль.

Червонная Рука.

Этот человек явно в курсе нелегального мира и всего такого. Может, он знает что-то. Риск был огромным, я мог нарваться на что угодно, но других вариантов, других ниточек у меня не было. Эта была единственная.

— А про «Червонную Руку» слыхал? — спросил я напрямую, глядя ему прямо в глаза.

Улыбка на его лице не исчезла, но застыла, стала чуть более острой, натянутой.

— Слыхал, — кивнул он, тоже почти без паузы, как будто ожидал такого вопроса или подобного. — А тебе зачем? Не тема для простого любопытства.

— Мне нужно с одним человеком встретиться. Говорят, он у них состоит. Червин.

Лицо мужика изменилось мгновенно, как будто кто-то вытер с него маску. Все признаки легкой авантюрности и делового интереса слетели, уступив место холодной, настороженной серьезности.

— Червин, говоришь? — он понизил голос еще сильнее, почти до шепота, который едва перекрывал шорох ветра. — Парень, так ты, видать, не в курсе. Червин — это и есть «Червонная Рука». Он не «состоит». Он голова. Хозяин.

В животе похолодело. Главарь. И, судя по реакции этого мужика и старухи на пепелище, этот Червин был далеко не добрячком. Однако следом за оторопью поднялось упрямство.

Правда. Мне нужна была правда. Отступать некуда.

— Все равно надо, — сказал я твердо, не отводя взгляда, глядя ему прямо в глаза и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если ты можешь помочь со встречей… насчет того заработка — я готов послушать.

Мужик задумался, почесав щетину на угловатом подбородке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на глазах, потом перешел на узел в руках, на мою стойку, снова вернулся к лицу.

— Непросто это, — наконец выдохнул он, и в его голосе появилась нотка уважения, смешанная с сомнением. — Очень непросто. Но… выполнимо. Постараюсь тебе помочь. Если ты мне поможешь.

Он протянул руку ладонью вверх — жест более открытый, чем просто рукопожатие. Я, после секундной паузы, переложил узел под мышку и положил свою ладонь на его.

— Тогда давай знакомиться нормально, по-человечески. Я Гриша. Григорий Пудов. Ты Саша, а как фамилия? — переспросил он, слегка наклонив голову. — Без фамилии сейчас никуда, даже в нашем деле. Для доверия, для статуса, для звучности.

Я замялся на долю секунды. Котов — нельзя. Нужно что-то, не привязанное к деревне. Что-то свое, настоящее. И в голове само собой всплыло имя, которое стало моим по праву пролитой крови и неоплаченного долга. Имя человека, который дал мне шанс.

— Пламенев, — сказал четко, без колебаний. — Александр Пламенев.