Пламенев. Книга II

Глава 19

Все это, от первой позы до последней, заняло от силы десяток-другой секунд. Я открыл глаза. Пудов стоял в двух шагах, его лицо в лунном свете было маской полнейшего изумления и страха.

Он явно не понял ни черта из того, что только что видел. Но даже дурак — а дураком Пудов не был — понял бы, что я творю что-то странное и самый логичный поступок для него сейчас было — броситься бежать.

Но он продолжал стоять. Отчасти от испуга, наверное, но и доля искреннего нежелания бросать товарища, кажется, имелась. Это было приятно. И достойно того, чтобы начать называть его по имени — даже мысленно.

Почти сразу из сгустившейся темноты переулка вышли преследователи, наконец поравнявшись с нами. Они тоже наверняка видели, чем я занимался, — один из них фыркнул:

— Ну циркач! Разминается, сердешный. Готовится к тому, как мы его ребра пересчитывать будем!

— Может, он думает, что это такой боевой танец? — вставил другой, тощий. — Чтобы мы впечатлились и разбежались.

Они оба засмеялись — грубо, беззвучно, лишь плечи дергались.

Третий молча, оценивающе скользнул по мне взглядом, задержавшись на лице, потом перевел взгляд на бледного Гришу. Что-то требовать они явно не собирались: их целью было простое избиение.

А значит, у меня тоже не было для них слов. Внутри все было спокойно. Тепло Крови пульсировало в такт ударам сердца, наполняя каждую конечность невесомой, упругой силой. Я вышел из позы не спеша, без рывка, опустил руки, расправил плечи.

И бросился в атаку. Первый. Без предупреждения.

Еще в драке с Ольгой мне понравилось это чувство. Не ждать атаки, не подставляться под чужие выпады и даже не просто атаковать, а именно давить противника, не позволяя ему опомниться.

Сейчас, когда все тело гудело от новообретенной энергии поздней стадии Крови Духа, эта тактика казалась не просто правильной — единственно возможной.

Расстояние в пять метров исчезло за два коротких, взрывных шага. Противник только начал поднимать руки в привычную уличную защиту — кулаки у щек, локти прижаты, — когда моя правая нога врезалась ему под дышло, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.

В здешних боях били кулаками и иногда головой. А Звездный учил иначе. Учил, что все, что может нанести урон, — оружие. Нога, локоть, колено, голова, стена за спиной врага.

Удар пришелся четко в солнечное сплетение. Он ахнул — коротко, беззвучно, словно весь воздух вырвался из легких разом, — и его отбросило на пару метров назад. Рухнул на землю, на спину, скрючившись, и замер. Лишь рот беззвучно ловил воздух, а руки судорожно обхватили живот.

Справа и слева на меня уже двигались двое оставшихся. Они шли скоординированно, не спеша, пытаясь взять в клещи, отрезать пути к отступлению. Старая как мир тактика против одного.

Я не стал разрывать дистанцию, не стал отскакивать к стене, чтобы прикрыть спину. Я развернулся и бросился на тощего. Всем телом, всей массой. Врезался в него левым плечом как таран, сбивая его готовящийся боковой удар еще на замахе.

Он отшатнулся, потерял равновесие, начал падать на щебнистый грунт переулка, а я падал сверху. Его спина и затылок ударились о землю с глухим стуком, и тут же мой правый локоть коротко и жестко опустился ему на кадык. Не с такой силой, чтобы раздавить, но более чем достаточной, чтобы дыхание перехватило. Он захрипел, глаза вылезли из орбит, руки инстинктивно потянулись к горлу.

За спиной кожей почувствовал движение воздуха — последний атаковал сзади. Я рванул корпусом вперед, оперся на руки и резко, как откидная пружина, выкинул левую ногу назад и вверх.

Каблук ботинка встретил что-то мягкое и податливое — внутреннюю часть бедра или пах. Раздался сдавленный, болезненный стон, и атака сзади сорвалась: я услышал, как там споткнулись и ругнулись сквозь зубы.

Откатился от тощего, который лежал, обхватив горло обеими руками и давясь беззвучным кашлем, встал на ноги одним плавным движением. Последний стоял в трех шагах, согнувшись и придерживаясь ладонью за верхнюю часть бедра. Его лицо было перекошено от боли и немой ярости. Первый все еще лежал, свернувшись калачиком, и тихо постанывал.

Последний выпрямился, превозмогая боль, когда увидел, что я смотрю не отводя взгляда прямо на него. В узких глазах мелькнула быстрая оценка и следом за ней нерешительность.

Наверняка он оценил ситуацию. Один его товарищ выведен из строя надолго, второй подавлен и не боеспособен, а я стою перед ним, дышу ровно, без следов одышки или усталости после этих тридцати секунд жестокой, приземленной схватки. Он сделал шаг назад чисто инстинктивно.

— Вали-вали, — сказал я тихо, но так, чтобы меня услышали. — Пока можешь.

Он посмотрел на своих товарищей, на меня, сглотнул сухо. Потом медленно, не поворачиваясь ко мне спиной, стал отступать. Тощий, откашлявшись, пополз на четвереньках к своему лежащему товарищу, не глядя в мою сторону.

Я повернулся к Пудову. Гриша стоял там же, где и был, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Его рот был приоткрыт, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Идем, — сказал я и пошел в сторону, противоположную той, куда отступал последний бугай. В сторону относительного света и шума далеких улиц.

Через мгновение я услышал за спиной торопливые, спотыкающиеся о неровности шаги — Гриша догонял, стараясь идти как можно ближе ко мне.

Он не отступал от меня ни на шаг всю дорогу. Его тяжелое, свистящее дыхание было громче наших шагов по булыжнику.

— Саш… — выпалил Гриша, едва мы свернули в более-менее освещенный проезд и он перевел дух. — Что это было? Ты… ты три штуки заглотил! Три! У тебя же Вены должны были взорваться, как перегретый котел! Я видел, как одна такая сводила с ума здорового мужика на неделю! А ты… ты встал, поделал какую-то зарядку и уделал всех троих. И побочек никаких не видно!

Я шел, глядя на свою тень, то укорачивающуюся, то вытягивающуюся в черную нитку. Правда, очевидно, все еще была под запретом. Но и на полное вранье он не купится. Нужна полуправда, обернутая в туман.

— Сам не понял, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем ожидал. Пожав плечами, добавил: — Отчаялся. Подумал, пусть лучше взорвется, чем они нас там в темном переулке прибьют. Без свидетелей.

— Но ты не взорвался! — он почти кричал, хватая меня за рукав поношенной куртки. Его пальцы дрожали. — Ты… ты прорвался! Я видел! У тебя аж пар изо рта пошел — белый такой! И эти движения… плавные, странные… это что, секретная техника? Тебя такому где учили?

Вот здесь нужно было ступать особенно осторожно. Одно неверное слово — и он начнет копать.

— Нет. Это просто… чтобы собраться. Как медитация. Помогает не паниковать, когда страшно. Нашел в старой книжонке еще в деревне, картинки там были. Думал, ерунда. Потом попробовал — вроде помогло. Но ты прав: с этими пилюлями я прорвался на позднюю стадию. Может быть, у меня предрасположенность такая, что пилюли не вредят.

— Тело вроде как особенное? — Гриша повторил, и в его голосе зазвучало сначала недоверие, а потом — упрямая попытка втиснуть необъяснимое в знакомые рамки. — Не знаю, но после увиденного готов поверить. Все-таки бывают всякие чудеса на свете. Ну и ладно. Черт с ним. Главное — живы. И даже не покалечены. А это, поверь, большая удача.

Мы уже подходили к его дому. Он покопался в кармане, достал связку ключей, щелкнул замком, толкнул дверь. Лампочка осветила его задумчивое, но уже более спокойное лицо.

Страх и растерянность постепенно вытеснялись привычным деловым расчетом. Он сбросил потрепанную куртку на гвоздь у двери.

— Слушай, Саш, раз уж на тебя эта дрянь так… удачно действует… — он начал, подбирая слова, глядя куда-то в сторону, на пятно сырости на стене. — Эти пилюли… я могу достать. Нечасто, осторожно. Знакомый есть у фармацевта на складе. В общем, получится. Но они… они дорогие. Очень.

Я прислонился к косяку, скрестил руки. Это был практический вопрос, а с такими я справлялся.

— Сколько?

— Одна штука — рублей десять, не меньше. А то и пятнадцать, если качественная, со Зверя посерьезнее. — Он посмотрел на меня странно, будто сам не верил в то, что говорил. — Раз уж ты ими не гробишь себя впустую… может, стоит вложиться? Твою долю с выигрышей можно пустить на это. Сила будет расти, бои станут легче, выигрыши — больше. Круг замкнется.

Я кивнул. Сам хотел предложить нечто подобное. Деньги мне были нужны только для двух вещей: еды и продвижения вперед. Пилюли и были продвижением. Пусть и суррогатным, но лучше, чем ничего.

— Согласен. Покупай. На мою долю. Всю, что сверх необходимого на еду и минимальный досуг.

— Договорились, — Гриша удовлетворенно хмыкнул, потерев ладони. — И насчет паспорта… я обещал. Сделаю. Бесплатно. За то, что ты не бросил и этих козлов раскатал. Это… это я ценю. Не каждый бы на твоем месте стал за какого-то Пудова ввязываться. — Он помолчал, отвернулся, будто смутился своей искренности. — Но время нужно. Недели две, а то и три. Бумаги, печати… И нужно там одного знакомого в паспортной конторе напрячь, чтобы он глаза закрыл на отсутствие документов о рождении. Дело тонкое.

— Не тороплю, — сказал я ровно. — А насчет Червина? Ты говорил, что…

— Да, говорил… — Он потер переносицу, тяжело опустился на диван. — Слушай, прямо к нему, в кабинет, я тебя не проведу. У меня таких связей нет. Червонная Рука — серьезные ребята, к тому же после того, как пару лет назад их едва не вырезали, они теперь очень осторожничают. Но они любят силу. И азарт. И деньги. У них свои подпольные бои есть. На уровень выше наших. Там и ставки другие, и публика… посерьезнее. Туда попасть — целая история. Нужно или быть своим, или иметь бешеную репутацию. Туда даже мастера с Духовным Сердцем иногда заглядывают. Понимаешь, какой уровень? Вот если ты туда прорвешься, заявишь о себе по-крупному… тогда шанс привлечь внимание самого Червина появится. Он иногда на такие поединки заглядывает, говорят. Я узнаю. Как найду лазейку — скажу. Пока что работаем по старой схеме, нарабатываем имя и капитал.

Я кивнул. Григорий Пудов не походил на человека, который был готов врать о том, что что-то делает, только чтобы меня удержать. А если дело двигалось, то мне было не так важно, с какой скоростью.

Две недели пролетели под аккомпанемент глухого стука кулаков о плоть, хруста костей, приглушенных вскриков. И металлического привкуса пилюль на языке, который я чувствовал еще долго после того, как проглатывал их.

Четыре боя. Первые два — противники уровня Саликова или Ольги без учета допинга. Для меня средняя стадия Духовных Вен уже стала пройденным этапом, но сражаться было необходимо. Как минимум ради денег на пилюли.

Я не изобретал ничего нового. Я наступал. С первого же свистка судьи — шаг вперед, удар правой в корпус, еще шаг, короткая серия. Не давая опомниться, не давая выстроить плотную защиту или продумать контратаку.

Они отступали, пятясь по скользкому каменному полу, пытались контратаковать, чтобы остановить меня, но мой темп был неудержимым, как поток. Найденный стиль, если так можно было назвать постоянный, безостановочный прессинг, работал безотказно. Тем более с учетом перевеса в силе.

После второго такого боя, когда я вытирал окровавленные, содранные костяшки о грубую ткань шорт, кто-то из толпы, мужик с хриплым басом и сизым носом, крикнул сквозь смех:

— Огонь, а не парень! Огонек!

Прозвище прилипло мгновенно, подхваченное десятком глоток. «Огонек! Дай ему, Огонек!» Гришка, подсчитывая в углу выигрыш — мятые бумажки и звонкую мелочь, — фыркнул, довольный:

— Александр Пламенев, Огонек. Звучит. Запоминается.

Два последних боя были тяжелее. Противники были на поздних стадиях Вен — я видел это внутренним зрением. Они не паниковали от моего напора.

Первый, долговязый, с длинными и тонкими как плети руками, сразу начал работать на дистанции. Он бил джебами, острыми и точными, стараясь держать меня на расстоянии вытянутой руки.

Я двинулся внутрь, принял пару ударов по плечам, предплечьям и тут же врезался в него всем телом, сбивая с ног. После чего вернулся к своей тактике с прессингом короткими, тяжелыми ударами в корпус, пока он не выдохнул хрипло: «Хватит!»

Второй попробовал бороться. Вообще, захваты вроде как были запрещены, но судья не спешил его остановить, толпе так было только интереснее, а я не собирался отказываться от возможности испытать себя против другого стиля боя.

Он рванулся в клинч, схватил меня за руки, пытаясь прижать, чтобы лишить преимущества в ударе. Я выкрутился, не давая сомкнуть захват, ударил головой в переносицу, что с учетом моего роста было крайне удобно, потом заехал коленом в бедро, раз уж о правилах все забыли.

Стиль оставался тем же — чистая, неостановимая агрессия, давление, отказ от сложной обороны в пользу непрерывной, удушающей атаки. Это выматывало меня самого, но и результат давало. Я выигрывал. Каждый раз.

Между боями дважды выбирался за город. Через полчаса-час подзываний свистом из чащи, ломясь по палой хвое, выскакивал Вирр. Он рос не по дням, а по часам, становясь все больше похожим на настоящего взрослого волка, притом что ему было всего пара месяцев от роду. Черная шерсть лоснилась на редком солнце, мышцы играли под кожей.

Мы охотились: я показывал ему след, он мчался вперед. Я тренировал его простым командам — сидеть, лежать, идти следом, ко мне. Он учился пугающе быстро, его золотистые умные глаза смотрели на меня с безграничным доверием и сосредоточенностью.

Эти часы в лесу были глотком другой жизни, где пахло хвоей, сырой землей и свободой, а не дешевым табаком, человеческим потом и городской гнилью.

А еще были пилюли. Гриша приносил их раз в несколько дней — одну, реже две. Я глотал их, запивая водой из кружки, и сразу начинал цикл практики.

Эффект был тот же, что и в темном переулке после драки: не огромный объем, а плотная, жгучая концентрация. Острый, почти болезненный поток, который прожигал себе путь через привычные маршруты Духа, заставляя тело отзываться новыми гранями силы.

За эти две недели, даже с учетом довольно редких приемов, я пробился через тринадцатую позицию второй главы. И не чувствовал никаких побочных эффектов, о которых с таким страхом говорил Гриша, — ни ломоты в теле, ни тумана в голове. Только легкая тошнота сразу после приема, которая исчезала после первого же полного круга поз.

И вот однажды вечером, вернувшись с пробежки по пустынным задворкам района, я застал напарника (наверное же можно так его назвать после всего, пройденного вместе?) сидящим за столом с торжественным выражением на лице. На столе перед ним лежал небольшой конверт. Услышав мои шаги, он кивнул на стул.

— Садись.

Я сел, стул жалобно скрипнул.

Мне молча протянули конверт. Внутри лежала небольшая книжечка в темно-зеленой кожаной обложке. Я открыл ее. На первой странице, под гербом Империи — двуглавый орел, сжавший в лапах меч и скипетр, — стояли печать паспортной конторы города Мильска, размашистая чернильная подпись какого-то чиновника и мое имя, аккуратно выведенное каллиграфическим почерком.

— Паспорт, — сказал Гриша, наблюдая, как я вожу пальцем по буквам. — Не подделка. Настоящий. Просто… данные в него внесены на основе бумаг, которых никогда не было. Чистая бюрократическая магия. Пока какой-нибудь сухарь из архива не решит покопаться в старых метриках — а кому это нужно? — все чисто. Ты легален.

Я взял книжечку в руки, ощутил ее вес. Бумага внутри была плотной, шершавой, желтоватой на краях. Я прочитал: «Пламенев Александр Александрович. Место рождения: село Подгорное, Мильский уезд. Дата рождения: 10.11.1027. Возраст: семнадцать лет».

Отчество свое я ему не сказал, так что он, не думая долго, просто вписал мое же имя. По этим документам уже через месяц мне должно было исполниться восемнадцать.

Этот маленький, невзрачный предмет вдруг показался очень тяжелым, но вместе с тем мне самому придал какой-то непривычной легкости. Он не делал меня другим человеком. Но он делал меня существующим. Легальным. Официальным.

У меня больше не было необходимости прятать глаза, проходя мимо стражников у ворот, или внутренне сжиматься при любом вопросе о документах.

— Спасибо.

— Не за что, — отмахнулся Гришка, но я видел, как уголки его рта дрогнули в скупой довольной улыбке. — Рассчитались. Ты свое сделал, я — свое.

Прошла еще неделя. Тренировки — отработка ударов по воображаемому противнику, растяжка, бесконечные циклы поз. Пилюля, принесенная Гришей. Рутинная проверка паспорта у ворот, невероятно удачно случившаяся только после того, как я этот паспорт получил. Странно, но до этого у меня его ни разу не спрашивали. Невыспавшийся стражник даже не взглянул на мое лицо. Просто просмотрел документ, услышал звяканье монет за вход и кивнул, отворачиваясь. Жизнь вошла в узкое, но понятное русло.

И вот однажды утром, стоя на кухне и готовя на плите себе яичницу, я услышал звук повернувшегося в замке ключа.

— Договорился! — выдохнул Гришка с порога. — Не без труда. Не без нервов. И не без вливания порядочного куска нашего общего запаса в нужные, очень жадные карманы. Но договорился.

Он подмигнул мне, входя на кухню. В глазах читалась усталость, но и азартная искорка.

— Через пять дней. Бой. У Червонной Руки. Мы идем по приглашению.