Пламенев. Книга II

Глава 15

Мы шли по темным, извилистым переулкам Нижней Слободы, и я держался на полшага сзади Пудова, следя не только за его спиной, но и за каждым поворотом, запоминая путь.

Я активировал зрение Духа, позволил внутреннему взору скользнуть по силуэту нового знакомого. Никакого свечения, ни малейшего намека на концентрацию или течение Духа.

Обычный человек без капли магической силы. Это знание успокаивало. По крайней мере, в случае чего я смогу без проблем скрутить его в бараний рог.

— План простой как три копейки, — говорил Пудов, не оборачиваясь. Его голос глухо отдавался от близко стоящих кирпичных стен. — Есть тут подпольные бои. Кулачные. Без оружия — до нокаута или сдачи. Деньги на кону, ставки, все дела. Народ сходится разный: от уличных громил до бывших бойцов войска Топтыгиных.

Он уверенно свернул в низкую темную арку, ведущую во внутренний дворик, заваленный старыми, рассохшимися бочками и ржавым железом.

— Ты по виду… ну, скажем так, не богатырь. — Он наконец обернулся, окинул меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом, как покупатель лошадь. — Худощавый. Ростом особо не вышел. Идеально для нашего дела. Будут думать, что щенок. А ты им врежешь по-взрослому. Заниженные ожидания — лучший друг крупной ставки.

Мы поднялись по скрипучей, ненадежной деревянной лестнице, ведущей по задней стене дома на второй этаж. Пудов пошарил в кармане и достал связку ключей. Выбрал один, открыл неприметную дверь в темноту, щелкнул выключателем.

Зажглась одна пыльная лампочка под потолком, тускло освещая небольшую, почти квадратную комнату. Тем не менее тот факт, что у Пудова в квартире было проведено электричество, которого не было ни в трактире «У Лешего», ни в первом детдоме, наглядно демонстрировало, что человек он непростой.

Обстановка была обычной, но на удивление опрятной и чистой. Деревянный стол, две табуретки, диван у стены, ситцевая занавеска, отгораживающая угол с примусом и парой кастрюль.

— Садись, если хочешь. — Пудов махнул рукой, скинул пиджак и аккуратно повесил его на гвоздь у двери. — Так вот, о силе. У тебя она есть, это я в трактире просек сразу. По моим прикидкам, ты не ниже средней стадии Вен. Среди здешних бойцов все опытные на той же стадии, поздних мало, пиковых — почти нет. Но даже если ты против поздней стадии выйдешь, они на тебе расслабятся, увидев такую внешность. А ты их — раз! И готово. Зрители обожают такие сюрпризы, кошельки развязывают быстрее.

Я стоял у порога, не решаясь пройти глубже, держа узел с вещами. Комната пахла старым деревом, пылью и слабым запахом лука.

— И это поможет выйти на Червина? — спросил прямо, без предисловий. — Бои, ставки?

— Медленно, но верно. — Пудов достал из тумбочки потертую бутылку без этикетки с мутноватой жидкостью и две граненые стопки. — Заработаешь имя, репутацию. А уж там… пути найдутся. Выпьешь? Для знакомства. Поужинать, кстати, могу что-то соорудить, яичницу ту же.

Я посмотрел на стопки, на его оживленное, деловитое лицо. Доверять еде и тем более питью от незнакомца, который только что открыто предложил криминальный заработок, было верхом глупости. Отравление — самый малый из рисков.

— Нет, — ответил я сухо, но без вызова. — Спасибо. Не буду.

— Как знаешь. — Пудов не обиделся, лишь пожал плечами и поставил одну стопку обратно в тумбочку. — Не принуждаю. Койка есть в соседней комнатке. Дверь напротив. Можешь отдыхать, пока я дела обстряпываю. Если, конечно, ты окончательно в деле. Решай сейчас.

Он внимательно, без улыбки, посмотрел на меня, ожидая подтверждения. Я коротко кивнул.

— В деле. Если это приведет к Червину.

— Отлично! — Лицо Пудова снова расплылось в быстрой, деловой ухмылке. — Тогда я, пожалуй, схожу, пошепчусь с нужными людьми. Насчет первого боя. Ты тут располагайся как дома.

Он вышел, и я услышал, как ключ дважды повернулся в замке снаружи. Вряд ли чтобы запереть меня — скорее, чтобы обезопасить эту конуру от непрошенных гостей в свое отсутствие.

Я подошел к двери, приложил ухо, прислушался — его быстрые шаги вскоре затихли на лестнице, потом во дворике. Только тогда перевел дух, скинул напряжение с плеч и осмотрелся пристальнее.

Комнатка, которую он указал, оказалась собственной спальней самого Пудова. Тут стояла его кровать, а в углу меня ждала обещанная койка с тонким матрацем, шерстяным одеялом и подушкой без наволочки, будто дожидавшаяся именно меня.

Я не лег. Доверять Пудову настолько, чтобы позволить себе погрузиться в сон под его крышей, было еще рано и глупо. Вместо этого встал в центре маленькой душной комнатушки, расставил ноги на ширину плеч и начал с первой позиции второй главы. Это давно стало ритуалом и способом успокоить нервы.

Так прошел час, потом другой. Время текло вместе с энергией внутри. Я слышал, как скрипят половицы в соседней квартире, как кто-то кашляет за стеной, как где-то далеко на улице тявкает собака. Город, в отличие от деревни, никогда не засыпал по-настоящему.

Когда в единственное запыленное окно пробились первые смутные, серые признаки рассвета, за наружной дверью послышались шаги — неуверенные, спотыкающиеся о ступеньки. Ключ долго, с лязгом, искал замочную скважину, потом с грохотом щелкнул замок.

В квартиру ввалился Пудов. От него сразу потянуло стойким запахом дешевого махорочного табака и еще более дешевого кислого самогона. Но глаза, хоть и покрасневшие, с опухшими веками, блестели лихорадочно и победно.

— Договорились, черт возьми! — объявил он хриплым, сорванным голосом, скидывая на пол помятую куртку. — Через три дня, в субботу. В погребе у «Каменного быка», знаешь такую харчевню на Складочной? А, не важно. Первый бой. Легкая прогулка, Сашок, легкая! Соперник — местный здоровяк, Кувалдой кличут. Все на него ставить будут, а мы сорвем куш!

Он плюхнулся на диван, отчего тот жалобно заскрипел, и удовлетворенно крякнул, запрокинув голову на спинку. Я вышел из комнаты, остановившись в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Его развязный энтузиазм и азарт были мне чужды, но сам факт того, что дело сдвинулось с мертвой точки, приносил удовлетворение. Движение лучше застоя.

— Значит, до боя я свободен? — уточнил, перебивая его самодовольное мычание.

— Ага. — Пудов вытер лицо мясистой ладонью, вздохнул. — Готовься морально, отдыхай. Силу копи. Главное — вид сохраняй, как сейчас. Худой и грустный.

— Тогда я уйду. Вернусь завтра к вечеру.

Эти слова подействовали на него как ушат ледяной воды. Он резко приподнялся на локте, и хмель будто на миг испарился из его глаз, уступив место трезвой, цепкой настороженности.

— Уйдешь? Куда это? Ты… ты чего, передумал, что ли? — в его голосе послышалась нотка настоящей паники.

— Нет, — ответил я спокойно, глядя прямо на него, не моргая. — Не передумал. У меня есть свои дела.

— Какие еще дела? — Пудов попытался встать, но его закачало, и он снова тяжело осел на диван, схватившись за голову.

Его лицо выражало смесь растерянной паники и досады. Он явно боялся, что я струшу и сбегу, что его усилия и все надежды на доход вмиг пойдут прахом.

Покачав головой, он полез в карман грязных брюк, нащупал что-то, вытащил помятый кожаный кошелечек на шнурке и швырнул его в мою сторону.

— На, держи. Твоя доля от аванса, который я выбил. Чтоб не сомневался, что все по-взрослому, что я тебя не кидаю.

Я поймал кошелек на лету. Он звякнул серебром. Рубли.

— Спасибо, — сказал без особой теплоты или благодарности. Потом, выдержав паузу, задал вопрос, который вертелся в голове с момента, как меня выгнали из трактира. — А ты можешь сделать мне документы? Нормальные, чтобы страже не стыдно было показать.

Пудов прищурил свои покрасневшие глаза.

— Паспортишко, что ли? Это… можно устроить. Не быстро и недешево, но можно. Но, — он поднял грязный указательный палец, и в его сиплом голосе появилась хитрая, деляческая нотка, — после трех боев. Трех выигранных боев. Тогда и поговорим. Честное слово. Доказать надо, что ты стоишь вложений.

Я кивнул. Его можно было понять. Еще одна веревка, чтобы привязать меня к делу, еще один крючок. Гарантия его интереса и моей лояльности. Услуга за услугу.

— Договорились, — сказал я, разворачиваясь к выходу. — Три боя. После третьего — документы.

Я вышел из города на рассвете, когда главные ворота только отворились. Кошелек Пудова лежал в глубине кармана, и его слабое, металлическое звяканье при каждом шаге напоминало о новой договоренности. Но до тех пор нужно было проверить Вирра, которого я не видел уже, считай, неделю.

Я углубился в лес по старой, полузаросшей просеке, уходя по ней все дальше в чащу, пока шум города не сменился гулом ветра в кронах и щебетом птиц.

Когда густые заросли елей и бурелом скрыли даже бледный намек на дымовые трубы на горизонте, я остановился на небольшой, заболоченной поляне, набрал полную грудь холодного хвойного воздуха и свистнул.

Звук вышел не просто громким. Он был пронзительным и высоким, разрезав утреннюю тишину как тонкое лезвие. Мои легкие, усиленные и прокачанные постоянной циркуляцией Крови Духа, выдали такой ровный, мощный напор, что тут же со всех сторон в воздух поднялись десятки птиц.

Я замер, затаив дыхание, впитывая тишину. Ответа не было. Впрочем, это еще ничего не значило.

Двинулся дальше на север, петляя между мохнатыми елями и кривыми березами, каждые десять-пятнадцать минут останавливаясь и повторяя тот же резкий, зовущий свист.

Прошел час. Меня начало охватывать беспокойство. Могло ли что-то случиться с Вирром? Он был детенышем Зверя, сильным не по годам, но все еще неопытным волчонком. В этом лесу, даже не самом глухом, хватало опасностей и покрупнее — стаи настоящих волков, медведи, да и охотники из деревень.

Я уже собрался сменить район поиска, повернуть к ручью, где мы в последний раз расстались, когда с северо-востока, донесся вой. Негромкий, отрывистый, словно пробный, но до боли знакомый.

Улыбнувшись, пошел на звук. Через несколько минут в густых зарослях папоротника что-то мелькнуло низким, черным силуэтом.

Вирр выскочил на узкую звериную тропинку и замер, увидев меня, уши торчком, хвост опущен. Он вырос. Не сильно в длину, но лапы стали увереннее, толще в кости, грудная клетка раздалась вширь, а в пасти, когда он от волнения зевнул, блеснул уже почти полный комплект острых, как иглы, белых зубов.

Он издал короткий, радостный взлай, больше похожий на сдавленное тявканье, и бросился на меня, сметая на своем пути папоротник.

Я едва устоял на ногах, когда он всей своей массой врезался мне в грудь, передними лапами упершись в живот. Его шершавый, теплый язык заработал как поршень, вылизывая мне все лицо, шею, залезая в уши.

— Да ладно, успокойся, дурак!

Я рассмеялся, пытаясь отодвинуть его мокрую, слюнявую морду, но он тыкался ею в мои ладони, скулил высоко и прерывисто и снова норовил лизнуть в нос.

Мы повалились на мягкий, влажный мох, и я, сдаваясь, почесал его за ухом. В том самом месте, где короткая шерсть была особенно мягкой и тонкой. Он замер моментально, закрыл желтые глаза от блаженства, задрал голову и издал глубокий, урчащий, совсем не волчий звук, больше похожий на мурлыканье огромного кота.

Мы провели так, наверное, минут двадцать: он гонялся за моей движущейся рукой, пытаясь поймать ее зубами, я боролся с ним — осторожно, контролируя силу, чтобы не придавить. А потом просто сидел, прислонившись к сосне, обняв его за мощную, уже не щенячью шею, чувствуя, как теплое, живое, упругое тело часто и ровно дышит рядом.

Одиночество, копившееся в городе в каждом темном углу, за каждым подозрительным взглядом, отступило, растворилось в этом простом, немом контакте, в доверчивой тяжести его тела.

Потом его живот издал громкое, требовательное урчание. И мой, почти синхронно, ответил тихим бурчанием. Я хмыкнул, потер ему холку.

— Пора на дело, а?

Мы встали почти одновременно. Вирр тут же насторожился, его нос задрожал, ноздри расширились, улавливая десятки запахов, которые для меня были лишь лесным воздухом.

Охотиться с ним было иначе, чем одному. Он не просто находил след или чуял добычу — он видел и чувствовал лес по-своему, целостно. Вирр рванул в кусты не оглядываясь, и я побежал следом, не пытаясь его обогнать или вести, а лишь наблюдая, как он работает.

Он почуял зайца в густом мелколесье и выгнал его ко мне — в узкую, как щель, ложбинку между двумя замшелыми валунами. Заяц метнулся было в последнюю секунду в сторону, но я был уже там, куда он побежал.

Не потребовалось ни сверхъестественной силы, ни дикой скорости — только шаг вправо, предвидение его отчаянного прыжка и короткий, сбивающий удар ребром ладони по основанию шеи. Быстро, четко и без лишних мучений.

Мы разделили добычу у мелкого, ледяного ручья. Вирр с жадностью, с хрустом рвал мясо и глотал большие куски. Я ел свою часть медленнее, разжевывая, чувствуя, как свежая, почти живая кровь и теплая плоть отдают телу энергию, которой городская похлебка или каша дать не могли никогда.

В таких простых, буквально звериных радостях, прошел день. Найти место для ночлега оказалось несложно — старое, вывороченное бурей дерево с огромной, изогнутой грудой корней, образующих неглубокую, но надежную полупещеру, завешанную плауном.

Мы залезли внутрь. Было тесно, пахло сырой землей, гнилой древесиной и чем-то грибным. Вирр сразу устроился у меня в ногах, свернувшись плотным, теплым калачиком, положив морду на лапы.

Я лежал на спине, глядя в почти осязаемой темноте на причудливое переплетение черных корней над головой, похожих на вены великана. Все это до боли, до спазма в горле напоминало Берлогу.

Уроки Звездного всплывали не конкретными словами, а общим ощущением — суровым, требовательным, без поблажек, но почему-то наполненным странной, невысказанной заботой. Я потянулся в темноте, нащупал теплый, пульсирующий бок Вирра, положил на него ладонь.

Его ровное, глубокое дыхание было теперь единственным звуком во вселенной. Завтра нужно будет возвращаться в город, к бою, к Пудову, к опасным поискам Червина.

Но здесь, сейчас, с волчьим дыханием под ладонью и его доверием, отданным без слов, я был не один. И этого в эту длинную, темную ночь хватало.

Вернулся в город в полдень, когда затора у ворот не было, — всего пара пустых телег, возвращавшихся с рынка, да несколько пеших торговцев с корзинами. Стражник, тот же угрюмый, широкоплечий детина, что и в прошлый раз, стоял, прислонившись к притолоке, и бездумно протянул руку, даже не глядя.

Я отсчитал пятьдесят копеек, и монеты звякнули в его мозолистой грязной ладони. Он сгреб их, кивнул, не меняя выражения лица, и отмахнулся, пропуская меня внутрь.

На улицах было оживленно, как всегда в это время дня. Пахло жареным луком с ближайших жаровен, свежим конским навозом и сладковатым дымком из пекарни.

Не смог отказать себе в маленькой, глупой слабости: купил у уличного торговца, кричавшего «Сахарные петушки!», леденец на палочке — мутно-желтый, с белыми разводами внутри. Сосал его, медленно бродя по уже знакомым улочкам Нижней Слободы, и незнакомая, приторная сладость расплывалась по языку. Деньги в кармане давали призрачное, но ощутимое чувство какой-то временной опоры.

Я не планировал маршрута. Просто шел, куда глядели глаза, отдаваясь течению толпы, и в итоге свернул на более широкую, оживленную улицу, вымощенную неровным булыжником.

И в конце улицы, за высоким, узорчатым кованым забором с острыми навершиями, увидел большое мрачное здание из темно-серого кирпича, с остроконечной черепичной крышей и узкими, стрельчатыми окнами.

На массивных чугунных створках ворот, да и на самом фасаде за забором повторялся все тот же знакомый, бросающийся в глаза символ — вставший на дыбы медведь. Но главное поместье Топтыгиных было где-то в другом, парадном районе, а это…

Я прищурился, пригляделся к аккуратной вывеске над аркой ворот, выкованной из черного металла: «Городская Академия. Основана и содержится кланом Топтыгиных».

Вот она. Место, где учились Ваня, Федя и Фая. Меня кольнуло что-то острое и чуждое — не зависть, а скорее любопытство. Каково это — ходить сюда каждый день? Учиться не украдкой, подсматривая через щель в заборе или слушая краем уха, а сидеть в чистых, светлых классах, где тебе все подробно объяснят, покажут?

Я уже собрался развернуться и уйти — незачем светиться тут лишний раз, даже в толпе, — но ноги словно приросли к месту. Стоял я далеко от ворот, в глубокой тени выступающего эркера соседнего каменного дома. Выглядел, благодаря седине и резким чертам, совершенно не похоже на себя старого. И главное — для всего этого города, кроме, возможно, одной-единственной Фаи, я был мертв.

Шанс, что меня случайно узнают в этой сутолоке, был призрачным, почти нулевым. Так что остался на месте, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню стены, и просто наблюдал, сложив руки на груди.

Примерно через полчаса массивные ворота академии открылись изнутри. На улицу начали высыпать ученики. Мальчишки и девчонки, парни и девушки примерно от тринадцати до, наверное, двадцати лет.

Они были одеты в одинаковые форменные темно-красные мундирчики с медными пуговицами и кантами, выглядевшие очень опрятно и дорого. Они смеялись, кричали друг другу что-то, сбивались в кучки, обсуждая уроки.

У некоторых за спиной висели узкие, продолговатые футляры из темной кожи, похожие на чехлы для странных музыкальных инструментов или для какого-то специализированного инвентаря. Я следил за их лицами, за походкой, за тем, как они держались.

Некоторые шли уверенной, почти развязной походкой, с высоко поднятой головой, другие — скромнее, понурившись, но все равно в этой форме. Уровни различались сильно — от нулевого (насколько я помнил, здесь учили еще и наукам, так что навык Сбора был необязателен), до мощных, плотных Духовных Вен. Но главное — у них здесь был шанс.

Тут я увидел ее. Фая вышла из ворот не одна, а в небольшой компании: два парня ее возраста, стройных, с серьезными лицами, и еще одна девушка с темными, заплетенными в тугую косу волосами. Они о чем-то оживленно говорили, перебивая друг друга.

Один из парней что-то показал жестами, изображая, видимо, какой-то прием, и Фая рассмеялась — коротко, звонко, совсем не так, как в деревне. Улыбалась, кивала, ее лицо было оживленным, заинтересованным.

Она не выглядела потерянной, несчастной или подавленной. Наоборот. Она выглядела… на своем месте. Похоже, опасения по поводу учебы в городе, из-за которых на празднике она была похожа на человека, приговоренного к погребению заживо, не оправдались.

Во мне что-то дрогнуло, сжалось, а потом разжалось с тихим, внутренним вздохом. Неожиданное, почти неловкое тепло растеклось под ребрами.

Видя ее такой — не сломленной внезапным переездом, не затравленной в чужом месте, а нормальной, улыбающейся, нашедшей, возможно, тех, кто понимал ее мир, — я почувствовал облегчение. Искреннюю, простую радость за нее.

Значит, не зря она тогда рисковала всем, показывая свой уровень Вен и потом отвесив оплеуху Феде на деревенском празднике. Значит, этот путь, хоть и начатый не по ее воле, все-таки мог вести к чему-то, кроме тоски по дому и страха.

Я стоял в глубокой тени, с липким, почти до конца растаявшим у меня в пальцах леденцом, и смотрел, как она, все еще что-то оживленно говоря и улыбаясь, повернула с друзьями за угол и скрылась из виду.

А спустя два дня Пудов повел меня на первый бой.