Помощница по ошибке

Глава 4. Точка кипения

POV Агата

Агата стояла под дождём, растирая саднящий локоть, и смотрела на пустую дорогу.

Красные габаритные огни чёрного автомобиля давно растворились в серой пелене вечернего города, а она всё не могла сдвинуться с места. Коллектор скрылся в толпе так же внезапно, как и появился, оставив после себя только липкий страх и противный запах дешёвых сигарет, будто въевшийся в волосы и одежду.

В голове было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, как муха о стекло: «Надо ехать. К отцу. Там риэлтор».

Агата машинально достала телефон. Новых сообщений не было, но старые угрозы горели на экране, прожигая глаза. Она убрала телефон, глубоко вздохнула и вызвала такси.

В машине её трясло. Не от холода — от нервов. Руки дрожали так, что пришлось сесть на них, чтобы успокоить. Невидящем взглядом она смотрела в окно на мокрые улицы, на спешащих куда-то людей, на огни витрин. Перед глазами стояло равнодушное лицо Волина, мазнувшего взглядом по дуэту Агаты и мордоворота-коллектора, выдыхающего сигаретный дым. Он даже не заинтересовался явно крепким захватом локтя коллектором.

«Ты для него — пустое место», — эхом отдавались слова мордоворота.

Она знала, что это правда. Для таких, как Волин, такие, как она, действительно пустое место. Серая мышь из подвала, оператор ввода данных, цифра в отчётности. Не человек.

У отца было прибрано.

Агата сразу заметила это, едва переступила порог. Исчезли пустые бутылки, окурки, грязная посуда. На столе появилась чистая скатерть — старая, выцветшая, но чистая. В комнате пахло не перегаром и сыростью, а хлоркой — видимо, отец драил всё с остервенением.

Сам он стоял посреди комнаты в чистой рубашке, нелепо смотревшейся на его осунувшемся, избитом лице. Синяки за день расцвели ещё ярче — лиловыми, чёрными, жёлтыми пятнами. Но он побрился. Впервые за много месяцев побрился.

— Дочка… — голос его дрожал. — Ты прости за утро… Я тут убрал немного. Чай будешь?

Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё разрывается. Он старался. Ради неё старался. Впервые за шесть лет.

— Давай чай, пап, — она улыбнулась, шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди. — Скоро риэлтор придёт. Ты как? Не очень больно?

— Ерунда, — он погладил её по голове, как в детстве. — Я железный. Ты держись, дочка.

В дверь позвонили ровно в семь.

Марина Сергеевна оказалась именно такой, какой представлялась по голосу — лет сорок, усталая, с добрыми глазами и тёмными кругами под ними. Одета просто, без изысков, как любят большинство столичных риэлторов, в руках потёртая кожаная сумка. Она окинула Агату быстрым взглядом, задержалась на её лице, но ничего не спросила. Только кивнула:

— Здравствуйте. Показывайте, что тут у вас.

Она ходила по квартире долго и въедливо. Щупала стены, заглядывала в ванну, включала и выключала воду, открывала окна, проверяла батареи. Отец мялся в углу, теребя пуговицу на рубашке. Агата застыла у окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки.

Марина Сергеевна закончила осмотр, вздохнула, села на табуретку и раскрыла блокнот.

— Честно? — она подняла глаза на Агату. — Квартира в ужасном состоянии. Ремонта не было лет двадцать, может, больше. Коммуникации старые, проводка — вообще беда, такое только менять полностью. Район непрестижный, транспорт плохо ходит, инфраструктуры никакой. Быстро продать не получится.

— Сколько? — Агата сглотнула.

— Если очень повезёт найти покупателя — полтора миллиона. Но это через месяц-полтора, не раньше. Если срочно — миллион двести, и то я не гарантирую. Рынок сейчас тяжёлый, такие квартиры уходят долго.

Агата почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она вцепилась в подоконник крепче.

— А если… если заложить? — голос её дрогнул. — В ломбард или под залог?

Марина Сергеевна сочувственно покачала головой.

— Ломбарды дадут копейки. Тысяч триста-четыреста, не больше. И проценты там бешеные, попадёте в ещё большую кабалу. Я бы не советовала.

Она помолчала, потом добавила мягче:

— Извините, что так прямо. Но я не люблю людям сказки рассказывать. Вы просили честно — я честно.

— Спасибо, — выдохнула Агата. — Спасибо за правду.

Марина Сергеевна оформила договор на услуги, взяла предоплату — три тысячи, последние, что оставались у Агаты. Пообещала завтра же разместить объявления на всех площадках, обзвонить знакомых покупателей.

— Не теряйте надежды, — сказала она на прощание. — Иногда чудеса случаются.

Когда дверь за ней закрылась, Агата прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Дочка… — отец подошёл, осторожно тронул за плечо. — Давай еще чай попьём. Или что покрепче? Нет, не то. Просто посидим.

Агата открыла глаза и посмотрела на него. На его разбитое лицо, на эти жалкие попытки быть сильным, на надежду в глазах, которую он пытался изобразить.

— Пап, — сказала она тихо. — У нас осталось полторы недели. Квартиру мы за это время не продадим даже за миллион. Ты понимаешь?

Он понял. Лицо его осунулось ещё больше, плечи опустились.

— Что же делать?

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Я поеду, попробую поговорить с тетей Раей, чтобы после продажи ты переехал к нам, но с условием не пить. Завтра позвоню.

— Останься, — попросил он. — Хоть на час. Посиди со мной.

— Не могу, — она покачала головой. — Мне на работу надо утром, а отсюда еще выбраться надо, на такси денег нет.

Она не хотела оставаться. Не потому, что не любила отца. А потому что, если бы осталась — разрыдалась бы. И не смогла бы остановиться.

В квартире у Раи горел свет.

Сама хозяйка сидела на кухне с вязанием в руках, но спицы замерли — она не вязала, она ждала. Увидев Агату, вскочила так резко, что клубок упал на пол и покатился под стол.

— Ну что? — голос её дрожал. — Как он? Агата, на тебе лица нет!

И Агата сломалась.

Она опустилась на табуретку, закрыла лицо руками и зарыдала — навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме, а мама жалела. Только теперь жалеть было некому. Кроме тёти Раи.

Рая бросилась к ней, обняла, прижала к себе, гладила по голове, по спине, шептала что-то ласковое, неразборчивое. Пахло от неё корвалолом, и этот запах почему-то успокаивал.

— Ну тихо, тихо, доченька… Рассказывай, что стряслось. Всё рассказывай.

И Агата рассказала. Всё. Про долг, про коллекторов, про угрозы, про то, что продажа квартиры не спасёт — денег всё равно не хватит. Про того верзилу у офиса, который схватил за локоть и обещал заставить отрабатывать телом. Про Волина, который проехал мимо в чёрной машине и даже не взглянул, хотя она стояла в двух шагах.

— Я думала, — всхлипывала она, — что хоть кто-нибудь поможет. Что увидит, что… Глупая. Кому я нужна?

Рая слушала молча. Только качала головой, гладила Агату по волосам. А когда та замолчала, устало вытирая слёзы, поднялась и ушла в свою комнату.

Вернулась с потрёпанной шкатулкой — деревянной, старой, с выцветшим рисунком. Открыла. Там, перетянутая резинкой, лежала пачка купюр — пятитысячных, тысячных, даже сотенных.

— Здесь пятьдесят тысяч, — сказала Рая. — Откладывала на чёрный день. На похороны себе, на всякий случай. Но тебе сейчас нужнее. Бери.

Агата смотрела на деньги и не верила.

— Тёть Рай… что вы… я не могу… Это же ваши последние…

— Молчи! — Рая сунула пачку ей в руки. — Ты мне жизнь спасла, когда согласилась тут жить. А то сидела бы одна в четырёх стенах, с клубками разговаривала. Бери, пригодятся. А я ещё поживу, не скоро на тот свет.

Агата сжала деньги и снова заплакала — теперь уже от благодарности. И от бессилия, потому что пятьдесят тысяч — это капля в море, которой не хватит даже на латание дыр.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, тёть Рай.

— Иди спать, — строго сказала Рая. — Утро вечера мудренее. Завтра что-нибудь придумаем.

Ночь была бесконечной.

Агата лежала на своей скрипучей тахте, уставившись в потолок с жёлтым разводом от протечки. ,Нет денег, нет надежды, нет помощи.

Пятьдесят тысяч. Десять дней. Два миллиона семьсот.

Мысли метались, бились, как птицы в клетке. Можно попробовать занять у Кати. У Кати есть деньги, она хорошо зарабатывает. Но кто даст такую сумму просто так? Можно попросить в долг у других знакомых, но таких знакомых нет. Можно пойти в банк — но с такой кредитной историей отца, с её мизерной зарплатой никто не даст ни копейки. Можно попросить в счет зарплаты у начальства. Тысяч пятьдесят, может, сто. Тоже капля.

А можно… можно попытаться пробиться к Волину.

Мысль была безумной. Абсолютно, клинически безумной. Она представила его ледяное лицо, каким видела мельком сегодня вечером. Спокойное, равнодушное, отстранённое. Он даже не заметил её, когда её терроризировали в двух шагах от его машины. Что она скажет ему? «Здравствуйте, я серая мышь из подвала (так высшее руководство называло опен-спейсы на первом и втором этажах), дайте миллион, а то коллекторы убьют отца»?

Он вышвырнет её вон. Даже слушать не станет.

Но других вариантов не было.

Агата закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Утро было серым и мокрым – ноябрь во всю господствовал за окном.

Агата встала раньше обычного, хотя почти не спала. Долго стояла перед мутным зеркалом в прихожей, рассматривая себя. Очки, пучок, серая водолазка, чёрные брюки. Униформа незаметности.

Она сняла очки. В отражении на неё смотрела красивая девушка с тонкими чертами лица и большими серыми глазами. Красивая, но загнанная. Под глазами синяки от бессонницы, губы потрескались, кожа бледная.

— Если не попробую, — шепнула она себе, — то потом буду жалеть всю жизнь.

Она оделась тщательнее обычного. Всё те же дешёвые вещи, но хотя бы отглаженные, без пятен. Волосы убрала в тугой пучок — так строже, серьёзнее. Очки надела, но другие — те, что чуть дороже, купленные когда-то давно, в прошлой жизни, для важных мероприятий. В них она выглядела почти интеллигентно.

Взяла сумку, в которую накануне положила диплом. Просто так. На всякий случай. Как талисман.

Тётя Рая провожала её в коридоре. Обняла, перекрестила.

— Держись, дочка. Я сегодня в церковь схожу, свечку за тебя поставлю. За здравие.

— Спасибо, тёть Рай.

Агата вышла на улицу. Серое утро, моросит дождь. Люди спешат по делам, никто не обращает ни на кого внимания. В метро она прокручивала в голове варианты: сначала попросить займ под зарплату у своего начальника. А если откажут — попытаться прорваться к Волину. Это безумие, но отступать некуда.

Она вышла из метро у офисного здания. Стеклянные двери, охрана, вечно спешащие люди. Агата достала пропуск, но в сумке его не оказалось. Она застыла, лихорадочно роясь — телефон, кошелёк, ключи, диплом, зеркало, снова телефон. Пропуска не было.

— Чёрт! — выдохнула она.

Оставила дома. Точно оставила дома.

Придётся идти через ресепшен, выписывать временный. Ещё больше времени, ещё больше нервов. Агата выдохнула, закрыла сумку и шагнула к дверям.

Она была настолько сосредоточена на своих мыслях, на том, что скажет охране, на прокручивании вариантов разговора с начальником, что не смотрела под ноги. Только когда нога зацепилась за порожек — тот самый, дурацкий порожек, о который она спотыкалась каждое утро, — было поздно.

Агата полетела вперёд, выпустив из рук сумку. Содержимое разлетелось по мокрому полу холла, туфля слетела с ноги, очки съехали набок.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — зашипела она, пытаясь встать и одновременно поймать очки.

Она стояла на коленях в грязной луже, оставшейся от чужих ботинок, собирая мокрые предметы, когда чья-то рука — в идеально выглаженном рукаве дорогого пиджака — протянула ей упавшее зеркало.

— Ваше, — раздался ледяной голос сверху.

Агата подняла голову.

И застыла.

Перед ней стоял Волин.

Высокий, безупречный, в чёрном пальто, с мокрыми от дождя волосами и холодными светлыми глазами. Он смотрел на неё сверху вниз с лёгким недоумением, будто на странный экспонат в музее. Рядом с ним застыл его зам — тот самый высокий мужчина в костюме, которого Агата видела в столовой.

— Спасибо, — выдохнула она, принимая зеркальце дрожащими руками. — Извините, я сейчас… Я мигом…

Она судорожно собирала бумаги, чувствуя, как горит лицо. Очки совсем съехали, пучок растрепался, на штаны в области коленок сверкали темными пятнами от слякоти. Идиллия.

Волин не уходил. Он стоял и смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на зама.

— Петров, — сказал он вдруг своим ледяным тоном, которым, наверное, подписывал приказы об увольнении. — Помните, что я сказал вчера?

— Э… — зам замялся. — Если позволите, Александр Сергеевич, вы вчера много чего говорили…

— Я сказал, — Волин смотрел прямо на Агату, — что первого, кто войдёт в эту дверь сегодня утром, я возьму помощником. Любого. Хоть уборщицу.

Агата замерла с мокрым проездным в руках.

— Первый, кто вошёл, — медленно повторил Волин, — это она.

Зам открыл рот и закрыл.

— Эту? — выдохнул он. — Александр Сергеевич, вы серьёзно? Она же… она с пола сейчас…

— Я серьёзен, как никогда, — оборвал его Волин. Он перевёл взгляд на Агату, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только сталь. — Через час чтобы были в приёмной на тридцать третьем этаже. Испытательный срок — неделя. Опоздаете — уволю. Не справитесь — уволю. Вопросы?

Агата смотрела на него снизу вверх, сидя на мокром асфальте, с растрёпанным пучком и папкой в руках, и не могла произнести ни слова.

— Вопросов нет, — ответил за неё Волин. — Петров, проследи и введи в курс дела. — И, развернувшись, пошёл к стеклянным дверям, бросив через плечо: — Через час, девушка. Не заставляйте себя ждать.

Он ушёл. Зам, Петров Степан Георгиевич, ещё пару секунд смотрел на Агату с выражением «я ничего не понимаю, но спорить не буду», потом рванул следом.

Агата осталась одна на мокром полу, среди не до конца собранных предметов из сумки, с бешено колотящимся сердцем и одной мыслью в голове:

«Что только что произошло?»