По волчьим тропам

В ЖЕЛЕЗНОМ КОЛЬЦЕ

«Голодный и коня с копытами сожрет». Русакович-Борисовский вспомнил эту пословицу, глядя на Филистовича-Слуцкого и его «войско», которое стучало ложками и ковырялось в ведре с картофельным супом. Если бы они знали, что это за бывший офицер СД сидит с ними рядом, они, наверное, окочурились бы со страху. Могло быть и наоборот: выждав удобный момент, набросились бы на него, как волчья стая, и разорвали на куски. Так они когда-то поступали во время блокады с ранеными партизанами, прикрывавшими отход своих товарищей. Так они думают расправиться с Орлюком.

Как они ненавистны ему, эти пять бывших полицаев, один из которых заброшен сюда иностранным самолетом!

Можно было бы продлить игру в жизнь и смерть, передав полковнику Каленику, чтобы он предупредил Орлюка и его колхозников и запретил на время охоту возле Волчьей гряды. Можно было бы съездить с Филистовичем и в Вильнюс, и еще куда-нибудь.

Но у Русаковича было уже достаточно материалов, чтобы припереть Филистовича к стене и заставить его признаться не только в том, что он послан сюда Абрамчиком и Рогулей…

У Русаковича были доказательства, что за спиной так называемой Рады бэнээр стояли более крупные «спадары». Абрамчики, рогули, как и разные там островские, ермаченки, — обыкновенные холуи, которым заморский хозяин вне себя от злости за особое вознаграждение приказал пробраться в соседний дом и чинить там вред, как можно больше вреда. Конечно, это была бессмысленная затея, дикость, в которую трудно поверить здравомыслящему человеку, как когда-то не верилось, что сумасшедший немецкий ефрейтор может дорваться до власти, чтобы убивать миллионы людей, жечь взрослых вместе с детьми в печах Освенцима, на страшных кострах Тростенца, превращать в ужасные кладбища цветущие города и села.

Вместе с чумной гитлеровской ордой на Белоруссию ринулись и гестаповские выкормыши: акинчицы, островские, козловские, рогули. Вместе с гитлеровцами они сожгли и разграбили Белорусский государственный университет, Академию наук, Театр оперы и балета, десятки институтов, сотни и тысячи белорусских средних и начальных школ. Они загоняли сотни тысяч людей за колючую проволоку концентрационных лагерей, хватали и вывозили на каторжную работу в Германию юношей и девушек, гонялись с кровожадными овчарками за детьми и стариками…

Русакович хорошо знал их, этих «белорусских деятелей», которые еще в 1918 году писали письмо кайзеру Вильгельму с просьбой ускорить присылку прусских солдат, ибо «Белоруссия — это лес, лен, мед, воск…» Немного позже все та же продажная Рада активно помогала Пилсудскому расстреливать дукорских партизан, жечь и уничтожать белорусские деревни, чтобы снова надеть на шею народа ярмо капиталистического угнетения…

В годы Великой Отечественной войны националисты прославляли и расхваливали в своих газетах гитлеровских «спадаров», «ратников» и «новый европейский порядок».

В великой борьбе выстояла и победила непоколебимая воля народа. «Деятели», которых не успели покарать за измену народные мстители, похватали свои заграничные чемоданы и бросились наутек. Русакович, пристроившийся в форме офицера СД к некогда воинственному, а теперь ошалевшему от страха «союзу», победно посмеивался в душе над этими «завоевателями».

Неужели не изучают истории, забывают о многих красноречивых фактах из недавнего прошлого разные «спадары», именующие себя «истинными белорусами»? Филистович однажды признался Русаковичу, что Абрамчик и Рогуля посоветовали ему вербовать в «войско» в первую очередь тех, кто скрывается от советской власти, — бывших полицаев, немецких старост, грабителей, воров.

Русакович смотрел теперь на «войско» у ведра с варевом и думал о том, как оно встретит завтрашнюю операцию. Суконка, конечно, втянет голову в плечи и попробует скрыться в чаще. Все остальные схватятся за оружие, которое каждый даже во время сна держит при себе.

Патроны из обрезов и пистолетов никак не выбросишь. Проще всего — выбрать удобный момент и прошить всех пятерых из автомата. Это он мог сделать и в первый день своего прихода. Но многое осталось бы для органов безопасности нераскрытым. Перед Русаковичем был не рядовой шпион, а член так называемой Рады бэнээр, человек, учившийся в Сорбонне, а потом в Лувенском университете. Филистович неплохо знал мировую классическую литературу. Русаковичу часто приходилось притворяться перед ним простачком, этаким чисто военным человеком, которому наплевать на всякие там сантименты и романтику.

Однажды он высказал свое разочарование «войском», которое не увеличилось ни на одного человека.

— А я, а вы? — живо возразил Филистович. — Вдвоем мы стоим целой роты этих оборванцев, думающих пока что не головою, а желудком. Вы сами заметили, что после войны они уже никому не верят, живут, как свиньи. Но мы должны их просветить, зажечь новыми идеями. Так что, спадар Борисовский, вам надо оставить эти минорные настроения. Если истинные белорусы потеряют надежды на новую войну, все наши планы могут рухнуть. Никто тогда не даст Раде ни цента… Так мне сказал перед моим отлетом сюда и Рогуля. Он предупредил меня, чтобы я посылал отсюда как можно больше радостных вестей. От этого зависит финансирование нашего похода.

Надпись на фотографии, подаренной Филистовичу «спадаром» Абрамчиком.

Чтобы еще выше поднять боевой дух Борисовского, Филистович извлек из полевой сумки фотоснимок «президента». Узенькие стрелки усов и продолговатое костлявое лицо Абрамчика напомнили Русаковичу давно забытые портреты немецкого фюрера.

— А теперь посмотрите, пожалуйста, на тыльную сторону спадара президента, — попросил с волнением в голосе Филистович. — Видите?

Русакович повернул Абрамчика «тыльной стороной». Там красовалась милостивая надпись о преподнесении «президентом» этого тыла, как и лицевой части, на память своему «ратнику».

— Мне этот портрет подарили для того, чтобы я знакомил здешних белорусов с их президентом, — пояснил Филистович. — Его же здесь люди никогда и в глаза не видели. Так пускай теперь смотрят и знают, каков он из себя.

Борисовский, возвратив «президента» Филистовичу, заметил, что он тоже впервые видит такую выдающуюся особу.

Филистович спрятал «спадара президента» в полевую сумку и улыбнулся: ему пришлась по душе простоватая откровенность Борисовского.

— Хотите, я вам расскажу о моей первой встрече с ним, — начал Филистович. — Это было в Париже. Я уже к тому времени создал «Белорусскую независимую организацию молодежи», выпускал журнал «Моладзь». Мы принимали в организацию тех, кто при немцах служил в полиции, в карательных отрядах, а также детей бургомистров и старост. Спадар президент еще ничего об этом не знал. Кто-то его неправильно информировал о нашей организации, будто она то же самое, что и Рада бэнээр. Ну, он и начал меня разыскивать, чтоб выяснить мои взгляды.

— А зачем это ему надо было?

— Видите ли, спадар Борисовский, — пояснил Филистович. — На Западе есть и второе правительство — Белорусская центральная Рада, организованная еще Вильгельмом Кубэ. Президентом ее Гитлер хотел поставить Акинчица. Но, как вам известно, Акинчиц не успел занять свое место в Раде — его застрелили партизаны. Тогда гауляйтер Готберг назначил президентом Рады спадара Островского. Ну, так теперь Островский не любит Абрамчика, а спадар Абрамчик — Островского. Каждый называет другого самозванцем. Иногда даже бывает противно слышать, как руководители этих правительств поносят друг друга. Только об этом не стоит здесь рассказывать… Так вот, пошел я однажды в собор Сан-Сюльпис в Париже. Там часто собираются белорусские эмигранты. После богослужения ко мне подошел помощник спадара Абрамчика и сказал, чтобы я зашел к президенту. Я пошел. Спадар президент начал меня расспрашивать про «Белорусскую независимую организацию молодежи»: что это за организация, каковы ее задачи? Было заметно по вопросам, что президент очень обеспокоен и встревожен. Я ответил, что мы боремся за идеи бэнээр и будем выполнять приказы его правительства. Во второй раз, тоже после богослужения в соборе Сан-Сюльпис, видимо, получив верную информацию, спадар президент меня похвалил и обещал сделать членом Рады и полномочным представителем бэнээр. Немного позже я получил вот что…

Удостоверение, выданное Филистовичу так называемой Радой бэнээр.

Слуцкий достал из полевой сумки и подал Борисовскому бумагу с печатью и напечатанным на машинке латинскими буквами текстом.

— Хлопцам я показывал это удостоверение при первой встрече, — заметил Филистович. — Иначе они заподозрили бы во мне агента советской контрразведки. Конечно, их больше убедил заграничный пистолет и пять тысяч рублей деньгами, которые я им передал через одного человека…

Многое узнал Русакович за последние дни о Филистовиче, и угроза Черного Фомки расправиться с Орлюком лишь ускорила принятие решения: ликвидировать бандитский лагерь на Волчьей гряде.

Всю ночь Русакович пролежал не смыкая глаз. В голову приходили разные тревожные мысли. Успеет ли полковник получить вовремя «почту»? А может, у него другие планы? Во всяком случае Русакович о них ничего не знал и решил, что если операция по каким-нибудь причинам будет отложена, он уничтожит Черного Фомку прежде, чем тот решится подойти к избе Орлюка.

Бандиты выходили из лесу только тогда, когда совсем темнело. Единственное нарушение этого правила Суконкой и его напарником чуть не кончилось провалом. Борисовский настоял, чтобы в следующую ночь все разошлись на поиски пищи и теплой одежды. Уже давали себя знать первые утренники, трава и кустарники покрывались сероватым инеем. Так недолго и захворать. А больной человек, как известно каждому, не вояка.

Как только стемнело, все ушли с Волчьей гряды, оставив на посту одного Тхорика. Филистович, Черный Фомка и Тропашка направились к Понятичам. Борисовский на этот раз взял с собой Суконку.

С Волчьей гряды они вышли около полуночи и, перебравшись через болото, свернули на один из ближайших хуторов. Суконка хотел остаться сторожить у ворот, но Борисовский приказал ему идти во двор. Потом он постучал три раза в темное, завешенное окно и, когда чей-то мужской голос спросил грубо, кого это там носит такой порой, ответил: «Два старых подосиновика». В сенях застучали, открылась дверь. Едва Суконка переступил порог, как дверь, словно автоматическая, захлопнулась за ним и кто-то крепко схватил его за обе руки.

— Засада! — вырываясь из неожиданных объятий, завизжал он в диком отчаянии.

По глазам его резанул свет электрического фонарика.

— Успокойтесь, гражданин Суконка, — услышал «ратник» какой-то чужой голос Борисовского. — Заходите в избу.

Глаза Суконки полезли на лоб от ужаса, когда его легонько подтолкнули к ясному просвету открытой двери. Здесь он увидел человек десять вооруженных солдат и офицеров. Один из них шагнул навстречу Борисовскому. Борисовский взял под козырек и отчеканил:

— Здравия желаю, товарищ полковник. Старший лейтенант Русакович по вашему приказу прибыл. А вместе с ним — один из «ратников бэнээр», Суконка.

— Добрый вечер, спадар, добрый вечер! — весело засмеялся Данила Николаевич, обнимая Русаковича. — Ну, брат, и воняет же твоя телогрейка дымом. Не из коптильни ли ты выскочил? Ничего не заметил возле хутора?

— Нет. А что?

— Молодцы ребята, хорошо замаскировались, если даже ты их не заметил! Ну, об этом после. Оружие у твоего «ратника» есть?

— Нет, Данила Николаевич. Ему еще не успели прислать с Запада.

— Выведите его в сени, — приказал Данила Николаевич бойцам. — А ты, Василий Иванович, присядь и коротко расскажи о своем плане операции. Сколько человек должно пойти с тобою в лагерь?

— Столько, сколько из него со мною вышло, Данила Николаевич…

Через час, расставив бойцов, Русакович и переодетый оперработник приблизились к стоянке. Она была уже охвачена плотным кольцом. Услышав шаги, Тхорик заклохтал тетеркой. Русакович ответил ему. Тхорик стоял далеко от костра и вышел с обрезом наготове к свету лишь тогда, когда убедился, что перед ним Борисовский.

— Ты один? Никто еще не возвратился? — спросил Русакович.

— Один, — озабоченно осматриваясь вокруг, ответил Тхорик. — А где девался Суконка?

— Сейчас, верно, явится, — успокоил Тхорика Русакович. — Обожрался на хуторе, так никак не сладит со своим брюхом.

Тхорик сунул за ремень обрез и начал поправлять костер. Этого и ждал Русакович. Он мигом свалил его на землю, зажал фуражкой рот. На помощь подбежал оперработник. Минут через пять Тхорика подхватили под руки бойцы и повели, заткнув рот тряпкой, подальше в лес.

Русакович приказал сузить кольцо вокруг бандитской стоянки, сел возле костра и стал ожидать появления остальных «ратников». Двое были уже в его руках. Оставались Тропашка, Черный Фомка и Филистович. Перед уходом из лагеря Черный Фомка предупредил Филистовича и Борисовского, что он сегодня, должно быть, вернется поздновато. В Понятичах у него были какие-то личные дела.

«Самогонку жлуктить будет до утра… Ну и черт с тобой! — выругался в душе Русакович. — Часом раньше или позже, но это твоя последняя ночь на Волчьей гряде. И мой последний ночлег в лесу…»

В ту минуту он и думать не мог, что ему придется остаться здесь и на вторую, и на третью ночь. А случилось это вот как.

Филистович-Слуцкий, как известно, всегда осторожничал и медлил, подходя к лагерю. Так он поступил и теперь. Остановившись вроде бы для того, чтобы поправить портянку, он пропустил далеко вперед Тропашку с обрезом. Тропашка вошел в кольцо засады. В этот момент кто-то из бойцов неосторожно повернулся. Грянул неожиданный выстрел. Тропашка упал и начал отстреливаться. По нему дали очередь из автомата…

Почуяв беду, Слуцкий кинулся в сторону деревни. За каждым кустом, за каждым деревом ему чудилась ловушка. Лес для него опять стал мстительно-страшным, как когда-то в дни войны.

Не останавливаясь даже чтобы перевести дух, часто спотыкаясь и падая, спадар Слуцкий добрался до деревни. Здесь не должно быть солдат с автоматами, смело можно попроситься в избу. Даже не попроситься, а просто зайти и сказать, что ты, мол, шофер, у тебя застряла машина и тебе надо где-нибудь переночевать…

Он зашел во двор и осторожно постучал в освещенное окно. Какой-то старик сидел за столом в углу и, нацепив на нос очки, читал перед лампой газету. Со двора была видна еще печь, кровать возле нее, дальше — дверь в горницу… Услышав стук, старик отложил газету, посмотрел мельком в окно и пошел отворять. Филистович отступил от окна и шагнул к крыльцу…

Дед Алексей, спросив «кто там», пропустил незнакомого в кухню. Вид у спадара Слуцкого был страшный. На груди под запачканным серым плащом торчало что-то угловатое. Опытный глаз деда Алексея сразу определил, что это оружие. Не имеет ли ночной гость отношения к недавней перестрелке в лесу?

— Чего же ты стоишь, человече? — заговорил дед Алексей. — Говорят, в ногах правды нет. Раздевайся, садись.

— У вас в хате только свои? — кивнув на дверь в горницу, спросил Филистович.

— Свои, свои, человече. Ты что, разве кого ищешь?

— Нет. Разве вы меня не узнали, дядька Алексей? Я Филистович Янка. Помните, меня дразнили «Чечеткой».

Дед Алексей удивленно развел руками.

— Скажи ты! Ну, постарел же ты, хлопец, И теперь не могу поверить, что это ты и есть. Хотя что говорить! Бегут годы. Я вот уже, слава богу, внука вырастил и женил… Да раздевайся ты, садись. Я сейчас позову невестку, пусть принесет чего-нибудь перекусить.

Старик пошел в горницу. Филистович поспешно сбросил плащ, выхватил из-за пояса автомат и, завернув его в плащ, сунул под скамью, Опустил руку в карман и, нащупав пистолет, немного успокоился. Достал расческу, причесался.

Дед Алексей вернулся быстро. Шедшая вслед за ним молодица с достоинством кивнула Филистовичу в знак приветствия. За нею показался сын старика.

На припечке затрещала охваченная огнем щепа, зашипело сало на сковороде. Дед достал откуда-то бутылку, как видно, с водкой.

— Если бы ты, человече, зашел к нам на полмесяца раньше, как раз бы на свадьбу попал, — добродушно говорил старик Филистовичу. — Сто двадцать человек гуляло у нас. Однако и тебе вот осталось, только не своей работы. Наш начальник милиции, чтоб ему каждую ночь по жулику снилось, не разрешил выгнать «своей»…

Филистовичу понравилось, что дед Алексей не очень добрым словом помянул начальника милиции.

Вскоре стол был весь заставлен едой.

Филистовича посадили в самый угол, старик сел с одной стороны от него, сын — с другой. Дед Алексей налил каждому почти по полному стакану, как он говорил, «лекарства», Филистович пить отказался.

— Ну, это уж не годится, — зашумел старик. — Тот не человек, кто не выпьет в моей хате хоть полстакана.

— Не могу я, дядька Алексей.

— Нет, человече! Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Слушать даже не хочу твоих отговорок. Пей!.. Хоть немножко.

Филистович болезненно поморщился и немного пригубил из стакана.

— Ну, если на то пошло, так и у меня живот не солдатский, — глотнув немногим больше Филистовича, проговорил дед Алексей. — Еще года четыре тому назад она легохонько шла у меня. Пол-литра благословлю и, кажется, только тверже на ногах стою. Твой отец до войны тоже неплохо разбирался в этом лекарстве. Где он теперь?

— Ничего о нем не знаю. Все это время я из Челябинска никуда не выезжал.

— Где ж ты там работаешь?

— На тракторном. Теперь решил взять отпуск и навестить родные места.

— А за это ты молодец! — похвалил Филистовича дед Алексей. — Давай еще выпьем. За челябинские тракторы. Тут, человече, ты уже не отвертишься.

— Я же сказал, дядька Алексей, что не могу.

— Э-э, нет!..

За столом поднялся шум. Сын деда Алексея тоже придвинулся вплотную к Филистовичу и стал его уговаривать выпить «хоть каплю»… Пожалуй, никто и не заметил, как тихо отворилась дверь и в избу вошли двое военных. За ними показался внук деда Алексея.

— Руки вверх, гражданин Филистович! — негромко произнес один из военных.

Правая рука Филистовича попробовала потянуться к карману. Дед Алексей заметил это движение.

— Ты что же, парень, не слыхал команды? Давай, давай!..

— Поглядите, товарищ Савчук, нет ли у него оружия, — приказал военный, не опуская пистолета.

Дед Алексей с одной стороны, а его сын с другой начали ощупывать карманы Филистовича.

— Есть одна игрушка, товарищ командир! — весело сообщил дед Алексей. — Пистолет… А я думал, что он гол, как сокол.

— Больше оружия нет? — спросил Филистовича военный.

— Нет…

— Хорошо. Вылезайте из-за стола.

Дед Алексей уступил Филистовичу дорогу, и тот стал вылезать из-за стола. Проходя мимо лампы, он резким взмахом руки ударил по ней, и в избе сразу стало темно, как в погребе. Филистович пригнулся и бросился к скамье, под которую положил плащ с автоматом. Вот он уже нащупал ствол, потянул оружие к себе. Но в этот момент в глаза ему ударил сноп электрического света. Кто-то тяжелый, как медведь, навалился на Филистовича, сжал его правую руку, вырвал из нее автомат.

— Осторожно, товарищи! — забеспокоился военный. — Трое таких молодцов!.. Еще задушите… Дайте ему встать. Товарищ Петровский, скажите, чтобы сюда подогнали машину.

Невестка деда Алексея принесла из горницы лампу.

Филистович дрожал от бессильной злобы. Заметив в его глазах недобрый, мстительный огонек, дед Алексей проговорил спокойно, даже ласково:

— Чего ты на меня, Чечетка, вызверился? Сам виноват. Велика Федора, да дура.

— Это, товарищ Савчук, не дура, а враг, волк, — заметил военный.

— А разве, товарищ командир, волк умный? — возразил дед Алексей. — Хитрость — это еще не ум. А у них что? Хитрость да злоба…

В избу вошли два бойца с автоматами. Один из них доложил:

— Машина во дворе, товарищ лейтенант.

— Ведите его, — кивнув в сторону Филистовича, приказал лейтенант. — А вам, товарищи Савчуки, спасибо за помощь.

— А-а, чего тут благодарить. Для самих себя стараемся. Я только боялся, чтоб этот выродок не услышал, как внук через окно вылезал, торопясь к вам…

В ту ночь Черный Фомка недолго лакомился самогонкой в Понятичах. Услыхав перестрелку в лесу, он выскочил на улицу. Но на Волчью гряду не побежал, а забрался в сарай своей гостеприимной хозяйки и там спрятался в сене. Он слышал, как к соседнему двору подъехала машина, как кто-то кому-то властным голосом приказал лезть в кузов. Так могут говорить только военные при исполнении служебных обязанностей. Черный Фомка еще услышал, холодея всем нутром, осторожные шаги за стеной, приглушенное позвякивание оружия. Кто-то ожесточенно чиркал спичкой о коробок.

— Да, ночка для них сегодня рябиновая! — донеслось до Черного Фомки. — Пошли, Боровик. Посмотрим, что делается на другом конце деревни.

Черный Фомка задремал лишь под утро. Он стал бояться даже Кати, хозяйки, у которой бывал не раз, и не окликнул ее, когда она заходила в сарай, чтобы подоить и отправить на пастбище корову.

Что случилось? Что теперь там, на Волчьей гряде? Столько лет она надежно скрывала их, и вдруг… Во всем виноват этот слизняк из бэнээр, чтоб ему вместе с его правительством сквозь землю провалиться! Пока он боролся за «независимую Беларусь» в Париже, на Волчьей гряде все было тихо. А теперь — присяги, обращения, вербовки. Скажи про такие дела самому последнему колхознику, — он только плюнет тебе в глаза или посмотрит, как на сумасшедшего! И зачем было принимать его в свою компанию?!

А может, это Антон Хвощ навел органы безопасности на их след? Последнее время он и носа не показывал. Все та же хозяйка говорила, что теперь парень ежедневно ходит на работу и трудится за троих. Орлюк даже похвалил его на последнем собрании. Позавчера колхоз праздновал свадьбу Антона и Веры, Так что ему теперь не до Волчьей гряды. Да в конце концов он просто побоится. Во всем виноват Орлюк. Жаль ему стало мешка колхозной картошки!.. Начал ползать возле Волчьей гряды, вынюхивать… Он, наверное, нашел мешок, который с перепугу забыл в картошке Суконка. А мешок-то меченый…

Ночью Черный Фомка выбрался из сена, зашел на минутку к Кате перекусить. Катя сообщила, что на Волчьей гряде застрелили Тропашку и будто бы похватали всех, кто там был.

Черный Фомка заскрежетал зубами.

— Я знаю, кто это сделал. Рассчитаемся как-нибудь. Дай мне с собою хлеба и сала.

Только на четвертый день к вечеру Черный Фомка появился на Волчьей гряде. Напрасно он много раз повторял условный сигнал. Никто не откликнулся. Волчья гряда теперь напоминала ему кладбище. Казалось, земля оседала у него под ногами, живого еще затягивала в свою беспощадную глубину. Фомка кинулся прочь, надеясь, что, может быть, в Зеленой кругловине найдет какие-нибудь следы. В сумерках он добрел до островка и осмотрелся. Дубовый пень сдвинут в сторону. Значит, в землянке кто-то есть. Держа пистолет наготове, Черный Фомка трижды прокричал тетеркой. Ему ответили.

— Кто там? — крикнул Черный Фомка, чувствуя, как дрожит его рука с пистолетом.

— Это вы, спадар Пикулич? — вместо ответа спросил из-под земли Борисовский. — А я уже думал, что они схватили и вас. Ну и набрался же я страху за последние дни. Скорее залезайте сюда.

— Нет, я туда не полезу, — отступая от темного отверстия, проговорил Черный Фомка.

У него закипал гнев и на Борисовского. Эти молодчики из СД словно нюхом за сотню километров чуют опасность и всегда выходят сухими из воды. Во время войны отсиживались, сволочи, в гарнизонах, а против партизан, в самое пекло, посылали Черного Фомку!.. Вот и теперь… разлегся где-то там на нарах, сделанных чужими руками. Спадар чертов!.. Свой мешок с награбленными часами, видно, успел спасти…

Борисовский, громко зевая в сумраке, выбрался наружу. Спросил лениво:

— И что мы одни будем делать?

Черного Фомку будто обдало кипятком.

— Что делать?! Я вам сейчас покажу, что делать! За мной!..

Борисовский поправил на груди свой автомат. Заговорил спокойно:

— Я не вижу цели, спадар Пикулич. Прежде чем подавать команду, нужно поставить определенную задачу и разъяснить, как лучше ее выполнить. Вы не сделали ни того, ни другого. А может, вы захотели броситься в огонь или утопиться? В таком случае, я не имею никакой охоты следовать за вами.

Над лесом поднималась багровая луна. Черный Фомка глянул на ее мертвое, застывшее лицо и засмеялся хрипло и жестко:

— Мы пойдем, спадар Борисовский, в гости к Орлюку. Я считаю, что именно он и подстроил весь этот погром… Так пусть знает, как совать нос в чужие дела.

— Я уже однажды удержал вас, Пикулич, от этой глупости. Теперь вы опять за свое…

— Да, за свое! И вы мне поможете! Вы пойдете впереди.

Борисовский не согласился с таким предложением.

— Тогда получишь пулю в лицо! — теряя рассудок от злости и хватаясь за пистолет, крикнул Пикулич.

В следующее мгновение короткая автоматная очередь свалила Черного Фомку на землю.