По волчьим тропам

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Вечеринка в колхозе «Новая заря» подходила к концу. Баянист — черноглазый паренек, слесарь из соседней МТС, — сыграл, пожалуй, все любимые песни и танцы, трактористы и колхозные шоферы выкурили на крылечке свои папиросы, когда возле избы-читальни неожиданно появился незнакомец. Выйдя подышать свежим воздухом, парни и девушки заметили, как он, словно безмолвное привидение, ступил из темноты в яркий сноп света, падающий из окна.

Одет он был в серый, основательно измятый пиджак и черные галифе. Из-под видавшей виды маленькой кепки небрежно спадали на лоб космы черных волос. Широкоплечий, он чувствовал себя неловко в пиджачке, видимо, шитом на более щуплого человека. Казалось, стоит ему сделать одно неосторожное движение — и этот пиджак расползется по швам. Глуховатым голосом незнакомец спросил, тут ли Антон Хвощ.

— Антон Хвощ занят большим государственным делом, — пошутил кто-то с крыльца, — Танцует с Верой Рачинской.

— Кликните его сюда, — попросил незнакомец. — Скажите, что его ждет Воробей.

— Да оно и по голосу слышно, что не соловей, — засмеялся все тот же шутник. — Сейчас мы доложим о вас его светлости Антону Хвощу.

В правой руке незнакомец держал небольшой чемодан. Поставил его на землю, достал из кармана пачку папирос и закурил. Когда вспыхнула спичка, все заметили какой-то острый, настороженный взгляд его глаз.

— А может, зайдете потанцуете? — предложила одна из девушек. — Там вы и с Антоном встретитесь.

— Ну что вы, в таком костюме! — запротестовал незнакомец. — Завтра мне заступать на первую смену. Я и оделся так, чтобы сразу с поезда к станку.

— А где вы работаете?

— В Минске. На автозаводе.

— Не знаете там Петра Михальца? Он работает в литейном.

— Ну что вы, — устало улыбнулся незнакомец. — Ведь это такая махинища, народу там целая армия. В своем, сборочном, и то не всех знаю.

Незнакомец не проявил никакого желания узнать, кто такой Петр Михалец и какое отношение имеет к девушке. Он заметно нервничал, нетерпеливо и внимательно вглядывался в каждого, кто выходил на крыльцо. Наконец схватил чемодан и отошел с ним в тень, прячась от любопытных и внимательных взглядов. Кто-то ему посочувствовал, пошел в сени и крикнул, перекрывая звуки баяна и шарканье ног:

— Антон! На выход, к Воробью!

— Вот это голос! — хрипло засмеялся в темноте незнакомец. — Такой и мертвого поднимет.

В избе-читальне тем временем баянист играл вальс «На сопках Маньчжурии». Антон Хвощ кружился в паре со звеньевой Верой Рачинской. Весь вечер Антон почти не отходил от Веры, и она тоже танцевала только с ним. Студенты минских вузов, проводившие летние каникулы в родной деревне, не могли понять, что хорошего нашла одна из первых колхозных красавиц, известная на весь район звеньевая, в этом нескладном с виду парне.

Антон не задерживался долго ни на какой работе. Был он и прицепщиком, и помощником комбайнера, и молотобойцем в кузнице. Одно время бросил колхоз и устроился проводником в пригородных поездах. И всюду, как говорят, работа валилась у него из рук. В последнее время он пристроился во второй полеводческой бригаде. Часто исчезал из дому на день — на два.

Председатель колхоза Орлюк даже пригрозил, что если он, Антон, не одумается и не свернет с кривой тропинки, то правление вынуждено будет принять самые строгие меры.

Мать Антона работала дояркой на животноводческой ферме. Два ее старших сына давно женились, жили отдельно, имели детей. Не раз мать говорила своему младшему, что и ему пора столковаться с Верой и сходить в загс. Девушка она умная, пользуется уважением не только среди своих подруг, но и у старых колхозников. Два раза ее вызывали на областное совещание передовиков в Молодечно…

— Не могу я, мама, пока жениться, — отвечал Антон.

— Почему?

— Рано еще.

— Хорошее рано!.. Твои сверстники уже отцами стали. Живут как люди. Вовремя спать ложатся, вовремя идут на работу. А ты бог знает где шатаешься до полуночи, а то и всю ночь. Ох, не нравится мне все это, Тоник! И дружба твоя с неизвестными людьми, выпивки… Подведут они тебя под монастырь…

— Сколько раз пытались, да ничего не вышло… И вообще надоело мне все это! Вот возьму и подамся куда-нибудь на Урал или в Сибирь, как другие хлопцы.

— Разве тебе тут, дома, работы не хватает? Хочешь меня одну бросить?

— Почему бросить? Обживусь там и вас заберу.

— Никуда я отсюда не поеду.

Эти разговоры иногда доводили Антона чуть ли не до бешенства. Мать никак не могла понять, что творится с сыном. Она с тревогой встречала его, когда он возвращался на рассвете, часто мокрый по пояс от росы, какой-то усталый и опустошенный, как будто целые сутки ворочал тяжелые камни. Его зеленоватые глаза бессмысленно блуждали, темные волосы были взлохмачены, от него несло самогонным перегаром…

Сейчас, когда во второй раз крикнули, чтобы Антон вышел на минутку к Воробью, он вдруг нахмурился и как-то судорожно стиснул руку Веры. Она едва не вскрикнула от боли и испуганно взглянула в глаза Антону. Он был почти на голову выше ее. Танцевать с ним было легко, она чувствовала себя пушинкой, подхваченной ветром.

— Кто этот Воробей? Зачем он тебя зовет? — удивленная каким-то недобрым огнем, блеснувшим во взгляде Антона, спросила Вера.

— А я откуда знаю? — буркнул Антон. — Может, хочет, чтобы я проломил его поганый череп.

— Ты что, с ума сошел? Жить в своем доме надоело?

— И ты меня учить будешь!

Антон внезапно бросил руку Веры, почти оттолкнул девушку от себя и стал выбираться из круга танцующих к двери. Сердце Веры сжалось от незаслуженной обиды. Как назло, баянист вдруг прервал вальс и стал играть марш. Все обступили Веру, две подружки подхватили ее под руки и стали бранить Антона за грубость. Виктор Гомонек, студент института физкультуры, рослый широкоплечий парень в голубой шелковой тенниске, не то в шутку, не то всерьез предложил:

— Хочешь, Вера Петровна, я его вызову на дуэль? Конечно, с условием, чтоб он попросил у тебя извинения за свою выходку.

Нашлись и такие, которые стали защищать Антона. Может быть, Вере показалось, что ее толкнули? В другой раз пусть знает, кого выбирать партнером. Когда тебя срочно вызывают, забудешь о всякой вежливости. Конечно, парень должен был попросить извинения…

— А что там у этого Воробья, или как его там зовут, дом загорелся? — запротестовал Виктор Гомонек. — Ведь Антон не пожарный, чтобы сломя голову мчаться по первому сигналу! Не нравятся мне такие фокусы. Да и что за нравы, когда человек свое «я» ставит выше всего! Дикие пережитки капитализма…

Вера не стала никого слушать и одна вышла на улицу. Августовская ночь была темная, душная. На огромном черном пологе неба трепетали зеленоватые искры звезд. За деревней приглушенно рокотал трактор. Он, как видно, поднимался на пригорок — небольшое и низкое зарево от фар с каждой минутой все шире разливалось по небу. Вскоре два слепящих луча осветили улицу. Кое-где стали видны отдельные группы и парочки молодежи, расходившейся по домам. Кто-то затянул песню:

Вера узнала голос Виктора Гомонька. Его душевный тенорок трогал сердце, тревожил взволнованную происшедшим в избе-читальне душу. Дважды в этот вечер Виктор подходил к Вере, приглашая ее на танец, и каждый раз она ему отказывала. Отказывала, боясь обидеть Антона. За последнее время что-то недоброе творилось с ним. Он не раз говорил и Вере, что уедет отсюда навсегда, что снова вылезли на свет люди, которые не дают ему жить… Эта тревога прорывалась у него помимо воли в минуты внезапной откровенности. Когда Вера удивленно спрашивала, кто и чем ему мешает, Антон, вдруг спохватившись, замолкал и переводил разговор на другую тему.

Вскоре песня о парне, который «семь годочков сох» по девушке, замерла вдали. Кое-где заскрипели калитки, захлопали двери в избах. Скользнув длинными яркими лучами света по притихшей деревне, трактор развернулся и исчез за горкой. А Вера не спешила домой. Медленно прошлась она возле избы Антона. Ни в одном окне огня не было видно. Антон или лег спать, или еще не вернулся домой. Тихо и темно было и в соседнем доме лесника. Вера дошла до своей избы и присела на лавочку перед палисадником.

В это время она услыхала гул мотора. Но то был не трактор и не автомашина. Зародившись где-то далеко, этот гул все усиливался, приближаясь к деревне. Вера подняла голову и стала вглядываться в звездное небо. Там шел самолет. Вера проследила его полет по гулу мотора. Самолет почему-то шел без огней. А что, если навстречу ему вот так же будет лететь другой летчик? Ведь теперь не война, чтобы скрывать во мраке ночи свои крылья. Люди уже давно отвыкли от пулеметной стрельбы и взрывов бомб. Каждый занят своим любимым делом, у каждого свои радости и печали. Каждый сам избирает себе путь к счастью, но только не всегда оно дается легко и просто. Веру не однажды предупреждали, что не стоит ей водить дружбу с этим сумасбродным Антоном. Мало ли других красивых и рассудительных парней, которые после учебы остались работать в родной деревне либо пошли учиться дальше! Некоторые уже стали агрономами, учителями, офицерами. Приезжая иногда в родную деревню, они заходили к Вере, приводя этим в ярость Антона…

Внимание Веры привлекли торопливые, размашистые шаги. Показалась смутная фигура человека. Поравнявшись с избой Веры, он остановился, прислушался.

— Это ты, Антон?

— Я. Ты одна?

— А ты разве не видишь?

Он быстро подошел и сел на скамейку. Проговорил с каким-то облегчением и злобной радостью:

— Ну, один поехал уже к чертовой матери!.. Больше его никто тут не увидит. Вот если бы и остальных поразметало по свету или если бы они в трясине утопли, тогда нам с тобой можно было бы жить.

— О ком ты говоришь?

Антон настороженно оглянулся и, склонившись к Вере, прошептал:

— О тех, кто сжег усадьбу Давидовича. Если бы я его не предупредил, не жить бы ему и всей его семье.

— Откуда же ты об этом узнал?

— Они сами мне сказали.

Вера вся похолодела. По деревне ходили слухи, что в округе появилась банда бывших полицаев, которые за что-то возненавидели Давидовича… Она в страхе отшатнулась от Антона, вскочила со скамьи и тихо прошептала:

— Так ты их знаешь?.. Этих бандитов?!

Антон схватил ее за руку, но она вырвалась, проговорила с отчаянием и презрением:

— Отойди от меня! Не дотрагивайся!.. Теперь я знаю, кто ты такой! А я думала, что ты несчастный человек. Оторвался от земли и неба не достал. Любила тебя! Да с тобой страшно жить в одном доме. Еще зарежешь ночью… Научились, сволочи, у гитлеровцев истязать женщин и детей!.. Жечь их живыми в гумнах!..

— Вера!

— Слушать тебя не хочу!

Он вскочил со скамейки, приблизился к ней. Прошептал с угрозой:

— Не хочешь слушать живого, так увидишь, какой я тихий буду сейчас. И пусть это ляжет на твою душу… Я мечтал уехать куда-нибудь подальше от этих волков, начать новую жизнь, работать… Я мечтал, что мы уедем вместе с тобой. Я медлил только потому, что люблю тебя. А теперь мне незачем больше уезжать. Все кончено… Ну что ж, одним дураком меньше будет на свете!.. Только я говорю тебе: я не тот, за кого ты меня принимаешь. Ты только подумай, сколько мне было лет, когда здесь хозяйничали оккупанты. Тринадцать! Я их, этих полицаев, увидел позже, в лесу. Они пригрозили, что зарежут меня, мать, братьев, если я пикну где-нибудь хоть слово, если не буду приносить им в условленное место еду и махорку. И я им носил и еду, и махорку, и самогон. Это я говорю только тебе. Больше никому. Даже моя мать ничего не знает. Все время я старался вырваться из их когтей. Заявить в милицию теперь? Так ведь там у меня спросят: а почему ты, сукин сын, столько лет молчал?.. Поняла?.. И в тот же день мне придется расстаться, может быть, на долгие годы, и с матерью, и с тобой… Потому что я завяз по самые уши, и теперь мне никто руки не протянет, чтобы спасти. А мне так хочется жить, работать, видеть тебя рядом каждый день, каждый час!.. Я тебе сказал все. Теперь делай, как считаешь нужным. Прощай…

Пока он говорил все это каким-то лихорадочным шепотом, Вера взяла себя в руки, успокоилась. Ей стали понятны его постоянно хмурый взгляд и вечное беспокойство. Из всех парней, которых она знала, он один, как говорится, был со странностями. Антон, сам того не желая, попал в хитро расставленную опытными негодяями ловушку. И, ошеломленный, он теперь, как слепой, ничего не видит. А выход, убеждала она Антона, есть. И очень простой. Пойти в район и рассказать кому следует все начистоту. «Была, дорогие товарищи, ошибка, и вот я признаюсь в ней…» Бороться нужно с мерзавцами, а не бежать, не оставлять их на свободе.

Он слушал молча и был какой-то безразличный, вялый. Даже не осмеливался обнять ее, как когда-то прижать к себе. Тогда она схватила его за локоть, потянула к скамье.

— Посидим еще немножко, — прошептала она тихим и ласковым голосом. — Вот увидишь, все будет хорошо. И эти твои руки принесут еще много пользы, глупый!.. Ты видел, как теперь летают самолеты? Без огней.

— Нет. Я только слышал, как он летел.

Где-то неподалеку тихонько, но настойчиво постучали в окно. В тот же момент яростно залаяла во дворе лесника собака, чуть не сорвалась с цепи; проволока, по которой скользила цепь, тревожно загудела. Видимо, во двор зашел кто-то чужой. Минут через пять в сенях лесника стукнула дверь, в окнах вспыхнул свет. Но вот он исчез сначала в одном окне, потом в другом. Окна кто-то торопливо завешивал одеялами.

Только собака еще долго не могла успокоиться. Ее злобное рычание Вера слышала до тех пор, пока не рассталась с Антоном и не пошла в избу.