По волчьим тропам

ВОЛЧЬИ КЛЫКИ

Первые дни после того, как Слуцкий в сопровождении Борисовского отбыл в Гродно, на Волчьей гряде все шло по-прежнему. По одному или вдвоем бывшие полицаи время от времени выходили понаблюдать за деревней, остальные оставались на базе. Они должны были в случае опасности быстро спрятать все, что могло навести посторонних людей на их след.

Суконка все время думал только об одном — о еде. С неделю перед этим он чувствовал себя неплохо. Филистович вместе с Черным Фомкой и Тропашкой ходил ночью к своему дядьке, чтобы договориться относительно помощи «войску». Жибурт не захотел и слушать об этом. Не открывая двери, он беседовал с племянником через окно, готовый в любую минуту захлопнуть и его перед ночным гостем. В отместку за такое непочтительное отношение к уполномоченному и члену Рады бэнээр Филистович приказал своим ратникам забраться в сарай родича и выбрать там самую большую овцу, пока сам он будет просить, чтобы дядька подал ему воды…

Овца была котная, — видимо, хозяин оставлял ее на племя. Но у Суконки так урчало и ревело в животе, что он вовсе не думал об этом. Обгрызая и обсасывая кости, он так чмокал и шлепал толстыми, широкими губами, что не выдерживал даже Черный Фомка.

— Гляди, подавишься, — ядовито замечал он. — Врачей тут у нас нет. Оркестра — тоже… чтоб хоронить с музыкой.

— Как бы тебя самого раньше не похоронили, — огрызался Суконка. — Завидно, что у меня хороший аппетит?

«Ратники» оглянуться не успели, как от украденной овцы не осталось и следа. Почти одновременно вышли запасы картофеля.

Рано утром, когда все еще спали, Суконка проснулся от нестерпимого голода. Ощупав чужие мешки и не найдя в них ничего, чем можно было бы поживиться, Суконка совсем загрустил. От его громких вздохов проснулся на своей постели из еловых веток Черный Фомка. Он откинул шинель, приподнял голову, посмотрел на Суконку и приказал:

— Разбуди Тхорика. Сходите за картошкой, пока люди на поле не вышли.

Картошку полицаи рыли на колхозном поле поздним вечером или на рассвете. Сегодня они немного проспали, пользуясь отсутствием своего «командующего». Суконка растормошил Тхорика. Они взяли по мешку и, хлопая широкими голенищами резиновых сапог, двинулись через болото к картофельному полю. Большая часть картофеля была уже выкопана и свезена в хранилище. Метрах в трехстах от болота колхозники сложили три бурта, вероятно, на семена, из которых один был только прикрыт соломой. Боясь засветло идти к бурту, Суконка и Тхорик забрались в борозды и, вырывая ботву, начали руками выгребать клубни из влажной и холодноватой земли. Тут их и застал председатель колхоза Орлюк, проходивший с охотничьим ружьем вдоль болота.

Первым заметил Орлюка Тхорик. Шикнув на Суконку, он вытряс из мешка картошку и бросился в кусты. Суконка, забыв со страху о своем мешке, бросился вслед за ним.

— Стой, стрелять буду! — услышал он за своей спиной властный голос.

Предупредительный выстрел показался Суконке громом. Потемнело в глазах. Он бежал, не разбирая дороги, почти ничего не видя перед собою. Подальше, подальше от человека, на помощь которому в любую минуту могла сбежаться вся деревня! Он бежал до тех пор, пока в изнеможении не свалился в густом ельнике. Сапоги были полны воды. Оттуда она хлынула в брюки и, холодная, как лед, доползла до спины. Он вскочил, стянул сапоги, вытряс из них вместе с портянками остатки грязной воды. Прислушался.

Где-то неподалеку деловито стучал дятел. Изредка попискивали, порхая с ветки на ветку, шустрые синицы. Молчаливо и неподвижно стояли вокруг вековые ели в чепцах из литых золотистых шишек на поднятых к небу вершинах.

После только что пережитого смертельного страха этот нетронутый покой леса чуть не до слез растрогал Суконку. Он помнил эти деревья еще с детства, когда приходил сюда с шумной компанией сверстников по грибы или ягоды. Ему казалось, что те же самые синицы порхают и теперь, тот же дятел постукивает по сухому дереву. Люди по-прежнему ходят спокойно по тому самому полю, пашут, сеют, косят, в праздничные дни идут друг к другу в гости, гуляют на вечеринках, свадьбах, родинах, где, выпив чарку, вспоминают то, что навсегда ушло от них вместе с оккупацией.

А почему он, Суконка, должен прятаться от тех, с кем когда-то вместе бегал в этот лес, свистел и аукал во все горло? Почему он должен, как собака, подбирать чужие объедки? Ходить на поле красть чужой картофель, чтобы выжить?

И все из-за того, что пошел на службу к гитлеровцам, помогал им строить «новый европейский порядок», от которого целые деревни убегали в леса, как от чумы. Теперь прилетел из-за границы «спадар». Говорит те же слова, что говорили немецкие «спадары». Правда, этот ругает немцев за то, что не удержались и удрали отсюда, хвалит американцев. Они, дескать, помогут ввести в Белоруссии «американский образ жизни». Суконка, как ратник бэнээр, получит после победы над Советской властью богатый хутор или прибыльную должность. То же, что сулил и Гитлер, если они, «гончаки» и «стремголовцы», будут хорошо ловить подпольщиков и партизан, безжалостно уничтожать их семьи. И у тех, и у этих, приславших сюда этого сопляка «Чечетку», песня одна и та же: жечь, грабить, убивать. И слова, чтоб вы сами сгорели, повытаскивали из каких-то старых чулок: «ратник», «спадар»… Тошнить начинает от всего этого… Нашли дураков!

Злой на весь свет, Суконка выжал брюки, выкрутил портянки и натянул сапоги. Надо скорее добираться до своего логова. Постояв с минуту и не заметив ничего подозрительного, Суконка двинулся в путь.

На старом месте он никого не нашел. Должно быть, Тхорик рассказал о встрече с Орлюком, и Черный Фомка решил перебраться в более укромное место. Суконка обошел всю Волчью гряду, но никто не окликнул его. Солнце уже повернуло к закату, когда наконец перед ним, будто вынырнув из-под земли, появились Слуцкий и Борисовский, возвращавшиеся из поездки в Гродно.

— Что вы ищете здесь, спадар ратник? — строгим голосом спросил Слуцкий. — Почему шляетесь один далеко от базы? Разве не было приказа о том, что, кроме меня, спадара Борисовского и капитана Пикулича, никому не разрешается выходить за границы лагеря в одиночку?

— Так ведь лагеря нет.

— Как нет? Что вы, бредите?

— Лагерь разбежался, спадар полковник. В нас стрелял Орлюк.

Мокрые, все в болотной грязи брюки и стеганка Суконки подтверждали неприятную для «спадара» новость. Он опустил правую руку в карман и настороженно оглянулся.

— Орлюк был один?

— Один, спадар полковник.

Суконка рассказал о том, что произошло на картофельном поле. Подбородок и губы «командующего» стали жесткими.

— А где вы девали Тхорика?

— Он бросился в кусты раньше меня, спадар…

— Плохие из вас ратники, если вы бросаете друг друга! — зло сверкнув глазами, крикнул Слуцкий. — Вместо дружного союза и совместной борьбы за наше общее дело каждый заботится только о том, чтобы спастись самому. Разве могут наши союзники за границей надеяться на такое войско? Приказываю вам, спадар ратник, немедленно отыскать капитана Пикулича и доложить мне. Мы будем ждать его на Зеленой кругловине.

Зеленой кругловиной назывался небольшой островок на моховом болоте, заросший молодым дубняком и орешником. Тут бывшими полицаями была вырыта и хорошо замаскирована небольшая землянка, в которой они отсиживались в непогожие и холодные дни.

Слуцкий, а вслед за ним и Борисовский, соблюдая все меры предосторожности, пробрались к тайной землянке. Отгребли старые слежалые листья от низкого дубового пня и отвернули его в сторону.

Один за другим они спустились через круглое отверстие в темную и влажную глубину старой землянки. Слуцкий торопливо достал из кармана и зажег электрический фонарик. Добытые во время налета на Вязынскую типографию шрифты, набранное и сверстанное много дней назад воззвание «К истинным белорусам» были на месте. Эту листовку не могли напечатать, потому что, как выяснилось в последнюю минуту, Слуцкий забыл захватить в типографии валик. На сколоченных из сосновых жердей нарах лежала бумага, стояла жестянка с краской.

Борисовский тоже щелкнул фонариком, повел узким лучиком по заплесневелым стенам. В одном углу стояли две ржавые лопаты, круглый бидон, видно, с керосином, валялась пара изношенных до основания резиновых сапог. На нарах, кроме бумаги и краски, были свалены старые тулупы и рвань — остатки серых немецких шинелей.

Слуцкий подошел к этой куче, отвернул ее в сторону и поднял крышку низенького широкого ящика. Борисовский увидел множество стеклянных и пластмассовых баночек и ампул, в каких обычно хранятся лекарства.

— Тут, спадар Борисовский, все в порядке, — закрыв и опять забросав тряпками ящик, проговорил Слуцкий. — Меня теперь беспокоит только этот Орлюк. Вы сами видели, что он слишком часто начал наведываться в лес. И один, и с колхозниками. Правда, они ходят как будто на тетеревов. А что, если это маскировка? Может, они выслеживают нас? И вот дошло уже до того, что он подкараулил наших ратников на картошке. Конечно, если бы мы не ездили в Гродно, то не позволили бы им засветло вылезать из лесу… Наш спадар президент даже не представляет там, в Париже, как трудно создавать здесь освободительное войско. Я даже не уверен, доходят ли до Рады мои сообщения. В последнем письме из Гродно я просил, чтобы мне прислали радиста и кое-какое обмундирование…

Они выбрались на свежий воздух, водрузили на место пень, присыпали его листьями. Борисовский делал все быстро, и Слуцкий не скрывал удовлетворения от того, что ему удалось завербовать хоть одного настоящего ратника. Черный Фомка начал даже завидовать новенькому, который стал первым доверенным лицом у командующего. Слуцкий часто шептался с ним о каких-то секретных делах…

Между тем Черный Фомка все еще не появлялся на Зеленой кругловине. Слуцкий то садился на пень, то вставал и обходил островок.

— Сегодня нам надо встретиться с дядькой Жибуртом. Он все-таки больше, чем кто-нибудь другой, содействует нашему делу. Поездку в Вильно придется, видимо, отложить.

— А может, туда и вовсе не стоит ездить? — спросил Борисовский.

— Как не стоит, если это приказ Рогули? — удивился Слуцкий. — Он мне сказал, что между белорусскими и литовскими деятелями и по сей день идут споры, кому должно принадлежать Вильно: литовцам или белорусам? Спадар Абрамчик обещает забрать Вильно себе, если там проживает меньше литовцев, чем белорусов, и отдать его литовцам, если там их больше. Мне надо разведать все на месте и сообщить в Париж. Скажу вам, спадар Борисовский, по секрету, что ни наш президент, ни Рогуля не думают уступать литовцам Вильно, сколько бы там белорусов ни проживало…

Неподалеку послышалось клохтание тетерки. Слуцкий вскочил с пня и трижды прокричал в ответ. Тогда из-за лозового куста вышел Черный Фомка. Похудевшее за последние дни лицо его было хмурым. Он даже не улыбнулся, когда здоровался за руку со Слуцким и брал под козырек, приветствуя Борисовского.

— Где люди? — спросил Слуцкий Черного Фомку. — Отвечайте!

— Хлопцы перебрались на лучшую стоянку, спадар полковник. Но я не знаю, усидим ли мы и там, Суконка вам докладывал о последних событиях?

— Да, мне все известно.

— Нет, не все, спадар полковник! — с искаженным от злобы лицом прошипел Черный Фомка. — Пока мы не уберем этого человека, нам здесь покоя не будет! Надо сейчас же обыскать лес и посмотреть, не сидит ли он со своим ружьем где-нибудь в кустах. Из-за него мы все сегодня голодные, как собаки…

— Не поднимайте паники, капитан Пикулич, — вмешался в этот разговор Борисовский. — Больше всего на свете я не люблю ошалевших от страха людей. То, что вы предлагаете, равносильно самоубийству. И я первый расстреляю вас за такой самовольный поступок. Вы просто никудышный офицер и нерадивый начальник. Достаточно нам было уехать отсюда на какую-нибудь неделю, как вы чуть не провалили все наши планы. И все из-за того, что нет никакой дисциплины. Кто где хочет, там и ходит, в лагерь люди возвращаются, когда в голову взбредет. Вы не умеете даже выбрать удобного места для лагеря. Нет, спадар капитан, так дальше продолжаться не может. С этой минуты либо вы будете точно выполнять приказы спадара Слуцкого, либо я ухожу от вас и создаю свое войско.

Металлические нотки в голосе Борисовского обрадовали и вместе с тем обеспокоили Слуцкого. Перед ним стоял настоящий ратник, живой, непоколебимый Гектор, который никогда не отступит перед опасностью. Ему, вероятно, понравились планы Абрамчика и Рогули, о которых Слуцкий рассказывал здесь и во время поездки в Гродно. Эти опустившиеся соратники Пикулича в подметки не годятся Борисовскому! И теперь, проявив такие ценные качества, он угрожает уходом!..

— Прошу вас, спадар Борисовский, не обижаться на капитана. Берите руль нашей гарнизонной службы в свои руки и правьте, как сочтете нужным. Пошли скорее в лагерь.

Борисовский и Слуцкий забраковали место, выбранное для лагеря Черным Фомкой. Через полчаса Слуцкий приказал перебираться в глубокую лощину, вокруг которой высились густые ели. К этому времени уже стемнело. В животе Суконки все ревело от голода. Посланные Слуцким на поле Тропашка и Тхорик притащили пуда два картошки. Капитан и Суконка посменно рыла колодец, чтобы добраться до воды. Борисовский пошел посмотреть, что делается вокруг.

Возвращаясь в лагерь, он завернул к суковатой рябине…