Помощница по ошибке

Глава 3. Долги отца

POV Агата

Агата не спала всю ночь.

Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Телефон лежал перед ней экраном вниз — она боялась на него смотреть. Боялась, что придёт ещё одно сообщение. Ещё одно фото. Ещё одна угроза.

Тётя Рая сначала пыталась её успокоить, поила валерьянкой, уговаривала лечь спать. Потом просто сидела рядом, молчаливо вязала, и только спицы мерно постукивали в тишине. Агата была благодарна за это молчание. Слова всё равно не помогли бы.

В пять утра, когда за окном только начинало сереть, она встала.

— Ты куда? — встрепенулась Рая.

— К отцу, — Агата уже натягивала куртку. — Мне нужно его увидеть.

— Агата, может, не надо? — Рая отложила вязание. — Вдруг эти… ну, которые фото прислали, ещё там?

— Затем и еду, — Агата застегнула молнию. — Если он жив, я должна его увидеть. Если нет… — она осеклась, не в силах закончить мысль.

— Не каркай, — строго сказала Рая. — Дай я тебе денег на такси дам. Не в метро сейчас трястись.

— Тёть Рай, не надо…

— Молчи, — Рая уже рылась в кошельке, доставая смятые купюры. — На, возьми. И позвони, как доедешь. Сразу позвони, слышишь?

Агата взяла деньги, сунула в карман и вышла, даже не поблагодарив. Слова застряли где-то в горле.

Утро встретило её холодным моросящим дождём. Таксист всю дорогу пытался заговорить, но Агата сидела молча, вцепившись в телефон. Она прокручивала в голове варианты: что увидит, когда откроет дверь. Хуже, чем на фото, быть не могло. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле.

Отец купил квартиру в спальном районе на окраине — дешёвую однушку в панельной девятиэтажке, где пахло в подъезде кошками и сыростью. Лифт не работал уже полгода. Агата взбежала на пятый этаж, не чувствуя ног.

Дверь долго не открывали. Она уже достала ключи, которые носила с собой на всякий случай, когда за дверью послышалось шарканье.

Отец открыл не сразу — долго возился с замком, и когда дверь наконец распахнулась, Агата едва сдержала крик.

Он стоял перед ней — живой. Но выглядел хуже, чем на том страшном фото. Лицо превратилось в один сплошной синяк, губа рассечена, под левым глазом заплывший кровоподтёк. Отец опирался на стену, потому что стоять прямо не мог — правая нога подкашивалась.

— Дочка… — прохрипел он. — Зачем приехала? Я же просил…

— Молчи, — Агата шагнула внутрь, подхватила его под руку, повела в комнату. — Давай сядем. Где у тебя аптечка?

— Да какая аптечка… — отмахнулся он, но послушно опустился на продавленный диван.

Агата огляделась. Квартира была ужасна — дыра на дыре. Дешёвый ремонт ещё с девяностых, старая мебель, везде грязь и запустение. На полу окурки, пустые бутылки, на столе — остатки еды. Отец жил здесь последние два года после того, как продал большую квартиру в центре, чтобы расплатиться с основным долгом, и переехал сюда, потому что здесь было дешево или походило его "новому" образу жизни. Агата уже не помнила. За эти годы он сменил столько адресов, бегая от кредиторов, что она сбилась со счёту.

Она нашла аптечку в ванной — старую, запылившуюся, с просроченными лекарствами, но бинты и перекись там были. Вернулась в комнату, села рядом и начала обрабатывать раны.

— Больно? — спросила, смачивая ватку перекисью.

— Нет, — соврал он. — Я ничего не чувствую уже.

Агата промолчала. Она обрабатывала ссадины и думала о том, что когда-то этот человек возил её в Париж, покупал самые красивые платья и обещал, что она увидит весь мир. А теперь она заклеивает пластырем его разбитую бровь в вонючей квартире на окраине.

— Рассказывай, — сказала она, закончив. — Что случилось? Кто это был? Что они сказали?

Отец тяжело вздохнул, потёр здоровой рукой лицо.

— Пришли вчера вечером. Трое. Я дверь открыл, думал, ты приехала. А они… — он зажмурился, будто пытаясь прогнать воспоминание. — Сказали, что если к следующей пятнице не будет двух миллионов семисот, то меня убьют. А тебя… тебя найдут и заставят отрабатывать. Я им сказал, что ты тут ни при чём, что ты ничего не должна. А они смеялись. Сказали, что ты поручительница кредита. Помнишь, я просил твой паспорт? Сказал, для переоформления?

Агата похолодела. Помнила. Год назад отец просил паспорт, якобы чтобы переоформить документы на квартиру, сделать её собственницей. Она тогда не придала значения, дала. Доверилась.

— Ты… — голос её сорвался. — Ты оформил на меня поручительство? Пап, ты понимаешь, что это значит? Теперь они от меня точно не отстанут. Я тоже должна эти деньги.

— Прости, дочка, — он заплакал. Слёзы текли по разбитому лицу, смешивались с кровью на рассечённой губе. — Я не хотел. Я думал, что справлюсь. Думал, найду работу, отдам. А потом запил… и всё пошло по кругу. Я не хотел тебя втягивать.

Агата смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Одно дело выплачивать долги отца, когда кредиторы о тебе не знают, другое дело стать самому должником. Она злилась. Злилась так сильно, что хотелось кричать, бить посуду, рвать на себе волосы. Но вместо этого она обняла отца.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она, гладя его по грязным седым волосам. — Обязательно придумаем.

Они проговорили два часа. Отец рассказал, что остаток долга — те самые два миллиона семьсот — и что проценты растут каждый день. Что коллекторы звонят по двадцать раз на дню, приходят, угрожают. Что он уже не знает, куда бежать и что делать.

— Давай продадим эту квартиру, — предложила Агата.

Отец молча кивнул, утирая слезы грязным рукавом дырявого свитера.

Агата лихорадочно начала искать в телефоне объявления риэлторов. Надо было что-то делать. Действовать. Сидеть и ждать она не могла.

— Я позвоню, — сказала она. — Сейчас приеду на работу и начну звонить.

— Агата… ты прости меня. За всё прости.

Она обернулась в дверях.

— Ты главное живи, пап. Остальное решим.

В офис Агата прибежала за пять минут до начала рабочего дня, запыхавшаяся, злая и вымотанная. Никто не обратил внимания — в опен-спейсе каждый был занят своим делом, своими цифрами, своей серой жизнью.

Она села за стол, включила компьютер и уставилась в монитор. Цифры плыли перед глазами. Она не видела их. Перед глазами стояло разбитое лицо отца, грязь в его квартире, цифра 2 700 000, которая горела в мозгу как клеймо. Поэтому отложив работу, она начала обзванивать риэлторов.

Первый риэлтор — мужчина с бодрым голосом — рассмеялся ей в трубку: «Девушка, вы шутите? За две недели продать халупу на окраине окраины? Только если за полцены, и то вряд ли».

Второй был вежливее, но сказал то же самое: минимум месяц, максимум два, цена — около двух миллионов.

Третий вообще не взял трубку.

Четвёртая — женщина, судя по голосу, лет сорока — выслушала Агату внимательно, не перебивая.

— Я понимаю вашу ситуацию, — сказала она спокойно. — Давайте я приеду, посмотрю квартиру, оценю. Но сразу предупрежу: быстро не продать. Район плохой, дом старый, коммуникации изношенные. Если повезёт, найдёте покупателя за три-четыре недели. И то за два миллиона, не больше. За два семьсот — только если ждать полгода.

— А если срочно? — спросила Агата, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Срочно — полтора, — вздохнула женщина. — И то если очень повезёт. Можем попробовать, но я честно говорю: шансов мало.

Агата договорилась с ней на вечер. Женщина — её звали Марина Сергеевна — обещала приехать после семи, оценить квартиру и составить договор на услуги.

После разговора с риелтором Агата тут же написала сообщение отцу: «Вечером приедет риэлтор, посмотрит квартиру. Ты встретишь?» Телефон пиликнул входящим через пару минут, на экране высветилось лаконичное: «Встречу».

В обед пришло сообщение.

Незнакомый номер. Она уже знала, что там, но всё равно открыла.

«Не думай, что спрячешься, Вершинская. Мы знаем, где ты работаешь. Долг твой теперь, поняла? До пятницы. Не будет денег — будешь работать на нас. По-другому. Подумай».

Агата смотрела на экран, и руки у неё дрожали. Потом глубоко вздохнула, убрала телефон в ящик стола и продолжила вбивать цифры. Надо было работать. Надо было держаться. Надо было делать вид, что всё нормально.

В перерыве она пошла в столовую. В очереди стояла Ольга из финансового отдела — женщина лет пятидесяти, простая, беззлобная, всегда готовая поболтать.

— Слышала новость? — зашептала Ольга, едва Агата оказалась рядом. — Волин наш совсем озверел. Пятый месяц помощницу ищет, ни одна не подходит. Говорят, уже готов нанять хоть кого, лишь бы работала, а не строила глазки. А эти дуры всё бегут, думают, что смогут его охмурить. Ха! Да он же каменный. Ни одна не пробила ещё.

Агата слушала вполуха, кивала, делала вид, что ей интересно. На самом деле ей было всё равно. Какие-то помощницы, какой-то Волин, какие-то дуры, которые лезут к нему. Пусть лезут. Ей бы самой выжить.

— А вон, кстати, его зам идёт, — Ольга кивнула в сторону коридора. — Бедняга, теперь вместо помощника в приёмной сидит, пока конкурс идёт.

Агата мельком глянула в ту сторону. Высокий мужчина в дорогом костюме разговаривал с кем-то по телефону, жестикулировал, выглядел уставшим и злым. Она отвернулась. Не её жизнь. Её жизнь — это цифры, таблицы и долг в два миллиона семьсот.

Весь день тянулся бесконечно. Агата механически вбивала данные, а в голове крутились варианты. Продажа квартиры — два миллиона, если повезёт. Где взять ещё семьсот тысяч? В долг? У кого? У тёти Раи? У неё самой копейки. У Кати? Та вроде при деньгах, но даст ли? И сколько?

Она уже прикидывала, кого можно обзвонить, когда замигал телефон. Новое сообщение. Она открыла — и сердце ушло в пятки.

Фото отца. Снова избитого. В его же квартире. И текст: «Торопись, Вершинская. Время идёт».

Агата зажмурилась, убрала телефон. Работать. Надо работать. Она не могла сейчас сорваться, не могла убежать. Надо дождаться вечера, встретиться с риэлтором, хоть что-то решить.

Она просидела до конца дня как на иголках. Пальцы дрожали, цифры путались, пришлось переделывать три таблицы. Но никто не заметил. В опен-спейсе все были заняты собой.

В шесть вечера она выскочила из офиса, на ходу набирая сообщение Марине Сергеевне: «Я освободилась, выезжаю. Буду через час». И побежала к выходу.

На улице моросил дождь. Агата вышла из стеклянных дверей офисного центра, достала зонт, шагнула в сторону метро — и замерла.

Перед ней стоял мужчина. Огромный, под два метра ростом, в чёрной куртке, с холодными глазами и неприятной ухмылкой. Он перегородил дорогу, не давая пройти.

— Вершинская? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Я, — Агата сжала зонт как оружие. — Что вам нужно?

— Ты знаешь что, — он шагнул ближе, схватил её за локоть. Пальцы сжались больно, до синяков. — Мы тебе писали. До пятницы срок. А ты по офисам сидишь. Нехорошо. Деньги где?

— Я ищу, — Агата попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Отпустите, мне больно.

— Больно будет потом, — он наклонился к самому уху, обдавая сигаретным запахом. — Слушай сюда, красавица. Если к следующей пятнице не будет денег, мы тебя найдём. И тогда будешь отрабатывать не только за папашу, но и за проценты. А ты девка видная, хоть и прячешься за очками. Клиенты найдутся. Поняла?

Агата смотрела на него и чувствовала, как страх сковывает горло. Она не могла кричать, не могла позвать на помощь. Рядом были люди, но никто не обращал внимания — ну стоит мужик, держит девушку за локоть, мало ли, свои разборки.

И вдруг она краем глаза увидела чёрный автомобиль, выезжающий с подземной парковки. Медленно, плавно, как хищник. Автомобиль остановился у выезда, и из опустившегося стекла она увидела профиль мужчины выдыхающего сигаретный дым. Тот самый Волин — она узнала его по фотографиям в деловых журналах, которые иногда листала в столовой. Он говорил по телефону, даже не глядя в её сторону. Говорил спокойно, размеренно, явно решая какие-то вопросы. Его лицо было холодным, бесстрастным.

Мужчина, державший Агату, тоже заметил машину. На секунду ослабил хватку. Агата рванулась, но он снова сжал локоть.

— Стоять, — прошипел он. — Не дёргайся.

Волин даже не повернул головы. Он закончил разговор, убрал телефон, выбросил остатки сигареты, стекло поползло вверх, и машина медленно уехала в сторону проспекта.

Агата смотрела ей вслед и чувствовала, как последняя надежда на помощь уходит вместе с красными габаритными огнями.

— Не надейся, — хохотнул мордоворот. — Такие, как он, на таких, как ты, даже не смотрят. Ты для него — пустое место. А для нас — нет. Так что думай, Вершинская. Пятница близко.

Он отпустил её локоть, толкнул так, что она чуть не упала, и растворился в толпе.

Агата стояла под дождём, растирая ушибленную руку, и смотрела на пустую дорогу.

Два миллиона семьсот тысяч. До пятницы.

И ни одной живой души, которая могла бы помочь.