По волчьим тропам

„ПРИСЯГА“

До последнего времени Антон считал наиболее опасным в банде Сергея Пакулича, или, как его прозвали, — Черного Фомку.

— Самое ненадежное в человеке — не голова, не его язык, а ноги, — часто слышал Антон от Черного Фомки. — От того, куда они его заведут, все зависит. Вот ты ходишь к нам — и живой, милуешься по вечерам с девчатами, чарку иной раз опрокинешь. А пойдешь, скажем, в другую сторону, с доносом на нас в милицию, так тебя уже и нет на свете! И братьев твоих нет, и мамы твоей родной, потому как разговор тогда у нас с тобой будет короткий, где бы ты ни спрятался. А-а?

— Ты дурак, — как можно сдержаннее отвечал Антон. — Если б я хотел на вас донести, так вы бы сейчас тут не разлеживались возле костра. Вы мне ничего плохого не сделали…

— Мы никому ничего плохого не сделали… Попробуй доказать, что я кого-нибудь зарезал. Не докажешь, хоть тресни! У нас закон, что у тех волков: никого возле своего логова не трогать. Но если ты тронешь нас, так уж заранее готовь себе гроб. А-а?

При этом длинное сухое лицо Черного Фомки суживалось еще больше, густые лохматые брови над узким носом сходились в одну сплошную линию, из-под которой зловеще поблескивали желтоватые глаза.

Антон не знал, откуда он, этот Фомка, родом. Среди них только Селивон Суконка был из одной с ним деревни. Колхозники говорили, что во время гитлеровской оккупации Селивона будто бы силком забрали в так называемую «самооборону». Он считался недалеким человеком, весь дрожал, как осиновый лист, когда на него набрасывался с руганью какой-нибудь немецкий ефрейтор. Если бы этот ефрейтор подал Селивону команду стрелять в родного отца, Селивон, наверное, тут же выполнил бы ее. Только одно всегда беспокоило Селивона — и когда он служил в «самообороне», и теперь, на Волчьей гряде, — это еда. Ел он, как не в себя. Жевал хлеб или хлебал ложкой суп из своего котелка, а серенькие подпухшие глаза жадно смотрели в чужой рот, на кусок сала, который ел Черный Фомка или кто-нибудь другой из банды. Селивон всегда доедал остатки из чужой посуды, не стеснялся, оставаясь в лагере, обшаривать чужие мешки. Наевшись, он тут же, не сходя с места, ложился спать. Даже во сне толстые губы его жевали, а пухлые жирные щеки лоснились и вздрагивали. С каждым годом он тяжелел все больше, живот его, обвисая, выпирал вперед. Лицо и руки он мыл не чаще, чем раз в неделю, и то только тогда, когда его заставлял Черный Фомка.

— Ты, свиное рыло, не сядешь есть, пока не умоешься! — предупреждал Фомка Селивона. — Развел на себе вшей, так хочешь, чтобы они и на нас переползли! А ну, бери котелок и марш за водой!

Селивон долго топтался на месте, скреб под мышкой и за воротом и только после этого направлялся с котелком к лесному ключу.

В «Новой заре» у Селивона осталась бездетная жена, но он ни разу не ночевал в своей хате, боясь, что его поймают колхозники.

Двое других бандитов — Дорофей Тхорик и Адам Тропашка — покорно выполняли любой приказ своего атамана. Черный Фомка часто посылал их в разведку. Вооруженные спрятанными под одеждой обрезами, они пробирались волчьими тропами на край леса и тут, притаившись в кустах, поглядывали в сторону деревни. Завидя группу женщин или детей, которые с корзинками шли в лес, Тхорик и Тропашка следили за ними издали все время, пока те собирали грибы и ягоды. Часто, запыхавшись, эти сторожевые прилетали на место своей стоянки.

— Они идут сюда!..

И тогда первым бросался в чащу Селивон Суконка. В такие минуты Селивон забывал и о еде, и о топоре, и о пиле, которые он должен был спасать в случае опасности. Напрасно на него шипели Черный Фомка и два других бандита. Суконка бежал до тех пор, пока не падал с ног от усталости. Однажды он добрый час просидел, забравшись в густой кустарник. Целые рои комаров облепили лицо и руки, пили его кровь, а он боялся пошевелиться, потому что в каких-нибудь двадцати шагах от него расселись ребятишки и начали долгий разговор о партизанских делах своих отцов. Хорошо, что над их головами зацокала белка. Мальчишки вскочили на ноги и стали бросать в нее шишками. Эта белка, перепрыгивая с дерева на дерево, отвела от Селивона детей. Иначе комары доконали бы его… С того времени он возненавидел всех, кто без оглядки мог ходить по лесу и останавливаться там, где ему вздумается.

Никто из них не любил вспоминать свое прошлое, даже детские годы, как будто у них никогда не было ни родителей, ни родного дома. Они боялись даже намеков на свою «деятельность» во время войны. Однажды вечером, основательно подвыпив, Тропашка стал хвалить Тхорика, дескать, тот метко стрелял при оккупантах. Тхорика от такой откровенности приятеля как будто кипятком обдало. Схватив обрез, он заорал в бешенстве:

— Ты, гитлеровская сволочь, лучше помолчи про мою стрельбу. Потому что я могу припомнить и твои развлечения. А их у тебя наберется как завязать! Ясно? Это кроме того, что ты делаешь сейчас. Ясно? Хочешь, чтоб я кое-что рассказал?

Черный Фомка едва их утихомирил. Вообще, если бы не Черный Фомка, так эта свора давно перегрызлась бы между собой и расползлась в разные стороны. Он всегда был настороже, а если и спал, то казалось, что желтоватые глаза его видят все вокруг даже сквозь сомкнутые веки.

Антон сначала боялся этого желтоватого холодного огня в глазах Черного Фомки. Так иногда поблескивают ночью глаза волка, который подбирается к колхозному табуну. Заснут пастухи — и острые клыки зверя безжалостно вопьются в трепещущую грудь жеребенка. Зверь набрасывается на свою жертву внезапно. Но как же он пугается, сжимаясь весь от страха, в случае промаха!..

Несколько раз, подав условный сигнал (клохтанье испуганной тетерки), Антон прятался в густой куст или укрывался за толстым комлем дуба. Черный Фомка выходил на свидание настороженный, стараясь, чтоб не хрустнул ни один сучок под ногами. Увидев, что на условленном месте никого нет, Фомка вздрагивал и с каким-то растерянным видом мчался в спасительную чащу. Антон хохотал и выходил из своего убежища. Фомка, услышав знакомый голос, возвращался на условленное место и предупреждал:

— Ты, Антон, брось эти свои фокусы. А-а? Становись так, чтоб не ты меня, а я тебя первый всегда видел. Я заранее должен знать, кто к нам пришел…

— Вот если бы рассказать ребятам, как испугалось их начальство!

— Ну-ну, еще что выдумаешь! Они ж и так распустились. Если б не держать их в ежовых рукавицах, одно мокрое место от них осталось бы…

Антон шел теперь на Волчью гряду и вспоминал разговор в кабинете Зорова, затянувшийся до позднего вечера. Особенно подробно расспрашивал Антона человек в синем бостоновом костюме. Он хотел знать, как бандиты одеты, какое у них вооружение, когда они ложатся спать и когда встают. Антон должен был рассказать, кто такой Воробей, каков его внешний вид, какие у него привычки, любимые словечки. Потом Данила Николаевич, как называл Зоров человека в штатском, опять попросил повторить приметы незнакомца, который недавно появился в банде: его рост, цвет волос, глаз, прямой или вздернутый у него нос, длинная или короткая шея. Ну и, конечно, как он одет, есть ли у него, кроме автомата, еще другое оружие. Его интересовало, о чем незнакомец говорил при Антоне, что отвечали ему бандиты…

Черный Фомка уже ждал Антона на условленном месте. После сигнала он сразу выскочил из-за густого орехового куста. Глаза Фомки светились каким-то необычным блеском. Антон передал ему папиросы, соль, две бутылки водки и предупредил:

— Ну, я, наверно, последние разы прихожу к вам…

— Это почему же? — недоверчиво прищурив желтоватые глаза, спросил Черный Фомка.

Антон выдержал его нетерпеливый и требовательный взгляд.

— Жениться задумал. Уже договорился с Верой. Вчера ездили в район, купили ей обновки и ручные часы.

Напряженный, острый взгляд Черного Фомки слегка смягчился. На тонких губах появилось что-то похожее на улыбку.

— Эх ты, жених! А я уже думал… Ну да черт с ним, что я думал! Хочешь посмотреть, как этот Слуцкий будет сейчас принимать от нас присягу? Какие-то сумасшедшие у него в голове планы!.. Пошли, сделаем после присяги по чарке — за новую армию. Жаль, что эта девка так быстро завлекла тебя в свои сети!..

Черный Фомка не договорил: навстречу шел Суконка.

— Скорее, Фома, в лагерь! — задыхаясь, проговорил он. — Новый командующий не дал нам даже допилить сухостоину. Говорит, что пора справлять его обедню…

— Не обедню, а присягу принимать, чучело ты гороховое! — сухо оборвал его Черный Фомка. — Застегни штаны, а то пузо сейчас на мох вывалится. Спадар[1] солдат называется!..

На небольшой поляне в чаще ельника горел костер, возле которого лежали Тхорик и Тропашка. На палке висело над костром ведро, в котором варился ужин. Ветер, колыхавший вершины елей, почти не проникал сюда. Антон заметил у костра прикрытый алюминиевой крышкой котелок, с которого почти не сводил глаз Слуцкий. Антон исподтишка глянул на «командующего», думая, правильно ли рассказал полковнику о его приметах. Да, уши у него действительно маленькие, как у крота, сизоватые, нос короткий, словно обрубленный, лоб высокий и выпуклый. Бросался еще в глаза его подбородок, выдававшийся вперед, как сапожная колодка. Одетый в мышиного цвета плащ, с черным немецким автоматом на груди, Слуцкий сидел на пне и делал время от времени какие-то пометки в блокноте.

— А, спадар Хвощ! — складывая и пряча блокнот в полевую сумку, заговорил Слуцкий. — Как я заметил, вы самый аккуратный человек в нашей воинской части. Очень жаль, что мы не можем с вами пока что как следует понять друг друга. Но я надеюсь, что вы вскоре, как и надлежит истинному белорусу, присоединитесь к святому походу. Сегодня, спадар Хвощ, мы закладываем фундамент наших вооруженных сил…

Бурливое клокотание в закопченном котелке, к которому Тхорик подгреб кучу раскаленных углей, перебило эту возвышенную и не совсем понятную для Антона речь. Оратор бросился спасать свое варево, но его опередил Тхорик, отодвинувший котелок от костра.

— Ай-ай, как это вы недосмотрели, спадар Тхорик? — проговорил Слуцкий с упреком. — Сами знаете, что у меня плохое пищеварение, и мне нельзя есть переваренное или недоваренное. Не то опять, как в самолете, начнет тошнить…

Антон заметил, что движения Слуцкого были рассчитаны до мелочей. Сняв крышку, он заглянул в котелок, потом наклонил к нему короткий тупой нос, понюхал и уже с довольным видом опять закрыл. Посмотрел на ручные часы с черным циферблатом и желтыми стрелками и бросил коротко, но властно:

— Спадар капитан! Подготовьте людей к присяге.

— Есть, спадар полковник, подготовить людей к присяге! — гаркнул Черный Фомка. — Становись!

Тхорик и Тропашка сразу вскочили на ноги. Суконка остался сидеть на месте — он, как заколдованный, смотрел на ведро, на плававшие в кипящей воде кусочки сала.

— Суконка! — прошипел Черный Фомка. — Ты что, глухой?

— Так ведь переварится, — нехотя поднимаясь, ответил Суконка. — Можно было бы присягнуть и после ужина.

— Не разговаривать! Становись! Где твое оружие?

«Заграничный подарок», которым был вооружен один из членов банды Филистовича-Слуцкого.

Суконка окинул равнодушным взглядом остальных вояк. У Черного Фомки торчал за желтым ремнем новенький шестнадцатизарядный пистолет — подарок Слуцкого. Тропашка и Тхорик украсили свои животы обрезами немецких винтовок. У одного Селивона ничего не было.

— Бери топор! — заметив замешательство Суконки, крикнул Фомка, — Скорее!

— Это даже символично, — одобрил приказ своего подчиненного Слуцкий. — Народ берет в руки топор, чтобы освободиться от большевиков. После принятия присяги мы сфотографируем этот момент и направим снимок в европейские газеты…

Черный Фомка, озабоченно осмотрев свое войско, доложил спадару полковнику, что для присяги все готово. Слуцкий, козырнув в ответ, достал из полевой сумки лист бумаги и начал читать текст. Вскоре он, однако, умолк, опустил руку с бумагой и проговорил удивленно:

— Я не слышу ваших слов. Вы не должны молчать. Повторяйте все за мной…

— Вы что, сволочи, разве не давали присяги немцам, что не знаете, как это делается? Или языки у вас поотсыхали? — выругался Черный Фомка. — Повторять все до единого слова за спадаром полковником! Ягнятки невинные!..

Тхорик прищурил свои золотушные веки и внимательно посмотрел на Черного Фомку:

— Ты не очень-то, Фома… По одним мы с тобой тропкам ходим, одинаковая ждет нас награда. Ясно?

Слуцкий заторопился:

— Ай, спадары, спадары! Стоит ли в такой торжественный момент заниматься спорами, когда весь Запад смотрит на вас с надеждой и восхищением? Хватит ссориться! Пускай в нашем войске с этого дня царит любовь друг к другу и ненависть к нашим врагам. Так я, спадары, начинаю снова нашу святую присягу… Повторяйте…

В первые минуты Антон Хвощ подумал, что он присутствует на каком-то спектакле или видит глупый сон. Он раза три закрывал и открывал глаза, даже подошел ближе и прислонился плечом к шероховатому стволу ели, но дикая картина принятия так называемой присяги не исчезала. В ушах — гул нестройных и хриплых голосов. Правда, Суконку в это время беспокоило совсем другое. Он суетливо и озабоченно что-то выискивал заскорузлыми толстыми пальцами за своим воротником, Тихая радость засветилась на его давно не бритом лице, когда он поднес к глазам сложенные щепоткой пальцы и потом с наслаждением прижал друг к другу два черных ногтя. После этого он снова нахмурился и со злостью начал чесать под мышками…

— Все, спадары солдаты и офицеры, — объявил Слуцкий. — Теперь попрошу вас поставить собственноручную подпись на этом историческом документе.

Слуцкий достал из полевой сумки новенькую коричневую авторучку и первым расписался под текстом присяги. Потом положил бумагу на пень и подал авторучку Черному Фомке. Поправив на синей стеганке желтый ремень, Фомка наклонился над бумагой и быстро увековечил золотым пером свое имя.

— Спадар Тхорик, — подал он команду. — Расписывайся!

— Я неграмотный, — почему-то переглянувшись с Тропашкой, ответил Тхорик. — Не могу…

Черный Фомка нахмурился:

— Брось свои глупые шутки! Нашелся единственный неграмотный на Беларуси!

— Я тоже неграмотный! — поддержал Тхорика Тропашка. — Крестик еще могу поставить…

— Плевать мне на твой крестик! Расписывайтесь, время ужинать. К ужину есть две тепленькие бутылочки. Пока будете дурака валять, они и остынут.

«Войско» однако не отозвалось на эту шутку и на щедрое обещание. Оно просто-напросто оставило строй и двинулось к костру.

— Суконка, — крикнул все еще бодрым голосом Черный Фомка. — Четыре шага вперед!

Суконка не отказался и охотно выполнил приказ.

— Бери ручку.

Суконка взял ручку и стал ожидать дальнейших приказов.

— Расписывайся!

Суконка нагнулся и поставил на бумаге за десять километров от текста едва заметный крестик.

— Ну, это уже издевательство!.. — выругавшись скверными словами, крикнул Черный Фомка. — Вчера на моих глазах писал записку своей Кате…

Лицо Суконки от этих слов сразу побагровело.

— Ты о моей Кате лучше помолчи! Думаешь, не знаю, чем ты дышишь?.. Нашел дураков расписываться… Попадет эта метрика в МГБ, — так не захочешь ни этой твоей обедни, ни войска…

В этот момент послышался сильный шум, как будто сквозь заросли вдруг начали пробираться сотни людей. Где-то неподалеку хлопнул глуховатый выстрел, а потом грохнул взрыв, от которого вздрогнула земля. С вытаращенными от страха глазами, зацепившись ногою за палку, на которой висело ведро с варевом, и опрокинув его в огонь, Суконка рванулся подальше от этого грозного шума. Опрометью кинулись в разные стороны и остальные вояки. На месте остались лишь Антон и Слуцкий. Взяв на изготовку автомат, Слуцкий начал напряженно вслушиваться в лесной шум.

— Это, верно, дерево упало, — с любопытством наблюдая за поведением Слуцкого, проговорил Антон. — Я слышал, как треснул сук, как оно ударилось о землю.

Слуцкий достал из кармана платочек и вытер лоб.

— И мне так показалось, спадар Хвощ. И как раз в той стороне, где они пилили сухую ольху. Пройдите, пожалуйста, и посмотрите, так ли это. Держитесь прямо вон на ту березку.

Минут через пять Антон вернулся и сообщил, что ольха действительно лежит на земле.

— Ну, вот видите, спадар Хвощ, — хмуро заговорил Слуцкий, — как можно надеяться на такое войско, если оно сразу после присяги бросает своего командира, святое дело освобождения и думает только о своей шкуре? На первый раз я им дам строгий выговор, а во второй — буду расстреливать! Именем бэнээр![2] Ну, а вы не подумали над тем, о чем я просил вас, спадар Хвощ, прошлый раз? Нам до зарезу нужны солдаты. Вы говорили с надежными людьми?

— Говорил, — словно бы нехотя ответил Антон. — Есть один на примете. По кличке «Золотце». Настоящая фамилия Василевич, зовут Степаном. Правда, он скрывается еще под кличками «Воробей», «Куница». При немцах с карательными экспедициями жег партизанские села. Хорошо знает и эту местность.

— Такие люди нам как раз и нужны, спадар Хвощ. Ведите его сюда в любую минуту…