По волчьим тропам

ПРОЩАНИЕ С СЕМЬЕЙ

Выйдя от генерала, Русакович направился в свой кабинет. Только он вошел, как зазвонил телефон. Русакович снял трубку.

— Это ты, Василек? — услышал он взволнованный голос жены. — Я недалеко от тебя. Даже вижу твои светлые кудряшки. Сейчас они встанут дыбом, если я сообщу одну новость.

— Например? — как-то безразлично спросил Русакович.

— Я не достала билетов на стадион. Придется тебе слушать встречу «Спартака» и «Локомотива» по радио.

— Обманывай! — улыбнулся Русакович. — Я по голосу узнал, что билеты лежат в твоей сумочке. Только из этого сегодня ничего не выйдет. Я должен собираться в командировку.

— Обманывай! — не поверила Валя.

— Честное пионерское… Сейчас я иду домой.

Он запер свой кабинет и вышел на улицу. Валя уже ждала его на остановке автобуса. Она держала в руке синюю авоську с помидорами. Увидев его на другой стороне улицы, помахала, чтобы поторопился.

— Ну вот, — заговорила Валя с обидой, когда они сели в автобус и помчались по проспекту вдоль зеленой стены лип. — А я бросила все дома и, как одержимая, помчалась за билетами. Теперь что: в мусорный ящик выбросить их?

Озорные огоньки, которые так любила Валя, замелькали в голубых глазах Русаковича.

— Еще что выдумай! — заговорил он, стараясь казаться серьезным. — Мы их должны тщательно собирать и подшивать. Подрастет, станет взрослым наш Семка, так пускай знает, каким завзятым болельщиком был когда-то его отец.

— Посмотрит он на эти бумажки и удивится, как такого легкомысленного человека держали столько лет на службе в серьезном учреждении, — в тон ему ответила Валя.

— Ты скажи спасибо, что я еще не увлекаюсь охотой и рыбной ловлей. У нас есть товарищи, которые все свои выходные дни проводят в лесу или на реке. Поймает там какой-нибудь десяток плотичек, на два рубля, а наврет потом на пять тысяч.

Русакович глянул в окно. Автобус остановился на Круглой площади, напротив монумента-памятника героям Отечественной войны. Поднятый в голубую высоту строгим гранитным обелиском, сверкал под солнцем орден Победы. Солнце поблескивало и в окнах домов, выросших друг возле друга вокруг площади. Русаковичу казалось, что никогда здесь не было дикого пустыря, покореженных огнем стальных балок и гор битого кирпича. Что никогда он не ходил из одного конца города в другой пешком, пробираясь через участки картофеля, огороженные спинками от обгорелых кроватей. Как скоро мы забываем самое трудное и злое в нашей жизни и всегда помним только лучшее!

На Долгобродской Русакович соскочил с автобуса вслед за Валей и, взяв ее под руку, перешел перекресток, перед которым столпились десятки грузовых и легковых машин. Русакович и Валя оглянулись. Выпуклые стеклянные глаза светофора строго предупреждали водителей желтым светом о чрезвычайно важном происшествии на перекрестке: под командой озабоченных воспитательниц его торжественно преодолевала группа самых молодых граждан столицы.

— Смотри, Валюшка, какая у них солидная походка! — тепло улыбнулся Русакович. — Скоро и нашего разбойника надо будет выпускать в такие походы.

Валя однако была занята своими мыслями. Ее настораживали эти беззаботные шутки мужа, за которыми ощущалось большое душевное напряжение. Дома он торопливо поцеловал Семку и сразу начал перебирать на вешалке свою одежду.

— Слушай, Валюшка, — позвал вскоре Русакович. — Где моя старая стеганка?

— Разве ты забыл, что сам оставил ее в подвале, когда складывал брикет? Зачем она тебе понадобилась?

— Ребята едут на рыбалку, просили одолжить для одного новичка спецодежду. Дай скорее сюда ключи.

Он спустился в подвал и принес оттуда не только стеганку, но и довольно поношенные, хотя и без дыр, кирзовые сапоги, и неопределенного — не то желтого, не то зеленого — цвета галифе. Все это он затолкал в мешок. Пока жена возилась в спальне, схватил на кухне котелок, достал из холодильника кусок сала и завернул его в чистый лист бумаги. Потом весело позвал:

— Семка-а!.. Иди сюда.

Семка высунул голову из-за косяка двери, Русакович присел на корточки и протянул вперед руки:

— А ну, разбойник, залезай ко мне на плечи!

Отцовский голос для ребенка всегда кажется самым призывным. Семка не любил, чтоб его долго упрашивали, и тотчас принялся карабкаться на сильные плечи, с которых можно увидеть весь мир. Пока в кухне накрывали стол, Русакович, фыркая, словно паровоз, обошел спальню и направился в кабинет, большая половина стен которого была занята застекленными стеллажами. И Русакович и его жена очень любили книги. Валя преподавала родной язык в одной из средних школ Минска. Она следила за новинками белорусской литературы и довольно разумно и самостоятельно оценивала то или иное художественное произведение.

Здесь, в этой комнате, впервые их Семка отчетливо произнес слово «мама». И что это была за музыка! Она волновала их несколько дней подряд новизной незнакомого прежде чувства. Теперь Семка уже мог связывать слова в предложения.

— Неси меня к столу! — решительно приказал он отцу. — Покажи ящики.

Русакович должен был поднести сына к письменному столу и выдвинуть ящик, в который Семка сразу запустил любопытную пухлую ручонку. Там он увидел увеличенные недавно Русаковичем фотоснимки еще со времен войны. На одном из них была партизанская землянка на озере Палик и на ее фоне два человека в белых тулупах и шапках-ушанках: он, Русакович, и Данила Николаевич Каленик.

— Где тут твой папка? — спросил сына Русакович.

Семка уверенно показал пальчиком на Каленика, сфотографированного с черной пышной бородою.

— Вот ты!

— Молодчина ты у меня, — засмеялся Русакович. — Попал пальцем в небо! Любишь, значит, бородатых?

— Я люблю радио, — возразил Семка. — Поиграй мне.

Русакович подошел к радиоприемнику «Беларусь». Щелкнул выключателем. В аппарате послышался сперва легкий шорох, потом спокойный привычный голос диктора, который сообщал об успехах Института механизации и электрификации сельского хозяйства Академии наук БССР. Семку, однако, не удовлетворяла эта передача, он сам ухватился за ручку и начал вертеть ее двумя руками, наполняя комнату, к своему большому удовольствию, пронзительным свистом и визгом новых радиоволн. В этом шуме и грохоте динамика Русакович вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Он повернул голову к двери и увидел полковника Каленика в сером габардиновом пальто и свою мать, которая, прикрыв ладонями уши, что-то с улыбкой говорила. Русакович выключил радиоприемник.

— Наследник у него правильный, Анна Прокофьевна, — непривычно тихо после страшного грохота динамика проговорил Данила Николаевич. — Любит, как и отец, шумовые эффекты. Помните, как уходил Васька в лес? Пока не поджег эшелон с горючим, никак не мог расстаться со станцией.

— Не напоминайте мне про войну, Данила Николаевич, — отмахнулась Анна Прокофьевна. — Слышать про нее не хочу. Пускай она идет от нашего порога подальше. Как услышу, что где-то есть такие, что хотят войны, я их, кажется, вот этими своими руками готова задушить. Это же только самый последний душегуб, который не любит ни своих детей, ни внуков, может хотеть ее!..

— А они, Анна Прокофьевна, не просто хотят, а вовсю готовят ее. Как когда-то Гитлер. Суют нос в наши дела, задираются.

— А вы чего смотрите? Разве леворверы вам для забавы повыдали? Переполз который нашу границу — сразу бей его по поганой морде.

Анна Прокофьевна взяла внука и пошла из комнаты. Каленик снял пальто, которое Русакович тут же отнес на вешалку.

— Может, подкрепитесь у нас, Данила Николаевич? — предложил он, вернувшись. — В последних известиях передавали, что на столе стоят картофельные оладьи. Ну, а к ним подплыла жирная мягкая селедочка. То, о чем мы когда-то мечтали, в последнюю блокаду, когда на двух человек приходилась одна картофелина…

— Оладьи потом, — плотно притворив дверь, заговорил Данила Николаевич. — Можно попробовать, если их пекла Анна Прокофьевна. Ты вот лучше мне скажи, Вася, как у тебя с цирюльными делами?

— Меня на этом они не подловят, Данила Николаевич, — улыбнулся Русакович. — В мешке есть наготове золингеновская бритва, помазок в медной охотничьей гильзе довоенного образца, ну и кусок мыла. Это кроме того, что они могут найти, если поинтересуются мешком во время моего отсутствия.

— Покажи, что ты приготовил для такой проверки, — приказал Данила Николаевич.

Русакович достал из нижнего ящика стола туго набитый мешочек и развязал его. Здесь были разные мужские и дамские часы, некоторые — с перерезанными ремешками, два золотых кольца, пачка денег, завернутая в носовой платок, несколько дорогих с виду брошек. Данила Николаевич внимательно осмотрел каждую вещь, перебрал связку всевозможных ключей и отмычек.

— А в дополнение вот эти напильники, ножовка и знаменитый «фомка», — засмеялся Русакович, положив рядом с мешочком все необходимые для вора-взломщика инструменты. — Как вы, Данила Николаевич, смотрите на такой паспорт? Поверят?

— Это в зависимости от того, как ты сам будешь держаться, — ответил Данила Николаевич. — Я тебя немножко знаю, поэтому не даю никаких советов. Предупреждаю только: будь осторожен. Я верю в твои способности, в твои силы, Вася. Ну, можешь складывать эти свои «свидетельства» в мешок…

— Не беспокойтесь, Данила Николаевич, — проговорил Русакович. — Разве впервые? Вспомните, как мне пришлось перед самым бегством фашистов исполнять роль офицера СД. Все было как следует. Обойдется и теперь…

Уже стемнело, когда, миновав Радошковичи, машина свернула с Виленского шоссе направо и помчалась дальше, заливая дорогу ярким светом фар.

Дорога, обсаженная деревьями, настраивала Русаковича на лирический лад. Он заговорил о том, что они проезжают по местам, где когда-то в юности ходил народный поэт Белоруссии Янка Купала. Как жаль, что не дожил он до дня освобождения и не увидел, каким сегодня стал его Минск, вся его Родина! А сколько новых интересных имен появилось после войны в белорусской советской литературе! Сколько написано книг, известных не только в нашей стране, но и за ее рубежами!

Вдруг Данила Николаевич, глянув через боковое стекло, приказал Афанасенко остановить машину и выключить свет.

— Ты видишь, Вася, что там? — выйдя из «Победы», спросил он Русаковича. — Что-то горит за лесом…

Из-за темной зубчатой гряды леса поднималось багровое зарево. Русаковичу казалось, что он даже видит длинные жадные языки пламени, которые то поднимаются над лесом, то опять скрываются, чтобы взлететь вверх с новой силой.

— Горит здание, — хмуро проговорил Данила Николаевич, садясь в машину. — Поехали скорее, товарищ Афанасенко!

Майор Зоров уже ждал их. Он сообщил, что сгорела типография в Вязынской МТС.

— Как она загорелась? — спросил Данила Николаевич.

— Точно не знаю. Таруто еще там. Он звонил, что пожар начался внутри здания. Возможно, кто-нибудь бросил в корзинку непогашенную папиросу.

— А я думаю другое. Не занесен ли туда этот огонь с Волчьей гряды?