Пламенев. Книга II

Глава 8

Боль была острой, но недолгой. Клык рассек кожу и плоть почти без сопротивления. Теплая кровь тут же хлынула из разреза. Я зажал запястье здоровой рукой и поспешил обратно в логово, где быстро, пока не передумал, поднес его зияющей раной к мордочке волчонка.

Он замолчал на секунду, уловив новый, резкий, железный запах. Потом его влажный носик задергался, ноздри расширились. Он потянулся к струйке крови слепым, инстинктивным движением.

Инстинкт выживания оказался сильнее любого возможного отвращения или страха. Его маленький, шершавый язык лизнул мою кожу, слизывая первые капли.

Потом он припал к самой ране, охватив ее беззубыми деснами, и начал сосать с отчаянной, жадной настойчивостью. Я сидел на корточках, чувствуя, как теплая струйка моей жизни, моей крови, наполненной только что освоенным Духом, перетекает в это маленькое дрожащее существо.

Простая, жестокая механика выживания. Самка дает детенышу то, что у нее есть. Я не был волчицей, и у меня не было ни молока, ни пережеванного мяса. Только собственная кровь.

Кровь, только что прошедшая через первую стадию Крови Духа, насыщенная энергией. Может, это даст ему даже больше, чем просто молоко. Другого выхода, другой еды в этом темном логове просто не было.

Волчонок пил жадно, причмокивая и тыкаясь языком в сам разрез, чтобы добыть больше. Его теплое тельце, прижатое ко мне, постепенно переставало дрожать.

Я чувствовал, как с каждым глотком моей крови, с каждым пульсирующим толчком, в нем загорается и крепнет та самая искра жизни — тусклая, но упрямая, свирепая в своем желании гореть.

Это было странное ощущение. Не просто отдавать часть себя, а буквально чувствовать, как эта часть перетекает и становится основой для другого живого существа.

Но через несколько минут реальность напомнила о себе. Легкость, что пришла после практики, начала быстро испаряться. В висках застучало глухо и отрывисто, в ушах появился легкий высокий звон. Головокружение накатило волной, заставив на мгновение закрыть глаза и опереться спиной о стену.

Сильная, внезапная усталость навалилась, как мокрая, тяжелая дерюга. Сонливость затуманила мысли, сделав их вязкими и медленными.

Я слишком много потерял крови за последние сутки — в драке с мундирами, из ожогов, из бесчисленных царапин, теперь вот эта сознательная рана. На фоне всех остальных травм это было особенно опасно.

— Хватит, — хрипло сказал сам себе.

Аккуратно, но твердо отдернул руку. Волчонок жалобно, пронзительно взвыл, потянулся за исчезнувшим источником тепла и пищи, тычась слепой мордой в пустой воздух. Его острые коготки царапнули мне кожу на предплечье, оставив тонкие белые полосы.

— Потом, — прошептал я и тут же придавил пальцами здоровой руки рану на запястье.

Она была глубокой, края расходились, обнажая более темную плоть внутри, из нее сочилась густая кровь, но уже не била той пульсирующей струйкой, что была вначале.

Останавливать нужно было сейчас. И восстанавливать потерю — тоже сейчас.

Оторвав тонкий, но прочный корень, свисающий с потолка, я перетянул руку на середине предплечья импровизированным жгутом, чтобы остановить кровь. Одежды, из которой можно было бы сделать повязку, у меня не осталось.

Волчонок еще немного поскулил, но, сытый и уставший от всего пережитого, быстро утих. Когда я положил его на землю, он свернулся в своем углублении изо мха, спрятал нос под лапку, и его бока начали ровно подниматься и опускаться.

Я отошел от него, встал поустойчивее. Четыре позы второй главы. Только они, и ничего больше. Нужно было запустить Кровь Духа снова, заставить ее работать активнее, ускорить все — и заживление ран, и восстановление потерянной крови, и возвращение сил.

Первая поза. Вторая. На этот раз движения давались тяжелее, с ощутимым усилием — слабость и назойливое головокружение мешали концентрации, сбивали дыхание.

Но я заставлял себя, впиваясь ногтями в ладонь здоровой руки, чтобы болью вернуть ясность. Третья. Четвертая. Я сосредоточился на том, чтобы разжечь этот внутренний костер снова, раздуть его тлеющие угли.

И он разгорелся. Медленнее, чем в первый раз, не таким всепоглощающим потоком, но разгорелся. Живительное, согревающее тепло снова потекло по жилам.

Я продолжал цикл. Раз за разом. Без пауз, без попыток заглянуть вперед, к пятой позе. Просто повторял, вгоняя себя в ритмичный, почти медитативный транс, где существовали только дыхание, движение и это распространяющееся изнутри тепло.

Примерно через пятнадцать минут, почувствовав, что могу свободно двигаться без риска упасть, я прервался. Дрожащими пальцами начал разматывать самодельный жгут. Кровь больше не текла, хотя рана все еще выглядела ужасно.

Не заживление, но стабилизация. Уже неплохо.

Я вернулся к практике. Но вскоре столкнулся с проблемой. Даже на этих первых четырех позах, которые раньше давали только тепло и облегчение, я начал отчетливо ощущать знакомое свербящее жжение в глубине мышц.

Не боль от старых травм, а именно то специфическое жжение пустоты, которое всегда предшествовало дикому голоду.

Я остановился, резко открыв глаза, как будто это могло помочь. Что же, логично. Кровь Духа — это не волшебство, не бесконечный источник. Это следующий, более высокий уровень работы с собственной жизненной силой.

И он требовал соответствующего, еще большего расхода ресурсов. Тело нуждалось в пополнении энергии. До того, вероятно, организм брал ее из остатков силы Сферы. Но теперь, переработав ее всю в мой Дух и исцеляющее тепло, он оказался бессилен.

Без подпитки, без топлива, я не только не продвинусь дальше, к пятой позе. Я и первые четыре не смогу повторить.

Огляделся медленно, будто впервые. Логово. Сырая земля, сплетения толстых корней, мягкий мох. Спящий волчонок.

За пределами логова — неподвижное, огромное тело волчицы у входа, глубокая ночь, едкий запах дыма, возможно, еще тлеющее пожарище. Поймать кого-то? Дичь, птицу, даже мышь? В моем нынешнем состоянии — с одной рабочей рукой, обожженный, ослабленный кровопотерей, с головой, которая плывет, — это была чистая, безумная фантазия.

Взгляд против воли вернулся к входу, за которым, я знал, лежит черное, массивное тело. Источник. Реальный, осязаемый источник питательной, насыщенной энергией пищи.

Мясо Зверя. Причем мяса явно куда более питательного, чем у барсука или первого волка, учитывая, насколько волчица была сильна.

— Прости, — выдохнул я. Слово повисло в сыром воздухе, ничего не изменив. Ее огромная голова лежала на лапах, как будто она просто спит. — Мне надо выжить. Чтобы выполнить обещание. Чтобы он выжил.

Аппетита не было и в помине. Во рту стояла та же сухая горечь, что и в горле. Я подошел к ее голове. Здоровой правой рукой снова поднял верхнюю челюсть, настолько, насколько хватало сил.

Левую ногу поставил на нижнюю челюсть, чтобы она не двигалась. Поднял правую ногу, глубоко вдохнул, собрал в мышцах ту упругую силу, что давала Кровь Духа, и резко ударил пяткой по основанию нижнего клыка. Потом еще раз, и еще.

Раздался негромкий хруст. Клык, длинный, изогнутый и острый, выпал из десны и болтался теперь на кусках мяса. Я ухватился за него, провернул и выдрал из плоти с неприятным, сочным звуком.

Тяжелый. Солидный. Идеальное лезвие и инструмент.

Подошел к задней ноге. Мясо еще сохраняло упругость, тело не окоченело до конца. Опыт, купленный в Берлоге ценой времени и силы, направлял меня. Я не думал, а действовал.

Вонзил клык острием в основание бедра — туда, где шкура тоньше. В отличие от обычных волков, у Зверя по внутренней стороне всего клыка шла зазубренная острая кромка, которая без труда могла разорвать любую плоть и, уверен, даже сталь сумела бы неплохо поцарапать. Провел линию вниз, к суставу. Шкура сопротивлялась, но клык резал — это было главным.

Пахнуло кровью. Я вспорол сустав, перерезая упругие белые сухожилия знакомым движением. Отделил большой темно-красный кусок мяса с бедра. Кровь, густая и почти черная в полумраке, вылилась на землю, и ее медный, сладковато-соленый запах ударил в нос.

Отрезал несколько длинных полос, сложил их на кусок шкуры, который содрал с внутренней стороны ноги — там она была чище. Потом взял первую полосу — теплую, скользкую от крови и жира. Поднес ее ко рту, закрыл глаза на секунду и впился зубами.

Мясо оказалось даже жестче, чем у того волка из Берлоги. Волокнистым, с сильным, диким привкусом, в котором чувствовалась и сладость, и горечь. Хотя, возможно, горчило не мясо.

Я жевал медленно, методично, разминая челюстями куски. Не позволял себе думать о том, что именно ем. Думал о топливе. О Духе, что должен был высвободиться из этой плоти и стать моей силой. Подпитать восстановление, дать рождение новой крови.

Проглотил. Первый комок пошел вниз по пищеводу, словно камень. Желудок, пустой и сжавшийся, на секунду словно замер, а потом с тихим, недовольным урчанием принял его.

Я съел еще два куска. С каждым глотком внутри разливалось плотное тепло. Этого хватило. Отложил остатки мяса, тщательно обтер клык о мох, вернулся в логово и продолжил практику.

Так и пошло. День за днем. Четкий, безжалостный цикл.

Есть. Практиковать. Кормить волчонка. Дремать, прислушиваясь к тишине снаружи.

Мясо волчицы я ел, только когда внутренний голод от практики начинал жечь желудок и сводить мышцы судорогой. Каждый раз, подходя к тому, что от нее оставалось, я бормотал одно и то же: «Прости».

Чувство вины не исчезало. Оно просто стало частью реальности, как холодная стена логова или запах сырой земли. Оно мешало меньше, чем голод.

Практика шла быстрее, чем я мог предположить. Тело, питаемое концентрированной плотью Зверя и подстегиваемое изнутри стабильным потоком Духа, заживало на глазах.

Ожоги на груди и руках покрылись темно-коричневыми струпами. Через день те начали отходить по краям, обнажая новую розовую кожу под ними — нежную и чувствительную, но целую.

Сломанные кости в левой руке срослись. Не идеально — чувствовалась слабая, ноющая боль при резком движении, и пальцы иногда немели, — но я мог сжимать кулак.

Я двигался дальше по позам второй главы. Пятая поза далась на второй день, после долгой, упорной работы и еще одного сытного куска мяса. Шестая — на третий.

Каждое новое движение требовало меньше времени, меньше борьбы. Стабильный фундамент Духа и постоянная, обильная подпитка делали прогресс плавным, почти естественным.

Волчонка я кормил только своей кровью. Мысль дать ему крови его матери вызывала у меня приступы тошноты, будто это было бы последним, непростительным предательством.

Моя кровь, пропитанная теперь и моим Духом, и отголоском того, что я съел, казалась… правильным выбором. Каждый раз, когда он начинал скулить и ползать слепо по логову, я брал клык и вскрывал запястье.

Он пил жадно, упираясь лапками в мою руку, и с каждым днем становился крепче, тяжелее. Правда, глаза его все еще были плотно закрыты серой пленкой.

Спал я урывками, по часу-два, всегда полусидя, прислонившись к стене. Клык лежал на коленях. Каждый шорох снаружи — падение шишки, крик ночной птицы — заставлял мгновенно просыпаться с колотящимся где-то в горле сердцем.

Но ничего не происходило. Тишина. На второй день запах дыма почти исчез, сменившись обычным лесным воздухом с примесью сырости от оврага. Пожар потух. А красные мундиры так и не появились.

На четвертый день я закончил очередной, уже наработанный цикл из шести поз. Поднялся, размял шею. Посмотрел на свои руки.

Ожоги превратились в розовые, слегка блестящие пятна. На запястье — жуткий шрам от постоянного вскрытия вен, благо Кровь Духа заживляла рану достаточно быстро, чтобы я не истекал кровью. Сила, которая текла по жилам, была не взрывной, как от сферы, а своей — глубокой, управляемой, прочной.

То, что я до сих пор не уловил ни следа облавы или поисков, означало, что меня, вероятно, не ищут. Но почему? Ответ был — придумался за эти четыре дня. Топтыгин был мертв и девять из десяти его подчиненных были мной вырублены или оставлены далеко позади. Но последний мундир видел, как волчица уносила меня.

В его отчете, скорее всего, будет одно из двух: «Зверь утащил труп» или «Раненый скрылся в лесу с помощью Зверя». В первом случае меня сочтут мертвым. Во втором решат, что я давно сбежал из этих мест.

А это значит, что у меня появилось окно. Маленькое. Хрупкое. Но окно.

Вернуться в деревню. Узнать, что там. Забрать книжечку — она завернута в промасленную тряпицу и засунута в щель в полу сарая. Раздобыть одежду. Возможно, деньги. Узнать о судьбе тети Кати, дяди Севы. Фаи.

Попрощаться? Возможно. Или просто посмотреть в последний раз.

Без этого двигаться вперед — в город, к детдому, в неизвестность — с волчонком на руках и с этой новой, необкатанной силой внутри было чистой авантюрой. Голым безумием.

Деревня — это риск. Риск, что меня узнают, что донесут, что красные мундиры оставили там своих людей. Но это риск, который можно попытаться просчитать и на который я должен был пойти.

Я стоял на краю оврага, впиваясь взглядом в черную, бесформенную массу леса. Она сливалась с чуть более светлым небом в одну сплошную темень.

Точного направления у меня не было. В логово я попал на последнем издыхании, а потом четыре дня почти не показывал носа наружу, делая вылазки только за мясом. Но общее представление о географии в голове держалось крепко.

От скальной гряды, где мы дрались с Топтыгиным, до деревни около десяти километров. Волчица в ее состоянии вряд ли унесла меня далеко. Так что мне в любом случае нужно двигаться в ту сторону, в которой расположена деревня относительно гряды, и тогда, скорее всего, в итоге доберусь до цели. В конце концов, выйду на Синявку и дойду до деревни по руслу.

Раньше, пару месяцев назад, десять километров по лесу для меня значили бы три-четыре часа дороги. Но сейчас, даже без той чудовищной силы от Сферы, это было делом от силы получаса. Сорока минут, если выгоревший лес окажется настоящим буреломом.

Обернулся, в последний раз глянув на темное отверстие в земле. Волчонок спал там, его живот был полон. На ближайшие несколько часов должно хватить, а там уже постараюсь вернуться.

Я двинулся быстрым, размашистым бегом, легко наступая на обугленные ветви и скользкий пепел. Тело сохраняло баланс без усилий, зрение прорезало темноту, выделяя контуры пней, темные ямы выгоревших корней, серебристые полосы пепла на земле.

В итоге все же немного заплутал. Лес после пожара был чужим, все ориентиры стерты, превращены в однообразный, мертвый пейзаж. Но спустя час вышел-таки к крутой петле Синявки гораздо дальше по течению.

Я знал это место — мы с ребятами ловили здесь раков. Отсюда до деревни было рукой подать. Поспешил вдоль берега, против течения, и вскоре впереди, за последней полосой уцелевшего леса, показался знакомый темный частокол.

В последней тени я замер. Втянул воздух носом, прислушался. Из-за частокола доносился обычный, сонный гул спящего поселения — где-то хрюкнул хряк, скрипнула на петлях калитка, кто-то прокашлялся за стеной.

Все как всегда. Слишком мирно для места, где недавно хозяйничали городские маги и где, по логике, должны были остаться наблюдатели или хотя бы усиленный караул.

Значит, моя догадка верна. Они посчитали дело закрытым. Зверь утащил труп — и точка.

Но доверять этому на все сто было бы верхом идиотизма. Я обошел спящие поля широкой дугой. Свой потайной лаз под частоколом, рядом с грядкой тыкв у дальнего забора, нашел быстро — земля на том месте была слегка просевшей, но маскировка из дерна и набросанных веток почти не пострадала. Отгреб ее в сторону, лег на живот и прополз внутрь, стараясь не задеть края и не осыпать землю.

Мой участок. Дом под темной черепичной крышей. Курятник. Сарай. Огород. Все стояло на своих местах. Никаких следов погрома, никаких посторонних. И духовное зрение тоже не фиксировало никаких странностей. Тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков где-то в траве.

Пригнувшись, пробрался к задней стене дома, к окну кухни. Оно было приоткрыто на палец для ночной прохлады, как это всегда делала тетя Катя летом. Я бесшумно приподнял деревянную раму, уперся руками в подоконник и втянулся внутрь. После того как подрос из-за крещения белым пламенем, протискиваться в форточку удавалось уже куда хуже, но гибкие суставы спасали.

В кухне пахло кисловатым духом квашеной капусты, дымком от холодной печи и еще чем-то сладковатым — вареньем, наверное. Пол под босыми ногами был прохладным и гладким, а каждая доска — знакомой.

Я замер, затаив дыхание, и слушал. Из-за стены, из комнаты дяди Севы и тети Кати, доносился тяжелый, мерный храп — дядин, с присвистом. Хорошо. Значит, спят.

Мне нужна была информация. И кое-что из моих вещей. Но сначала — понять, с кем из них вообще можно рискнуть говорить. И лучшим вариантом неожиданно была Фая.

Она на том празднике на глазах у всей деревни отвесила Феде пощечину за то, что он сдал меня. Это был четкий, публичный жест. Не заступничество за меня лично, но жесткое, ясное указание на то, что ее брат поступил как последний подлец по ее внутренним меркам.

Значит, ее моральный компас, ее странное представление о «правильном» для семьи, не включало в себя сдачу своего, даже такого нелюбимого, городским. Из всех в этом доме она была наименее вероятным предателем. В самую последнюю очередь.

Я вышел из кухни в узкий, темный коридор. Пол скрипел в одном, давно известном мне месте — я это помнил и обошел его. Пробрался в свою комнату в поисках одежды.

С порога заметил, что в комнате долго и обстоятельно рылись. Все вроде как стояло на местах, но при этом не совсем. Видимо, после погрома, устроенного мундирами, тетя Катя все вернула как помнила, а помнила, разумеется, далеко не идеально.

К счастью, вещей моих из шкафа ни она, ни мундиры выкидывать не стали. Оделся и, подумав, захватил с собой еще дополнительный комплект. На всякий случай.

Теперь можно было и с сестрой поговорить. Дверь в комнату Фаи и Феди была прикрыта, но не заперта. Я приложил ухо к щели. Оттуда доносилось ровное, тихое, почти неслышное дыхание. Явно не Федино — он дышал громче.

Осторожно надавил. Дверь, смазанная недавно дядей Севой, отъехала внутрь без единого звука. В комнате, освещенной полоской лунного света из небольшого окна, я различил узкую кровать. На ней под простым шерстяным одеялом спала Фая, повернувшись лицом к стене. Кровать Феди у противоположной стены была пуста.

Запах в комнате был знакомым, но и чужим одновременно: воск от свечей, лежащих на тумбочке, и сладковатый аромат сушеной ромашки в холщовом мешочке под подушкой Фаи. Но мое внимание сразу притянул не запах, а предмет в углу, у самого окна.

Большой, потертый по углам кожаный чемодан. Он стоял раскрытым на полу, и в него была аккуратно, почти с педантичностью, сложена, похоже, вообще вся одежда из стоящего у противоположной стены открытого настежь шкафа.

Значит, все-таки отправляют. В город. В академию. После всего, что случилось. А Федю, судя по всему, уже отправили.

Я подошел к ее кровати. Она спала на боку, темные волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, почти беззвучно. Я наклонился, осторожно положил ладонь ей на плечо через тонкое одеяло.

Почти одновременно ладонь второй руки зависла в сантиметре от ее губ, готовая в любой момент закрыть рот и заглушить звук.

— Фая, — прошептал я.