Помощница по ошибке

Глава 15. Новая реальность

POV Агата

Месяц после того знаменательного разговора пролетел как один день.

Агата поймала себя на этой мысли в одно серое декабрьское утро, когда вошла в приёмную и вдруг осознала: она больше не вздрагивает от звонка внутреннего телефона, не боится заглянуть в глаза Волину, не ждёт подвоха от коллег. Страх ушёл, растворился в ежедневной рутине, оставив вместо себя что-то похожее на уверенность.

Работы было много. Волин не давал спуску — подкидывал задачи одну сложнее другой, и Агата с удивлением понимала, что ей это нравится. Отчёты, которые нужно подготовить за час, переговоры, которые нужно организовать вчера, аналитика, требующая не просто знаний, а настоящей смекалки — она справлялась со всем. Иногда на пределе, иногда с недосыпом, но справлялась. И с каждым разом всё увереннее.

Между ними установилось то, что можно было назвать деловым уважением. Волин больше не смотрел на неё как на случайную находку — он смотрел как на человека, который может решить даже сложную задачу. Иногда, очень редко, в его взгляде мелькало что-то тёплое, но Агата предпочитала не придавать этому значения. Слишком хорошо усвоила: с такими, как он, нельзя строить иллюзий.

Первая зарплата на новой должности приятно удивила. Получив сумму, заметно превышающую всё, что она зарабатывала за последние годы, Агата первым делом вернула пятьдесят тысяч — те самые, что дала тётя Рая в тот страшный вечер, когда коллекторы прислали фото избитого отца. Она не потратила оттуда ни рубля, но держала их на всякий случай, так как боялась, что перекупленный долг окажется сном. Вечером она торжественно вручила их старушке вместе с тортиком из кондитерской, купленным на первую зарплату.

Рая сначала отнекивалась, махала руками, говорила, что это подарок, что Агата ей роднее всех. А потом расплакалась.

— Глупая, — всхлипывала она, вытирая глаза фартуком. — Оставила бы себе на чёрный день...

— Чёрный день кончился, тёть Рай, — улыбнулась Агата, обнимая её сухонькие плечи. — Теперь будет белый.

А на следующий день она вызвала мастеров. Потолоки в квартире Раи, в том числе тот — с этим жёлтым пятном от протечки, которое преследовало их все три года, что она тут жила — засверкал белизной. Рая ходила вокруг, задирала голову и качала головой:

— И зачем ты, дурочка, деньги тратишь? Я же привыкла уже, он мне даже нравился, такой особенный был...

— Это не деньги, тёть Рай, — Агата чмокнула её в морщинистую щёку. — Это благодарность. За всё.

И ещё — она купила себе два новых костюма. Не таких дорогих, как у тех девчонок с кастинга, но приличных, качественных. Один — тёмно-синий, другой — серый с тонкой полоской. И несколько блузок. И туфли, в которых не стыдно появиться на переговорах. Линзы теперь стали привычными — глаза не успевали уставать, а отражение в зеркале больше не пугало своей серостью.

Она вспоминала этот месяц, трясясь в празднично украшенном вагоне метро на пути в клинику, где лечился отец — сегодня наконец она увидит отца.

Клиника встретила её запахом чистоты и какой-то умиротворяющей тишиной. Агата шла по длинному коридору мимо закрытых дверей, и сердце билось чаще обычного. Месяц без связи. Месяц запрета на посещения. Она скучала — даже после всего, после его срывов и её слёз, он оставался отцом.

Дверь в палату была приоткрыта. Она постучала — тихо, почти неслышно — и вошла.

Отец сидел на подоконнике.

Агата замерла на пороге, потому что перед ней был незнакомый человек. Поджарый, чисто выбритый, в свежей пижаме, с ясными глазами. Он повернул голову на звук, и она ахнула. Исчезли отёки, исчезла трясущаяся дрожь в руках, исчез тот мутный, отсутствующий взгляд, к которому она привыкла за шесть лет. Перед ней был... он. Тот самый отец, который когда-то носил её на руках, учил кататься на велосипеде и обещал показать весь мир.

— Агата... — голос его дрогнул.

Он встал с подоконника, сделал шаг, и они замерли друг напротив друга. А потом он обнял её. Крепко, по-настоящему, как в детстве.

— Прости меня, дочка, — прошептал он куда-то в макушку. — Прости за всё. За все эти годы. За то, что ты одна тащила. За то, что я был слабаком.

Агата молчала, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Хорошие слёзы. Очищающие.

— Я так виноват перед тобой, — продолжал он. — Я бросил тебя одну, а сам утопился в бутылке, жалел себя, никчёмного. А ты... ты вытянула всё. Прости меня, если сможешь.

— Пап, — она отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него. В глаза, как равная. — Ты жив. Ты здесь. Ты лечишься. Это главное. Прошлого не вернуть, но будущее мы можем сделать другим.

Они сели за столик в холле, и Агата начала рассказывать. Про Волина, про то, как её взяли помощницей — с пола, в прямом смысле. Про переговоры с китайской делегацией, про испанский договор. Про то, что Волин узнал про неё всё — МГИМО, языки, долги.

— Он перекупил твой долг у коллекторов, пап, — сказала она тихо. — Теперь ты должен ему. Но он не требует ничего невозможного. Просто я работаю на него три года без права повышения в должности и зарплате. И он меня учит. Серьёзно учит, хочет сделать из меня управленца.

Отец слушал, и в глазах его стояло изумление.

— Зачем? — спросил он. — Зачем чужому человеку столько вкладываться в тебя?

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Говорит, видит потенциал. И что ему нужны люди, которым можно доверять. Наверное, он из тех, кто помогает тем, кто не просит, но заслуживает. Помнишь, как у Булгакова: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

Отец улыбнулся и покачал головой, помолчал, потом сказал:

— Редкий человек. Очень редкий. Ты береги его, дочка. И себя береги.

— Я стараюсь, — улыбнулась Агата. — Завтра у меня важный день. Переговоры с крупным поставщиком. Волин сказал, что вести их буду я, а он просто посидит в углу и понаблюдает. Если выбью хорошие условия — считай, экзамен сдан на профпригодность.

— Выбьешь, — уверенно сказал отец. — Ты у меня умница. Я всегда это знал. Даже когда пил — знал.

Они говорили ещё час. Обо всём и ни о чём. О его планах на будущее, о её работе, о тёте Рае, о погоде за окном. Просто говорили, как обычные люди, как отец и дочь. И Агата впервые за шесть лет чувствовала себя не спасателем, не обузой, не последней надеждой тонущего корабля — а просто дочерью, у которой есть отец.

На пути из центра домой она долго смотрела в окно такси.

За стеклом мелькали украшенные улицы — гирлянды, ёлки, сверкающие витрины. Город готовился к Новому году с размахом, свойственным столице. На центральных улица уже висели светящиеся арки и огромные елочные шары в виде инсталляций, на площадях ставили ели, витрины магазинов переливались всеми цветами радуги.

Агата смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Шесть лет она не замечала праздника. Шесть лет Новый год был просто датой, очередным днём, когда нужно было выживать, когда не было ни денег на подарки, ни сил на ёлку. Она помнила, как встречала прошлый год — в пустой комнате, с тётей Раей, под старый фильм и варёную картошку с селедкой. Это было тепло, но это не было праздником.

А сейчас... сейчас она вдруг захотела ёлку. Настоящую, живую, чтобы пахло хвоей. И мандарины. И чтобы загадать желание под бой курантов.

Водитель что-то говорил про пробки и погоду, но она кивала, но не вслушивалась. Она смотрела в окно и улыбалась своим мыслям.

На следующее утро запланированные переговоры прошли блестяще.

Агата готовилась всю ночь — перечитала кипу документов, выучила все цифры наизусть, продумала возможные возражения и варианты их парирования. Когда она вошла в переговорную, сердце колотилось где-то в горле, но внешне она была спокойна, как удав перед броском.

Представители поставщика — трое мужчин с тяжёлым взглядом людей, привыкших продавливать свои условия, — явно не ожидали, что вести переговоры будет молодая девушка. В их глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительность. Агата выдержала их взгляды, улыбнулась той самой улыбкой, которой учил Волин — уверенной, но не вызывающей, — и начала.

Через два часа контракт был подписан на условиях, которые на полтора процента превышали изначально запланированные. Полтора процента от многомиллионной сделки — это были серьёзные деньги, которые холдинг получал сверх плана.

Волин всё это время сидел в углу, не вмешиваясь. Он даже бумаг не листал — просто сидел и смотрел. Один раз, когда поставщики начали особенно сильно давить, пытаясь протолкнуть невыгодный пункт, Агата перехватила его взгляд. Он чуть заметно кивнул — едва уловимое движение, но этого оказалось достаточно. Она выдохнула, собралась и продолжила.

Когда делегация наконец удалилась, Агата обессиленно откинулась на спинку стула и только сейчас заметила, что рубашка под пиджаком взмокла от пота.

Волин встал со своего места, подошёл к столу и посмотрел на неё. Долго, изучающе, будто видел впервые.

— Неплохо, — сказал он наконец. — Очень неплохо, Вершинская. Вы умеете держать удар. И нападать умеете, когда надо.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Обед за мой счёт, — неожиданно добавил он. — Идёмте, тут рядом есть одно место.

Агата моргнула, не веря своим ушам. Волин никогда никуда её не приглашал — только в кабинет, только по работе.

— Прямо сейчас? — переспросила она.

— А у вас другие планы? — в его голосе мелькнула усмешка.

— Нет, — быстро сказала она. — Никаких планов, скоро же обед.

Ресторан оказался маленьким, уютным, с видом на историческое здание. Скатерти цвета экрю, приглушённый свет, тихая музыка — всё говорило о том, что сюда просто так не заходят. Агата чувствовала себя немного не в своей тарелке, но старалась не подавать виду.

Они сидели за столиком у окна, и она вдруг поймала себя на мысли, что впервые видит Волина расслабленным. Он не смотрел на часы, не изучал договоры и контракты, не отвечал на звонки. Просто пил кофе в ожидании заказа и смотрел на неё — спокойно, почти по-дружески.

— Знаете, Агата, — сказал он, когда им принесли заказ, — когда я впервые увидел вас в холле, на коленях, в этой уродливой одежде и с грязными очками, я подумал: вот оно, профессиональное чутьё.

— Чутьё? — переспросила она, отвлекаясь от тарелки.

— Да. Знаете, как иногда смотришь на человека и видишь — не то, что он представляет собой снаружи, а то, что внутри. Большинство видят только обёртку. А я увидел стержень. Погнутый, загнанный вглубь, придавленный обстоятельствами — но стержень. И не ошибся.

Агата слушала, и сердце её то замирало, то ускоряло бег. Она поймала себя на том, что любуется им — как он говорит, как держит чашку, как улыбается уголками губ. Как свет падает на его лицо, делая черты мягче.

А потом он сказал про профессиональное чутьё. Про стержень. Про то, что не ошибся.

И внутри что-то кольнуло. Профессиональное. Только профессиональное.

Она быстро опустила глаза в тарелку, чтобы он не заметил этого дурацкого разочарования. Конечно, профессиональное. А что ещё? Он её начальник, она его подчинённая. Он вытащил её из долговой ямы, дал шанс, учит. Какие тут могут быть чувства?

— Вы меня слышите, Агата? — голос Волина вернул её в реальность.

— Да, — она подняла глаза и улыбнулась — ровно, спокойно, как и подобает хорошей помощнице. — Спасибо. Я очень ценю то, что вы для меня делаете.

Он кивнул, и они продолжили обед в деловом, нейтральном тоне. Обсуждали планы на следующую неделю, новых партнёров, возможные риски. Обычные рабочие разговоры.

Но внутри у Агаты что-то дрожало, как натянутая струна. И она никак не могла заставить эту струну замолчать.

Вечером, вернувшись в домой, она долго сидела на кухне с чашкой остывшего чая.

Тётя Рая уже спала, в её комнате горел ночник. Агата смотрела на отремонтированный потолок, на новый коврик, который они купили на прошлой неделе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она боялась выходить на улицу, ждала новых угроз, не знала, где взять деньги. А сегодня она вела переговоры от имени огромного холдинга, обедала с миллиардером и чувствовала себя почти счастливой.

— Дура, — прошептала она себе, сидя на кухне и глядя на отражение в тёмном стекле. — Влюбилась в босса. Классика жанра. Только в книжках это заканчивается хеппи-эндом, а в жизни — увольнением и разбитым сердцем. Александр Сергеевич таких влюбленных помощниц пачками выгонял.

Она допила холодный чай, поморщилась и уже собралась идти в свою комнату, когда телефон на столе завибрировал.

Поздно уже, кто бы это мог быть? Отец из клиники? Тётя Рая рядом, с ней всё в порядке...

Незнакомый номер.

Агата смотрела на экран и почему-то сразу поняла, кто это. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самую глубину.

Она нажала ответ.

— Доченька! — голос в трубке был сладким, как патока, приторным до тошноты. — Привет, родная! Это мама. Я так рада тебя слышать! Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась!

Агата замерла, прижимая телефон к уху. Мать. Та, которая сбежала шесть лет назад, даже не оглянувшись. Та, которая не звонила ни разу, не поздравляла с днём рождения, не интересовалась, жива ли её дочь вообще. Та, которая сказала на прощание: «…выживешь».

И вот теперь ее голос звучит набатом в телефоне. Сладкая, ласковая, заботливая.

— Мама? — выдохнула Агата, и в этом слове поместилось всё: и боль, и недоверие, и глупая, ничем не обоснованная надежда.

— Да, да, это я! — защебетала Елена. — Я слышала, ты теперь работаешь у самого Волина! Это же просто замечательно! Поздравляю тебя, доченька! Ты всегда была умницей, я в тебя верила, я знала, что ты всего добьёшься!

Агата молчала, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. Шесть лет тишины. И вдруг — звонок. Не случайно, ох не случайно. Убедилась в этом она спустя всего секунду.

— Слушай, у меня к тебе маленькая просьба, — продолжала мать, и в её голосе появились нотки, которые Агата помнила с детства — капризные, требовательные, не терпящие возражений. — Сущий пустяк. Ты же теперь вхожа к Александру, Сашеньке, всё знаешь про него... Не могла бы ты узнать, на каких мероприятиях он будет на этой неделе? Мне просто очень нужно возобновить старые знакомства, а он — человек влиятельный, мог бы помочь...

Агата закрыла глаза.

Перед внутренним взором пронеслись все эти годы. Пустой холодильник в съёмной квартире. Пьяный отец, валяющийся на полу. Коллекторы, угрожающие по телефону. Страх, одиночество, бесконечная усталость. И тишина. Гробовая тишина от той, кто должна была быть рядом. А сейчас ей подавай «Сашеньку»!

— Мама, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я не могу разглашать график босса. Это конфиденциальная информация.

— Да ладно тебе, — голос матери стал настойчивее, в нём слышались истеричные нотки, плавно перераставшие в ноты. — Это же для меня, для родной матери! Я бы на твоём месте...

— Ты не была на моём месте, — перебила Агата, и в голосе её вдруг зазвенела сталь. — Никогда. Ты ушла, когда мне было восемнадцать, и не интересовалась мной шесть лет. А теперь звонишь, потому что тебе что-то нужно от моего начальника. Извини, мама. Я не могу тебе помочь.

В трубке повисла тишина. Потом мать выдохнула — резко, зло:

— Ну знаешь...

— До свидания, мама.

Агата сбросила вызов и уставилась в темноту за окном.

Телефон снова завибрировал. Тот же номер.

Она выключила звук, положила аппарат экраном вниз и подошла к окну.

За стеклом падал снег — крупными хлопьями, красиво, как в кино. Где-то вдалеке сверкали огни ночного города. Скоро Новый год. Скоро всё изменится.

Или уже изменилось?

— Вот и всё, — прошептала Агата одними губами. — Здравствуй, прошлое.