По волчьим тропам

НА ДОПРОСЕ

Старший следователь майор Григорий Захарович Ладутько настойчиво и терпеливо распутывал клубок преступлений, совершенных Слуцким-Филистовичем. Иногда нити были грубо и наспех связаны одна с другой, иногда концы терялись и нужно было время, чтобы их отыскать. Тогда в район Вязыни или на Волчью гряду выезжали оперативные работники и проверяли, соответствуют ли показания Филистовича действительности. Он трижды называл место, где зарыты те или иные документы, дневники, полученные на Западе деньги и вещи, и каждый раз врал. Зато довольно подробно рассказывал о том, как вместе с Черным Фомкой лазил в типографию, как сам набирал антисоветское воззвание и принимал «присягу» от банды бывших полицаев.

Вещи, найденные у бандитов, которых возглавлял американский шпион.

Ладутько, видя, что Филистович изо всех сил обходит самое важное, самое главное, ради чего он сюда прибыл, медленно, но настойчиво шел к своей цели. Это терпение старшего следователя удивляло и даже злило стенографиста, молоденького лейтенанта Перепечку. Однажды, когда Филистовича вывели, Перепечка не сдержался и заговорил, весь красный от гнева:

— Меня удивляет, Григорий Захарович, как вы можете спокойно слушать контрреволюционную болтовню этой нечисти?! Я записываю и чувствую, как от его слов коробится бумага. Поднимать руку на свою Родину, на свой народ?! Какая грудь вскормила его? Кто его научил оскорблять самое святое для человека — свое отечество? Мне кажется, время кончать с этим собачьим лаем и передавать дело в суд.

Майор сочувственно посмотрел на лейтенанта.

— Успокойтесь, товарищ Перепечка. Я сам когда-то был таким же молодым и горячим. Неужели вы и сегодня не заметили, что этот «спадар» очень охотно рассказывает о том, что мы уже хорошо знаем, и молчит, будто воды в рот набрал, о главной цели своего путешествия в Белоруссию? Он испытывает наше терпение. Но, как говорится, поживем — увидим. Старший лейтенант Русакович не напрасно ходил с ним рядом на Волчьей гряде и провожал его в Гродно.

На следующий день допрос начался без особого напряжения как для следователя, так и для арестованного. Филистович уже привык к спокойному, ровному голосу следователя и к неприязненным, даже открыто ненавидящим взглядам молоденького лейтенанта.

— Вот вы, гражданин Филистович, показывали прежде, что Николай Абрамчик послал вас сюда, чтобы вы проводили контрреволюционную работу среди населения и готовили мятеж против Советской власти в Белоруссии. Для этого, как известно, нужны люди. На кого вы и Николай Абрамчик рассчитывали? На колхозников, на рабочих, на интеллигенцию? Отвечайте!

Филистович повел подбородком.

— Я уже вам однажды отвечал на этот вопрос. Николай Абрамчик и Рогуля советовали мне, чтобы я не связывался с людьми, которые ведут нормальный образ жизни…

— Что вы понимаете под этим?

— Ну, с людьми, которые нормально работают и отдыхают, не пьянствуют и пользуются уважением своих соседей.

— А с кем же вы тогда должны были начинать свое дело?

— Рогуля мне сказал, что бывшие немецкие старосты, полицейские, словом, лица, помогавшие гитлеровским оккупантам, должны стать основой вооруженных сил бэнээр. Я должен был разыскивать разных скомпрометированных перед населением и Советской властью людей и вербовать их в войско.

— И много вы завербовали людей за время вашей деятельности?

— Как я уже говорил раньше, я нашел группу бывших полицаев на Волчьей гряде. Это были люди совсем опустившиеся и никакой ценности для бэнээр не представлявшие, за исключением главаря банды Пикулича. Наиболее боеспособным был человек, которого завербовал я.

— Вы на предыдущих допросах не называли этого человека. Его фамилия? Еще раз предупреждаю, чтобы вы говорили только правду.

Филистович с минуту подумал и ответил:

— Его фамилия Борисовский.

— Фамилия или кличка? Может быть, он такой же Борисовский, как вы Слуцкий?

— Его звали Денисом Воробьем.

— Чем же он зам понравился?

— Своим отношением к делу, дисциплиной, смелостью. С ним я мог говорить открыто о многих своих планах, не опасаясь, что он меня выдаст в случае провала. При немцах он работал в СД, значит, человек для нас надежный…

— Абрамчик и Рогуля знали, посылая вас в Белоруссию, что здесь происходит?

— Нет. Перед моей поездкой сюда Рогуля сказал мне, что у них нет никакой серьезной информации, поэтому меня и посылают — посмотреть все на месте и сообщить им.

— Откуда же вы знали, что на Волчьей гряде прячутся полицаи? Кто вас с ними свел?

— Я не знаю его фамилии…

— Вы говорите неправду. Взгляните на эту фотографию. Кто это?

— Это брат моей матери…

— И вы не знаете фамилии своего родного дяди? Вспомните, кто с вами останавливался на огороде лесника Жибурта? У вас тогда на плечах был узел с заграничным имуществом.

Филистович нахмурился и опустил голову.

— Хотите, я сведу вас сейчас с этим человеком, как он свел вас с бывшими полицаями? — спросил Ладутько.

— Не надо, — упавшим голосом произнес Филистович. — С полицаями меня действительно познакомил дядька Жибурт.

— Какие вы показывали им документы при первой встрече? Посмотрите сюда. Это ваше удостоверение? Здесь говорится, что вы являетесь членом Рады бэнээр.

— Да, мое.

— А этот паспорт и военный билет на имя Стахевича? И на одном и на другом ваши фотографии?

— Мои, гражданин следователь.

— Почему именно на имя Стахевича? Вы его знали?

— Знал. Стахевич учился до 1939 года в одном со мной классе польской школы. Потом он поступил в ФЗО и выехал на Урал. При немцах его здесь не было. Я подумал, что он погиб в войну, и поэтому сказал, чтобы документы выписывали на его имя. На случай, если меня задержат органы Советской власти.

— Что же обнаружилось на месте?

— Полная неожиданность, гражданин следователь. Стахевич оказался в полном здравии и работал председателем сельсовета. Тетка и дядька посоветовали мне спрятать документы как можно дальше, потому что с ними меня быстро задержали бы…

— Других документов у вас не было?

— Нет, гражданин следователь.

Топографические карты, деньги, антисоветские газеты и другие вещи, найденные на шпионской «базе».

В это время в дверь постучали. Филистович сидел спиной к двери и не видел человека, который вошел в кабинет. Тот передал майору Ладутько папку с бумагами и что-то тихонько сказал ему. Этого было достаточно, чтобы Филистович резко, до хруста в позвонках, повернул голову в сторону вошедшего.

В глазах члена Рады бэнээр отразилось величайшее удивление, которое тут же перешло в растерянность и страх. Это было невозможно, невероятно, нелепо… Еще более нелепо, чем в случае с документами на имя Стахевича. Филистович не выдержал и вскочил со стула. Подбородок его задрожал, зубы застучали.

Рядом со следователем, сидевшим за широким письменным столом, стоял «самый сознательный, самый дисциплинированный и отважный ратник» Борисовский в форме офицера государственной безопасности. Человек, так заботливо оберегавший «спадара Слуцкого» от всяких неожиданностей, когда они пешком добирались до станции Молодечно, доверенное лицо, в присутствии которого он вел беседы с хозяйкой квартиры в Гродно и писал письма за границу… Чтоб они там все передохли, эти абрамчики, рогули, островские! Какой же он был дурак, что послушал их и поехал сюда. Сволочи! Любят загребать жар чужими руками! Чтобы запасти на черный день побольше долларов!..

Филистович в изнеможении осел на стул, весь мокрый от пота.

— Что? Может, на сегодня хватит, гражданин Филистович? Вероятно, устали?

— Да, я попросил бы вас отложить допрос до завтра.

— Пожалуйста. Прочитайте и подпишите протокол.

Майор Ладутько и сам хотел сделать перерыв, Старший лейтенант Русакович принес ему найденные на Волчьей гряде и в сарае Жибурта новые доказательства той деятельности Филистовича, о которой члену так называемой Рады бэнээр совсем не хотелось говорить.

Ладутько еще раз перечитал все протоколы допросов Филистовича, лесника Жибурта, бывшего полицая Суконки, показания колхозников. Нигде он не нашел ни единого слова о том, в чем подозревали Филистовича полковник Каленик и генерал Пронин.

Пронин первым указал Ладутько на узелок, за который надо было уцепиться следователю.

Генерал любил приезжать минут за десять-пятнадцать до начала работы. Сегодня ровно в девять часов в кабинете Ладутько зазвонил телефон. Следователь снял трубку.

— Майор Ладутько слушает.

— Добрый день, Григорий Захарович! Говорит Пронин. Загляни ко мне на минутку.

— Есть, товарищ генерал!

Вскоре он уже стучал в знакомую дверь. В кабинете послышалось сперва покашливание, потом немного хрипловатый, простуженный голос произнес:

— Войдите.

В кабинете генерала сидел полковник Каленик. Генерал ходил из угла в угол. Он недовольно морщился и говорил, резко махая рукой:

— Нет, Данила Николаевич, я и этим заядлым любителям сказал, что в Моздок я больше не ездок. Они такие лгуны, каких еще свет не видел, Послушать их, так в каждой луже сидит самое малое по десять щук, которые только и ждут, чтоб ты подбросил им блесну. Что уж говорить о Березине или Немане! Если верить им, там рыба сама на сковороду просится. Бери да ешь… Нет, лучше бы я в этот выходной сходил в театр или почитал хорошую книжку. И ты, Данила Николаевич, тоже хорош! Если б не твои уговоры, я, может быть, и не поехал бы за этой простудой на Неман.

— Рыба, Евгений Петрович, такое хитрое создание, что не всякий раз бросается на блесну, — заговорил Каленик. — Многое в ее поведении зависит от погоды, от температуры воды. Ну кто мог знать, что только мы приедем на реку, как сразу поднимется ветер? Да еще какой: северный! А при таком ветре вы щуке хоть рыбные котлеты под нос суйте, она и не подумает их брать…

Как понял Ладутько из разговора, генерал не выдержал атаки любителей-рыболовов, неоднократно искушавших его провести выходной день со спиннингом на берегу реки, и выехал вместе с ними на рыбалку. Холодный осенний дождь и ветер не очень содействовали отдыху после недели напряженного труда. Простудился не только генерал, но и Каленик. К тому же ни одна щука, как нарочно, не польстилась на генеральскую блесну.

— Может ты, Григорий Захарович, хочешь заняться рыбным промыслом? — обратился генерал к майору Ладутько. — Бери мой спиннинг и таскай себе на здоровье пудовых щук! Бери! В придачу получишь запас пенициллина и кальцекса.

— Благодарю, Евгений Петрович. Я люблю ловить рыбу в магазине.

— Не хочешь, как хочешь… — улыбнулся генерал, — Ну, как там у тебя дела с его светлостью членом Рады? Признался он, кто в действительности и с какой целью организовал его путешествие в Белоруссию?

— Пока что нет, Евгений Петрович.

— Вы ему еще не показывали его письма за границу?

— Нет, Евгений Петрович.

— Теперь покажите, И спросите, кто такой Стиф. Я думаю, это надежный ключ к секретам господина Филистовича…

Новые материалы, доставленные Русаковичем, подтверждали предположения генерала. Филистович был приперт к стене.

Очередной допрос Ладутько начал опять с документов, выписанных на имя Стахевича. Филистович сказал, что на прошлом допросе он забыл назвать фальшивые справки, будто бы выданные на Челябинском тракторном заводе.

— Больше ничего у вас не было?

— Нет.

— Хорошо. Тогда, может быть, вы расскажете, кто такой Иоганн Флигер?

Филистович с тревогой посмотрел на папку, лежавшую на столе следователя. Ответил сквозь зубы:

— Флигер это я.

— Зачем вам нужен был немецкий паспорт?

— Чтобы пройти через территорию Германии.

— Но вы, кажется, прилетели сюда на самолете?

— Паспорт мне понадобился бы при возвращении на Запад.

Польские деньги, которые выдала Филистовичу американская разведка.

— А польский паспорт и военный билет на ваше имя? Фальшивые справки разных польских учреждений? Вы ничего не говорили о таком богатом и разнообразном запасе документов. Хотите, я вам их покажу?

— Не надо. Все это правда.

— Тогда вы, может быть, назовете наконец имя или кличку человека, предусмотрительно подготовившего вам такую массу охранных грамот?

— Я получил их от Рогули.

— Вы опять говорите неправду.

— Нет, на этот раз я говорю правду.

— Вы так считаете? А я, например, имею основания сомневаться. Ну, вот что: расскажите, пожалуйста, содержание черновиков ваших сообщений в Париж. Вот они. Вы их зарывали в землянке за Волчьей грядой. Это ваша рука?

— Да моя.

— Кто должен был там, на Западе, их получать от лиц, которым вы эти шпионские сведения адресовали?

— Рогуля.

— И потом? Только говорите правду. Потому что я сам могу назвать вам фамилию человека, которому Рогуля должен был передавать ваши шпионские сведения. Кстати, не очень ценные. В городе, о котором вы пишете, названных вами воинских частей уже нет. Вам подсунули старую домовую книгу, а вы подсунули своим опекунам из нее старые новости… Зачем вы сочиняли в этих тайных письмах, что создали большой отряд, что развернута большая работа?.. Почему вы лгали даже своим хозяевам и не показывали действительного положения? На все эти вопросы я жду ответа. Так кто вас готовил и направлял сюда?

— Его зовут Стиф.

— Кто вас с ним познакомил?

— Гофман.

— А с Гофманом как вы встретились?

— Меня с ним свел Рогуля.

— Теперь, наконец, ответьте, кто этот Стиф?

— Сотрудник французской разведки.

— А я и не знал, что сотрудник американской разведки Стиф перешел на службу во французскую разведку. Ну, довольно врать, говорите правду!

Филистович еще некоторое время пытался изворачиваться, но многочисленные документы, оружие, топографические карты, медикаменты, флаконы с ядом, черновики писем, доставленные Русаковичем с Волчьей гряды, очные ставки и, наконец, появление «Борисовского» в форме офицера государственной безопасности — все это заставило «спадара» сложить оружие.