По волчьим тропам

ТОРГОВЦЫ И ХОЗЯЕВА

Майор Ладутько слушал признания Филистовича и не перебивал его даже тогда, когда тот повторял уже известное из документов и по предыдущим допросам. Лейтенант Перепечка после замечания старшего следователя стал более сдержанным, хотя это давалось ему нелегко. Он не мог спокойно слышать этот безразличный голос, которым Филистович рассказывал о подлых планах ничтожной кучки белорусских буржуазных националистов.

…После разгрома гитлеровской Германии Филистович под видом репатрианта оседает в Польше и пристраивается секретарем одной гмины. Потом, опасаясь, что его сотрудничество с фашистами во время войны может быть раскрыто, удирает через Чехословакию на Запад, В Париже он встречается со своим бывшим командиром — националистом Аркадием Качаном.

— Идем скорее к Абрамчику, — предложил бывший эсэсовец Филистовичу. — Он теперь собирает вокруг себя таких людей, как мы, сочувствует и помогает им. Надо думать, что мы, Янка, еще понадобимся.

Абрамчик действительно посочувствовал бывшему гитлеровскому вояке Филистовичу и направил его на учебу в польскую духовную семинарию. Однако сутана ксендза не очень привлекала недавнего карателя. Он бросает семинарию, изучает французский язык, чтобы посещать вольным слушателем Сорбонну. Абрамчик все время внимательно следил за воспитанием и развитием своего подопечного, учил его активно проповедовать в «Белорусской независимой организации молодежи» и в журнале «Моладзь» националистические идеи.

Вскоре Абрамчик вызвал из бельгийского города Лувена Бориса Рогулю, официально считавшегося «председателем студенческой белорусской организации». Рогуля сообщил Филистовичу, что тот может переехать в Лувен и там окончить университет. Студенческая организация будет помогать ему материально.

В Лувене, где Филистович поступил на четвертый курс исторического факультета, события стали развиваться с молниеносной быстротой. Рогуля пригласил однажды Филистовича к себе и сказал, что некоторым студентам, по-видимому, придется оставить университет. У организации нет средств, чтобы помогать им…

— Нам, брат, всем уже, очевидно, недолго осталось сидеть здесь, за границей, — словно между прочим заметил бывший гитлеровский прислужник. — Скоро начнется война за освобождение. Мы, белорусские националисты, тоже не должны оставаться и не останемся в стороне. Примем в этой борьбе самое активное участие. Как ты смотришь на это?

— Я согласен, — ответил Филистович.

— Очень хорошо. Возможно, что мы скоро установим связь с нашей родной земелькой.

Спустя некоторое время, Рогуля опять вызвал Филистовича и спросил:

— Согласен ли ты по заданию Рады бэнээр поехать в Белоруссию?

— А как это сделать?

— Скоро узнаешь. Я познакомлю тебя с парнями из американской разведки.

Встреча Филистовича с одним из таких «парней» — с «мистером Гофманом» состоялась там же, на квартире Рогули.

Гофман показался Филистовичу деловым человеком. Ему нужно только согласие. Если Филистович это согласие даст, то через неделю ему надо быть готовым к отъезду.

Точно через неделю Гофман заехал на квартиру Рогули, где его ждал Филистович. Отсюда они выехали в Брюссель, чтобы направиться самолетом в Мюнхен. В Мюнхене Гофман поселил Филистовича в гостинице недалеко от университета. Через неделю сюда примчался и Рогуля, чтобы дать указания от Рады бэнээр, как нужно действовать на территории Советской Белоруссии.

Гофман тем временем, мало интересуясь идеями всяких там рад, делал свое. Он завез Филистовича на специальную комиссию. Тут ему приказали раздеться до пояса, поставили спиной к какому-то похожему на патефон ящику с тремя контактами. Один из них в виде шланга от противогаза прикрепили к груди, другой — на правую руку, выше локтя, а третий — на ладонь левой руки.

Филистовича начали спрашивать резко и неожиданно, предупредив, чтобы на каждый вопрос он отвечал быстро: «да» или «нет».

— Верно ли, что ваша фамилия Филистович?

— Вы ничего не знаете о своих родных?

— Служили вы при немцах в белорусском национальном батальоне?

— Были в Италии?

— Участвовали в расстреле людей немцами?

— Вы агент МГБ?

— Агент английской разведки?

— Французской?

— Правдивы ли все ваши ответы?

После этих стремительных вопросов Филистовичу дали заполнить анкету.

Еще через несколько дней Гофман заехал за Филистовичем и, направляясь с ним к машине, сказал, что теперь начнутся занятия и он познакомится с другим агентом, тоже завербованным Рогулей.

— Вы не очень откровенничайте с вашим новым знакомым. Зовут его Костя.

Филистович узнал в этом новом знакомом некоего Амора, фотоснимок которого видел в одном из изданий. До этого Амор жил в Англии.

Познакомив их, Гофман повел машину за город. Часа через два приехали в какое-то местечко, на окраине которого стоял другой автомобиль. Из машины Гофману подали знак следовать за ними. Перед последним домом машины остановились. Гофман со своими пассажирами вылез и подошел к дому с табличкой, на которой было написано, что вход сюда запрещен всем, в том числе и военным.

В доме Гофман познакомил завербованных со своим коллегой, светловолосым американцем, назвав его Стифом.

— Это ваш непосредственный руководитель. Он будет готовить вас, — сообщил Амору и Филистовичу Гофман.

— Хотите водки? — спросил Стиф, когда Гофман попрощался и уехал. — Выпьем за ваши успехи!

Амору пришлась по душе такая встреча.

— Вы должны быть очень осторожны в Верисгофене, — предупредил их Стиф. — Разговаривать на белорусском языке на улице запрещается. И ходить по улицам без особой нужды тоже нельзя.

Домик, в котором их поселили, был одноэтажный, со столовой, спальнями, ванной комнатой, холодильником. Пищу им готовила пожилая худощавая немка с короткими редкими волосами.

Позже выяснилось, что таких домиков в Верисгофене очень много. Каждый из них был маленькой школой, где готовили шпионов для американской разведки.

На другой день Стиф привез Филистовичу литературу — Тургенева, Толстого, Достоевского и французские книги, объяснив, что еще нет учебников для «настоящей» учебы. Вскоре он привез рацию и, запершись в отдельной комнате с Амором, начал его обучать радиоделу. Чтобы Филистович не терял напрасно времени, Стиф дал ему напечатанные на машинке инструкции. Здесь были советы, как разжигать костер в лесу: по-сибирски, охотничьим и другими способами. Здесь же описывались методы работы советских следственных органов, советский уклад жизни, порядок прописки, цены на продукты и товары. Все это и многое другое было предусмотрено американской разведкой.

На продукты и мелкие расходы Стиф выдавал своим «ученикам» по 5—10 марок ежедневно. Этих денег было недостаточно, и «ученики» начали устраивать скандалы своему учителю, требуя надбавки. Стиф вынужден был платить им больше. Особенно обрадовался этой победе над скупым янки Амор, который чувствовал себя без выпивки больным.

«Ученики», конечно, подобрались достаточно бывалые. Амор когда-то служил в армии Андерса. После войны остался жить в Англии. В 1951 году несколько месяцев редактировал журнал «Беларусь на чужыне», издававшийся антисоветской организацией «Объединение белорусов в Великобритании». Высокий и худощавый, с продолговатым, похожим на клин лицом, еще молодой, но полысевший, он любил широко пожить. Его все время влекли водка и женщины. Почти каждую ночь он где-то гулял, а возвратившись, спал до тех пор, пока его не поднимал сам Стиф.

Когда Стиф уезжал куда-нибудь на несколько дней, он оставлял присматривать за «учениками» другого американца, своего помощника Ли, на которого Амор почти не обращал внимания.

Филистович оказался более послушным и прилежным «учеником» и скоро усвоил все, что надо знать шпиону и диверсанту. Перед отбытием в Белоруссию он несколько раз прыгал с парашютной вышки.

Все это время Рогуля интересовался успехами Филистовича в шпионском деле. Теперь он уже назывался не Филистович, а «Джан».

Стиф хорошо подготовил своего «ученика» к опасному путешествию, стараясь, чтобы ни на одной, даже самой мелкой вещи не было клейма «USA». Автомат — немецкий, два пистолета — бельгийские, 500 патронов, питание, яды, одежда, топографические карты, — ничто не должно указывать, кто забросил в Белоруссию этого шпиона.

— Если вас вдруг задержат, не признавайтесь, что вы наш агент. Вы — агент французской разведки, — предупреждал его Стиф. — Понятно? Пока вы поедете один. Потом вернетесь через Польшу и возьмете с собой «Джима». Сведения будете передавать нам в письмах тайнописью, как я вас учил.

Настало время улетать. Борис Рогуля примчался в Мюнхен. Он привез от Абрамчика удостоверение Рады бэнээр на имя Филистовича и фотокарточку «президента» с автографом на обороте. В беседе Рогуля сообщил, что он вошел в правительство бэнээр с ходатайством о присвоении ему, Филистовичу, звания подполковника. Ходатайство это, он, Рогуля, уверен, будет удовлетворено, и поэтому Филистович уже теперь может именовать себя подполковником войска бэнээр…

Старший следователь перебил признания Филистовича и спросил:

— А почему, если не секрет, вы на Волчьей гряде назвали себя полковником.

— Какая разница, — безнадежно махнул рукой Филистович. — Назвал бы я себя генералом или маршалом, — конец, как я убедился в избе колхозника Алексея Савчука, был бы один.

— Я тоже так думаю, — заметил старший следователь. — Какие задания перед полетом давал вам Рогуля?

— Часть их я попробовал осуществить на Волчьей гряде. В случае войны мы должны были совершать поджоги в городах и деревнях, взрывать склады, мосты, убивать советских патриотов, сигналить американским самолетам, указывая цели. Рогуля, между прочим, меня предупредил, чтобы, сообщая в своих письмах на Запад о нашей деятельности, я не скупился на краски.

— Зачем это?

— Рогуля объяснил, что финансирование Рады американцами зависит от результатов подрывной деятельности на территории Белоруссии. Чем больше мы навредим, тем больше нам дадут денег.

— Какие задания дал вам Стиф?

— Сбор сведений военного характера: размещение и количество воинских частей, их вооружение, местонахождение аэродромов…

— Для этого вы и ездили в Гродно?

— Да.

— Что еще вас интересовало в Гродно? Почему вы расспрашивали о надежных людях, хорошо знающих государственную границу?

— Через границу возле Гродно я хотел вернуться на Запад.

— Сколько вы получили от американской разведки денег для контрреволюционной и шпионской деятельности в Белоруссии?

— Сорок тысяч рублей.

— На чьем самолете вы прилетели?

— Из Мюнхена Стиф доставил меня на север Западной Германии на американском самолете. Здесь, на аэродроме, меня уже ожидал военный самолет без опознавательных знаков. Стиф посадил меня в него, и мы поднялись в воздух. Самолет вели два летчика в английской военной форме. Кроме них, было еще два человека в штатских костюмах. Один из них говорил по-польски.

— Вас, значит, доставили сюда — как члена Рады бэнээр и одновременно агента американской разведки — на иностранном военном самолете. На кого рассчитывает Рада в своей антисоветской деятельности?

— На вооруженные силы империалистических держав и в первую очередь Соединенных Штатов Америки. При их помощи в Раде бэнээр надеются восстановить на территории Советской Белоруссии буржуазно-националистический строй.

— Вы рассказывали кому-нибудь на Волчьей гряде, что существование так называемой Рады бэнээр до 1948 года держалось в секрете даже на Западе?

— Да, рассказывал Борисовскому и Пикуличу.

— Чего же опасалась Рада?

— Не знаю.

— Трудно поверить, чтобы вы, член Рады, не знали.

— Я тогда не входил в ее состав.

— Но вы ведь, наверно, интересовались историей организации, в которую вступали. Скажите лучше откровенно, что были политические мотивы подпольного существования на Западе так называемой Рады.

Филистович с минуту подумал.

— Видите ли, гражданин следователь, спадар Абрамчик считает, что тут причиной были чисто психологические, а не политические мотивы.

— Например?

— В то время еще нельзя было открыто говорить о правительстве, в которое входят люди, служившие в гитлеровских войсках и участвовавшие вместе с эсэсовцами в карательных экспедициях в Белоруссии. Руководящие круги западных государств тоже не хотели компрометировать себя перед народом связями с теми, против кого недавно воевали и их солдаты… Нужно было выждать, пока в памяти людей изгладятся обиды и уляжется ненависть к тем, кто развязал вторую мировую войну…

— Чтобы сразу же готовиться к третьей? Начинать ее тайно, используя для этого любые психологические, как вы их называете, способы? Да?

— Истинная правда, гражданин следователь, — подтвердил Филистович.

Медицинские препараты и яд, полученные американским шпионом от своих хозяев.

— Яд, который нашли при вас и в потайном месте на Волчьей гряде, тоже принадлежит к этим способам?.. Почему вы не отвечаете? Взгляните сюда.

Филистович искоса посмотрел на Ладутько, который достал из ящика и поставил на стол несколько бутылочек с широкими горлышками.

— Кто вас снабдил этим ядом? Отвечайте!

— Стиф. Но он, спадар… простите, гражданин следователь… Он предназначался для меня лично… В случае моего ареста… Чтобы не даваться живым…

— Крепкий же, оказывается, у вас организм, гражданин Филистович! Лабораторные исследования привезенного вами яда показали, что его хватило бы на десять тысяч человек. Чрезмерно щедрые люди снаряжали вас в Белоруссию!

Когда Филистович, теперь уже безразлично прочитав протокол, подписался под ним и исчез в сопровождении часовых за дверью, лейтенант Перепечка первым вскочил со стула.

— И как, Григорий Захарович, этот гад, этот волк в человечьей шкуре, может так спокойно говорить о предательстве, о шпионаже в пользу врага, о войне?! Как можно допускать, чтобы такие ходили среди людей?!

— Успокойтесь, Миша, — улыбнулся старший следователь. — Есть старая народная пословица: таскал волк, потащили и волка. Суд народа скажет о нем свое веское слово. Я считаю это дело завершенным.