Пламенев. Книга II

Глава 4

Волчица получила первый серьезный ожог. Топтыгин, явно раздраженный ее настойчивостью и живучестью, сменил тактику. Вместо копья выпустил из раскрытой ладони веер из сотен мелких, раскаленных до ослепительной белизны искр.

Они разлетелись широким облаком, от которого почти невозможно было увернуться. Она попыталась — отпрыгнула назад, пригнула голову. Но ее размеры работали против нее.

Десятки этих адских игл впились в черный лоснящийся бок и загривок. Пахнуло паленой шерстью, кожей и чем-то сладковато-горьким. Волчица взвыла — не высокий визг боли, а низкий, горловой рев чистой ярости, — и отпрыгнула дальше, тряхнув массивной головой, сбрасывая с шерсти тлеющие угольки.

Ее алая аура, которую я видел внутренним взором, на мгновение вспыхнула еще ярче, сгустилась вокруг мест попаданий, будто пытаясь подавить инородную энергию.

Пока рука мага была еще вытянута в сторону волчицы, а взгляд следил за отскоком огромного зверя, я оттолкнулся ногами от обугленной, потрескавшейся земли так, что корка подо мной хрустнула и развалилась, и рванул вперед коротким, все решающим рывком.

Топтыгин повернул голову. Его взгляд встретился с моим. Он начал отводить левую руку и пальцы уже складывались в знакомую щепоть, чтобы создать барьер из воздуха или вырвать из земли новый шип прямо у меня на пути.

Но я был уже слишком близко. Его правая рука была все еще занята — он удерживал ее полусогнутой, направленной в сторону волчицы.

Левая не успевала.

Я не целился куда-то конкретно. Просто ткнул кортиком вперед изо всех сил — в сторону груди, туда, где под роскошным алым сукном мундира с вышитым медведем должно было биться сердце.

Клинок встретил сопротивление. Не кожу, не мышцы и даже не скрытый доспех. Плотный, невидимый глазу слой сжатой энергии. Барьер Духа, который Маг такого уровня, видимо, поддерживал вокруг себя постоянно, как вторую кожу.

Кортик замер, упершись в преграду. Я вложил в удар всю свою волю, все отчаяние, всю накопленную за годы унижений злость. Рукоять впилась в ладонь. Металл клинка скрипел, прогибаясь дугой под страшным давлением.

И проскользнул.

Острие кортика рвануло вперед на эти последние миллиметры и чиркнуло по плотному алому сукну мундира. Раздался резкий звук рвущейся ткани, похожий на треск ветки.

Не глубокая рана. Не смертельная. Даже не серьезная. Проще говоря — царапина. Но это было попадание. Его ранил деревенский парнишка, сирота, с куском простого железа в руках.

Все замерло на долю секунды. Даже волчица, уже готовившаяся к новому броску, приостановилась. Ее могучая грудь замерла в полувдохе из-за внезапного изменения в атмосфере — не в магии, а в эмоциях.

Потом Топтыгин медленно, очень медленно опустил взгляд на маленький аккуратный разрез на своей безупречной форме. На расходящиеся в стороны края алого сукна, обнажающие кожу.

Его лицо вновь исказилось. Не болью. Даже не злостью.

Это была чистая, леденящая ярость оскорбленного до глубины души величия. Его глаза загорелись изнутри багровым, больным светом. В них не осталось ничего человеческого.

— ТВАРЬ! — голос прорвался не криком, а каким-то низким животным рычанием, от которого задрожал раскаленный воздух.

От его тела волной хлынула температура. Не огонь еще, но сама атмосфера вокруг мага вздыбилась маревом. Воздух заплясал, искажая очертания.

Обугленная трава и мелкий хворост у его сапог вспыхнули сами по себе, без видимого пламени, мгновенно превратившись в пепел. Я отскочил назад как можно дальше, чувствуя, как кожа на груди, животе и спине краснеет, покрывается мелкими волдырями. Было ощущение, будто меня окунули в кипяток.

Но это была демонстрация. Излияние ярости такой силы, что она начала материализовываться, требовать выхода уже не в сложных комбинациях стихий, а в концентрированном, тотальном разрушении.

Топтыгин медленно, со зловещим достоинством поднял обе руки перед собой. Багровое сияние, что клубилось вокруг него как туман, вдруг сгустилось, перестало быть просто аурой.

Из пламени, что вырвалось и сконцентрировалось у его ладоней, начали формироваться сложные формы. В его левой руке пламя сгустилось, вытянулось, сформировав плавный изгиб и тетиву — светящийся изнутри адским светом лук, размером почти с него самого.

В правой руке, между пальцев из ничего плавно материализовалась длинная, тонкая, идеально прямая стрела. Ее жесткое, раскаленное добела острие было направлено теперь прямо на меня.

Пока все это материализовывалось, я отбежал еще дальше, но вряд ли это поможет.

Температура в радиусе десяти метров подскочила еще выше, воздух стал густым и обжигающим. Даже волчица отступила на шаг. Ее черная густая шерсть начала дымиться, и она издала низкое, предупреждающее ворчание.

Ее взгляд метнулся от Топтыгина ко мне, и в нем я впервые за весь бой увидел не ярость и не азарт охоты, а беспокойство и хищную оценку новой, качественно возросшей угрозы.

Топтыгин не стал ждать. Он просто разжал пальцы, и тетива багрового лука распрямилась с резким, сухим щелчком.

Стрела сорвалась беззвучно для уха, но с коротким зловещим шипением. Она летела идеально ровной смертельной линией, воздух дрожал густым, волнующимся маревом, а обугленная земля под ней вспыхивала узкой, тлеющей полосой.

Уворачиваться было бесполезно. Я это понял сразу. Она могла изменить курс по желанию стрелка, как те его первые шары.

Блокировать? Она прошила бы меня насквозь, как раскаленный нож сливочное масло, не встретив сопротивления. Сила Сферы не спасла бы — ее не хватало даже на то, чтобы замедлить эту штуку.

Я начал бежать назад и наткнулся пяткой на скрюченный, почерневший корень, торчащий из земли. Споткнулся. Всего на долю секунды тело потеряло равновесие, отклонилось в сторону, и я замер в этой открытой, беспомощной позе: одна нога отставлена, руки для баланса раскинуты, живот и грудь обращены прямо на летящую смерть.

Топтыгин увидел это. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в оскале, лишенном всякой человечности — только оскал хищника, который вот-вот схватит добычу.

Его пальцы на мгновение сомкнулись в новый жест, и из того же лука, еще не успевшего рассыпаться, вырвалась вторая, такая же багровая стрела. Она помчалась вслед за первой, но под другим, слегка измененным углом.

Маг перекрывал мне наиболее вероятный путь отхода вправо, если бы каким-то чудом я успел увернуться от первой. Расчет был безошибочным и беспощадным.

Первая стрела была уже настолько близко, что жар от нее, сухой и выжигающий, опалил мне лицо, выжег ресницы, заставил слезиться и без того покрасневшие глаза. Я видел, как ее раскаленное до белого каления острие заполняет все поле зрения.

И тогда между мной и этим сгустком багрового огня встала стена. Не из камня или воздуха — из черной шерсти.

Волчица рванулась ко мне с такой запредельной скоростью, что ее уже обожженный, покрытый струпьями и тлеющей шерстью бок оставил в воздухе кроваво-дымный туман. Она встала на пути стрелы, подставив под удар бок, куда в прошлом ее уже ранили.

Не было громкого, сочного удара. Был глухой, отвратительно влажный звук. Волчица взвыла.

Звук был сдавленным, хриплым, полным больше невыразимой ярости и оскорбления, чем физического страдания. На ее боку, в месте попадания, вспыхнуло багровое пламя. Оно не просто горело поверхностно — оно въедалось внутрь, пожирало плоть, разъедая ткани с чудовищной скоростью.

Шерсть вокруг мгновенно сгорела, обнажив почерневшую, пузырящуюся кожу и мышцы под ней. Пахло горелым мясом, паленой шерстью, серой.

Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.

Топтыгин ахнул — коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел-игл.

Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.

Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.

Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.

Но ее скорость невероятным образом не падала. Она, казалось, только росла, подпитываемая последними резервами ее чудовищной жизненной силы.

Топтыгин отступил на шаг. На второй. Его каменное спокойствие дало трещину. Он начал подниматься в воздух, чтобы разорвать дистанцию, уйти вверх от этого безумного, самоубийственного тарана.

Но опоздал. Недооценил глубину ее упорства, готовность сгореть дотла, лишь бы дотянуться когтями и клыками до обидчика.

Она совершила последний рывок. Ее тело, израненное, дымящееся во многих местах, тяжелое от потери крови, оторвалось от земли. Пасть, полная кинжаловидных желтоватых зубов, раскрылась невероятно широко.

Топтыгин, уже в паре метров над землей, попытался создать последний барьер — мгновенный слой спрессованного, раскаленного до синевы воздуха прямо перед собой, как щит. Но волчица в своем последнем усилии прошила и его. Ее челюсти, движимые силой в несколько тонн, сомкнулись на его левой руке, которая только что держала лук и теперь была вытянута вперед в защитном жесте.

Раздался хруст ломающихся костей, рвущегося металла под мундиром, может быть, еще чего-то. Крик Топтыгина, на этот раз полный настоящей, острой боли и чистого шока, разорвал задымленный воздух.

Волчица сжала челюсти до предела, дернула массивной головой в сторону — и оторвала ему руку по плечо. Алый мундир, плоть, белые осколки костей, какие-то блестящие обрывки — все это осталось в ее окровавленной пасти.

Она отпрянула, проглотила руку, и ее собственные ноги наконец подкосились, не выдержав совокупности повреждений, потери крови и последнего сверхусилия.

Огромное тело рухнуло на землю в облаке пепла и пыли. Сильно содрогнулось один раз и издало хриплый, пузырящийся звук — воздух и кровь, выходящие через поврежденные легкие.

Глаза, еще секунду назад полные ослепляющей ярости, постепенно затуманились, взгляд стал несфокусированным, ушел куда-то внутрь. Алый ореол вокруг нее, тот самый, что я видел внутренним зрением, померк, стал неровным, как угасающий костер.

Она лежала на боку, тяжело, прерывисто дыша. Без сил. Но грудь ее еще поднималась. Она была жива.

В ушах все еще гудел, не умолкая, ее сдавленный, хриплый вой, а перед глазами стояла картина: огромное тело, бросившееся под те багровые стрелы. Не задумываясь. Просто чтобы закрыть меня собой.

Зверь. Существо, которое я спас в лесу по наивному порыву, теперь решило умереть за меня, отдав таким образом тот долг.

Что-то внутри, в самой глубине груди порвалось. Как гнилая, пересохшая веревка под последней каплей веса. Все годы тихих унижений в доме тети Кати, вся ярость от подлого предательства Феди, весь леденящий страх за судьбу семьи, вся боль от ран, от потери Звездного, от осознания несправедливости ситуации — все переплавилось в горниле этого мгновения в один беззвучный, раздирающий изнутри крик.

Я сам не понял, когда двинулся. Не было решения, расчета. Просто оказался рядом с Топтыгиным.

Ему сейчас было не до меня. Лицо искажено гримасой боли. Скулы дергались, губы были плотно сжаты, из носа вырывалось короткое, прерывистое сопение.

Но даже в шоке, на грани потери сознания, его тело, тренированное годами, среагировало. Правой рукой, все еще обернутой остатками неровного, пульсирующего багрового сияния, он ударил в мою сторону — похоже, на чистых рефлексах.

Я принял удар на поднятое предплечье. Не было больше огненной или какой другой магии — только грубая сила, обеспеченная его Духом. Но и она оказалась невероятно высокой.

Кость в предплечье затрещала — не сломалась, но треснула наверняка. Острая, яркая боль пронзила руку от локтя до пальцев. Но я ее не почувствовал.

Вернее, почувствовал, но она была где-то далеко, за толстой, непроницаемой стеной моей ярости. Я ответил. Не кулаком, который требовал времени на замах. Головой. Рванул вперед и всадил лоб ему прямо в переносицу.

Раздался сочный хруст. Он откинулся назад как подкошенный, кровь темной струей брызнула из расплющенного носа, залила подбородок и мундир.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя от шока. Налетел всем своим весом, впился пальцами правой руки в его горло поверх толстого воротника мундира.

Ладонью в багровых, теперь неровно светящихся прожилках он схватил мое запястье, сжал его. И ладонь загорелась.

Это был не огненный шар, не заклинание. Это был жар, исходящий из самой плоти. Температура его кожи взлетела до невероятной величины за долю секунды.

Мое запястье зашипело, почернело, кожа свернулась, запахло паленым мясом. Я зарычал низко и хрипло, но не отпустил. Вцепился еще сильнее, чувствуя, как под пальцами хрустит и прогибается его гортань.

Он выгнулся всем телом, как рыба на берегу, и ударил меня коленом в пах. Воздух с хрипом вырвался из глотки. Ослабла хватка, пальцы разжались на миллиметр.

Он использовал этот миг. Вывернулся, откатился в сторону и вскочил на одно колено. Его лицо было залито кровью, левый рукав мундира вокруг ужасной раны обуглился и задымился — наверняка он прижег ее, остановив кровотечение тем же адским жаром, что использовал для атак.

Но цена была отчетливо видна. Багровое сияние стало неровным, рваным. Сложной магии, управления стихиями на расстоянии от него, скорее всего, уже можно было не ждать. Осталось только усиление собственного тела. Только жар и кулаки.

Он поднялся на ноги, покачиваясь. Мы стояли друг напротив друга на этом пятачке выжженной земли. Оба дымящиеся, окровавленные.

Но он был старше, опытнее, тренированнее. Даже с одной рукой, даже в полуобморочном от боли и потери крови состоянии его стойка была собранной, корпус подан вперед, готовый к любому движению.

Он сделал короткий, шаркающий шаг вперед, и его правая рука, вся покрытая сеткой светящихся багровых трещин и разогретая до тусклого свечения, выстрелила в прямом, жестком ударе.

Я парировал его левым локтем, чувствуя, как жжет даже через мгновенный контакт, как кожа на локте тут же покрывается волдырями. Ответил коротким, сбитым ударом правой в солнечное сплетение.

Маг принял его на вдохе, смягчив напряжением пресса, и тут же, не теряя темпа, нанес апперкот той же раскаленной рукой. Я отклонил корпус назад, но раскаленные костяшки все равно задели подбородок, оставив на нем полосу мгновенно набухших волдырей.

Мы обменялись еще парой быстрых, жестких ударов — без изысков, без финтов. Каждый удар Топтыгина нес с собой волну обжигающей боли, в каждый свой удар я вкладывал всю оставшуюся в мышцах силу.

И стало понятно, что проигрываю. Он теснил меня, заставлял отступать. Его техника даже в таком состоянии была лучше. Он предугадывал мои грубые, прямолинейные движения, использовал мой собственный вес и инерцию против меня.

Его раскаленная как печная заслонка рука находила слабые места в моей примитивной обороне. Сила, которую дала Сфера, еще оставалась, но ее просто не хватало, чтобы победить этого монстра.

Мысли метались, как загнанные мыши, ища выход, лазейку, любую возможность.

Использовать скалы, заманить его в расщелину? Нет, он не позволит разорвать дистанцию.

Дождаться, пока истечет кровью или потеряет сознание от болевого шока? Его рана была прижжена, и держаться за счет чистой воли и остатков магии он сможет еще неизвестно сколько.

Нужно было что-то сейчас. Что-то, что переломит ход этого обреченного обмена ударами. Что-то, за что можно зацепиться.

Однако у меня была только сила Сферы. Что я мог сделать с ней? Как мог… увеличить ее?

Продолжая атаковать и защищаться, я впервые глубоко прислушался к этой мощи. И неожиданно (вероятно из-за того, что во мне скрывалась искра духовного пламени — ее основа и исток) понял, что сила Сферы не была фиксированной. Она была ровно настолько большой, насколько могло выдержать мое тело.

Если я попытаюсь снять ограничения и впустить больший поток Духа в организм, он просто не выдержит и начнет разрушаться. Но если не рискнуть… если не рискнуть прямо сейчас, жертвы волчицы и Звездного будут напрасны. Я умру здесь, на этом пепелище.

Иного пути не было. Никакого.

Я отступил на шаг, пропуская очередной раскаленный хук, который просвистел в миллиметре от моего виска, опалив волосы. Внутри, в самой глубине, где тлела холодная, неугасимая белая искра, я сконцентрировался.

И не попросил силу. Я потребовал ее.

«Дай больше. Сейчас. Вдвое больше, чем было».