Помощница по ошибке

Глава 13. Исповедь и ультиматум

POV Агата

Тишина в кабинете давила на уши так, что закладывало виски.

Агата сидела напротив Волина и чувствовала, как под его изучающим взглядом плавится воздух. Казалось, каждая секунда длится вечность, а он всё смотрит — спокойно, выжидающе, будто у него в запасе бесконечное количество времени, а она здесь на исповеди перед всевышним.

Только всевышний носил дорогой костюм и смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю.

В груди колотилось сердце, ладони вспотели, во рту пересохло. Агата сжимала подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Одна мысль билась в голове набатом: «Он всё знает. Всё. Если я сейчас скажу что-то не то, если он сочтёт меня обманщицей — вышвырнет вон. Без права на реабилитацию. И будет прав».

Страх ледяными пальцами сжимал горло, не давая дышать. Она вспомнила, как год назад прятала диплом в самый дальний ящик своего стола в опен-спейсе, как врала на собеседовании, что у неё только школьное образование. Вспомнила, как боялась, что кто-то узнает, спросит: «А чего ты тут сидишь, с такой-то головой?» — и ей придётся признаться, что она просто трусиха, сломавшаяся под грузом обстоятельств.

И вот этот момент настал. Правда всплыла, и теперь она сидит перед человеком, от которого зависит её судьба, и не знает, что сказать.

Волин молчал. Не торопил. И это молчание было хуже любых вопросов.

Агата отвела взгляд в сторону, на фотографию пожилого мужчины в золотой рамке. Дядя, кажется, он говорил. Единственный человек, которому доверяет. Интересно, каково это — иметь кого-то, кто всегда подстрахует, кто не предаст?

У неё такой человек только один — тётя Рая. И ради неё, ради отца, ради себя самой она должна сейчас собраться и сказать правду. Какой бы страшной в глазах Волина она ни была.

— Вы правы, — голос дрогнул, сорвался, пришлось откашляться и начать заново. — Вы правы. Я не просто оператор ввода данных.

Она заставила себя поднять глаза и посмотреть на него. Встретить этот холодный, сканирующий взгляд в упор.

— Я закончила МГИМО. Международно-правовой факультет. Красный диплом. Знаю пять языков на уровне носителя: английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский.

Слова падали в тишину, как камни в воду. Агата ждала реакции — гнева, презрения, насмешки. Но Волин просто кивнул, будто подтверждая свои знания.

— И что же выпускница МГИМО делала год в опен-спейсе в качестве клерка? — спросил он нейтрально.

И тут внутри что-то щёлкнуло.

Агата вдруг поняла, что если она сейчас снова начнёт оправдываться, жалеть себя, прятаться за чужими спинами — то так и останется той серой мышью, которой была несколько лет. А она не хочет. Не хочет больше быть незаметной, не хочет бояться, не хочет прятать диплом в ящик стола, сегодняшние переговоры с китайской делегацией это доказали. Она была на своем месте, и это место она никому не отдаст.

Пусть уволит. Пусть вышвырнет. Она найдет другую достойную работу. Но хотя бы раз в жизни она скажет правду кому-то — громко, чётко, без соплей.

— Потому что я испугалась, — сказала она, и голос вдруг перестал дрожать. — Я смотрела на отца, который построил империю и в один день всё потерял. Смотрела на мать, которая сбежала при первых трудностях. И подумала: если я пойду по специальности, возьму на себя ответственность, то тоже могу не справиться. Могу разбиться. И спряталась. В операторы ввода данных. Там безопасно. Там никто ничего не требует, там можно быть неприметной ветошью и просто выживать.

Она замолчала, переводя дыхание. Внутри бурлило странное чувство — смесь страха и какого-то пьянящего освобождения. Она сказала это. Вслух. Ему.

— Три года я пыталась, еще три года я просто существовала, — добавила она тише. — Пока вы не подобрали меня с пола. И знаете... я впервые за эти годы почувствовала, что живу. Что могу что-то делать, что-то значить. Даже если вы сейчас меня уволите — я больше не вернусь на простую работу. Буду искать работу, достойную моего образования. Потому что... потому что я устала бояться.

Она замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В глазах защипало, но она сдержала слёзы. Только сейчас не хватало разрыдаться.

Волин смотрел на неё долго, очень долго. Потом вдруг в его взгляде мелькнуло что-то — не тепло, нет, скорее одобрение. Уважение?

— Вы думаете, я вас уволю? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Но я устала врать.

Он усмехнулся — не холодно, как обычно, а как-то... по-человечески.

— Я знаю не только про МГИМО и языки, — сказал он. — Я знаю про долги вашего отца. Несколько миллионов. Проценты, коллекторы, угрозы. Знаю, что они добрались до вашей тёти Раи. Знаю, что вы пытались продать квартиру, но ничего не вышло.

Агата смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Откуда? Когда он успел?

— И я принял решение, — продолжил Волин. — Сегодня после обеда мой человек перекупил долг вашего отца у коллекторов. Теперь он должен мне.

Мир вокруг перестал существовать.

— Что? — выдохнула Агата.

— Вы всё слышали, — он откинулся на спинку кресла, и в этом жесте вдруг проступила усталость — человеческая, обычная. — Условия такие: вы работаете на меня три года без права увольнения и без повышения зарплаты. Отрабатываете долг. За это время я делаю из вас управленца — у вас огромный потенциал, я это вижу. Мне нужны люди, которым можно доверять, этот холдинг я купил полтора года назад, и еще не успел навести здесь порядок, и поставить своих людей на все ключевые позиции.

Агата слушала и не верила. Это был какой-то сон, невозможный, фантастический.

— А ваш отец, — добавил Волин, — мой дядя — инвестор частной наркологической клиники. Я договорился, его положат на длительное лечение. Бесплатно.

Она смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли — облегчения. Благодарности. Она даже не пыталась их вытирать.

— Я... — голос сорвался. — Я согласна. На всё согласна. Три года. Я...

Она замолчала, потому что слова кончились. Как можно благодарить человека за то, что он вытащил тебя из ямы, в которую ты падала шесть лет?

— И насчёт угроз, — добавил Волин, будто между прочим. — Ваша проблема и с коллекторами, с хантером решена. Келецкая уволена. Больше вас никто не тронет.

Агата закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслось всё: разбитое лицо отца, коллектор, вцепившийся в локоть, фотография тёти Раи в магазине, шепотки коллег, ядовитые слова начальницы отдела кадров. И всё это вдруг отодвинулось, потеряло власть над ней.

— Спасибо, — прошептала она, открывая глаза. — Я не знаю, как вас благодарить. Я...

— Не надо, — перебил Волин. — Просто работайте хорошо. Остальное потом.

Он кивнул на дверь, и Агата поняла — разговор окончен.

Она встала, сделала шаг, но на пороге остановилась и обернулась.

— Александр Сергеевич... я не подведу. Обещаю.

Он ничего не ответил, только чуть заметно кивнул.

В приёмной было пусто и тихо. Часы показывали половину десятого вечера. Агата подошла к столу, взяла сумку, но вдруг поняла, что не может двинуться с места. Ноги не слушались.

Она опустилась на стул и просто сидела, глядя в одну точку. Мысли не желали укладываться в голове.

Долг перекуплен. Отец поедет лечиться. Тётя Рая в безопасности.

И главное — она остаётся здесь. На три года. С ним.

Странное чувство разрасталось в груди — не страх, не благодарность даже, а что-то новое, чему она не могла подобрать названия. Похожее на надежду. На веру в то, что жизнь может измениться.

В кармане завибрировал телефон.

Агата посмотрела на экран. Отец.

Сердце ёкнуло. Она нажала ответ.

— Дочка! — голос отца был растерянным, почти трезвым. — Дочка, что происходит? Тут какие-то люди приехали, говорят, из частной клиники. Говорят, меня забирают на лечение. Я им объясняю, что у меня нет зависимости, что я здоров, а они не слушают! Это ты?

Агата закрыла глаза и глубоко вздохнула. В голове пронеслось: «Сейчас решится всё. Согласится он или снова сорвётся?»

— Папа, — сказала она твёрдо. — Это твой шанс. Единственный шанс всё изменить. Поезжай с ними. Вылечись. Ради меня. Ради нас. Пожалуйста. Долги и коллекторы тебя больше не побеспокоят.

В трубке повисла тишина. Агата затаила дыхание.

— Агата... — голос отца дрогнул. — Что ты сделала? Чем ты заплатила?

— Не важно, — ответила она. — Важно, что ты можешь снова начать жить. Что ты снова станешь человеком. Пожалуйста, папа.

Ещё одна пауза. Потом тяжелый вздох.

— Хорошо, дочка. Я понял. Я поеду. Прости меня... за всё.

Связь оборвалась.

Агата сидела в пустой приёмной, прижимая телефон к груди, и смотрела в ночное окно. Ночной город мерцал миллионами огней, и впервые за долгие годы у неё внутри тоже горел огонёк.

Надежда.