Последний день года

Глава 20

— Как это — там никого нет? — возмущенно переспросила Дарья, недоверчиво глядя на Морозова. — Почему же свет горит?

— Да кто знает? — Он пожал плечами. — Может, хозяева просто забыли выключить его, когда уезжали. Может, были вынуждены по какой-то причине бросить здесь машину и оставили свет специально, чтобы казалось, будто в доме кто-то есть, и машину никто не трогал. Не знаю. Это неважно. Важно, что там никого нет.

— То есть там не прячутся бандиты, якобы преследовавшие тебя? — уточнила Вероника.

Морозов мотнул головой и добавил:

— А еще там явно не прячется чей-нибудь сообщник.

— Но что тогда случилось с Пашей? — нахмурилась Дарья. — Где он?

— Не знаю, — повторил Морозов, лихорадочно пытаясь привести в порядок мысли и выстроить приоритетную версию исходя из имеющихся фактов. Однако мозг почему-то отказывался работать. — По какой-то причине он туда не дошел. Как и Олеся…

— А кто же тогда стрелял в Григория? — снова задалась вопросом Дарья.

На этот раз вместо ответа Морозов поднял указательный палец, призывая всех к тишине. Втроем они замолчали и замерли, прислушиваясь к звукам, которые внезапно появились где-то за стенкой. Многочисленные голоса, мужские и женские, смех. Словно в дом вдруг ввалилась целая компания.

Однако слышны были только голоса, но не шаги или хлопки дверей.

— Телевизор, — первой догадалась Вероника. — В хозяйской спальне работает телевизор.

— Кто его включил? — Дарья испуганно посмотрела на Морозова. — Олеся?

— Возможно, — кивнул он и направился к двери. — Я проверю.

— Нет, стой! — чуть ли не хором окликнули его женщины.

— Разумно ли выходить отсюда? — добавила Дарья.

— Вдруг это не Олеся? — усомнилась Вероника.

— Я рискну. А вы сразу придвиньте комод обратно к двери, когда я выйду.

Морозов отодвинул комод ровно настолько, чтобы суметь приоткрыть дверь и протиснуться в образовавшуюся щель, вышел в холл. Дверь в хозяйскую спальню была распахнута, и звуки телевизора действительно доносились оттуда.

Помня о том, что это может быть ловушкой, Морозов осторожно двинулся вперед. Не услышав за собой хлопка двери и щелчка замка, обернулся и обнаружил, что Дарья и Вероника следуют за ним на небольшом расстоянии. Забыв о взаимных претензиях и недоверии, они жались друг к другу. Он махнул на них рукой, мол, идите назад, но это не помогло.

— Нет, вы посмотрите, какая наглость! — насмешливо произнес мужской голос из динамиков телевизора.

Морозов пока не видел экрана, но ему показалось, что говоривший еще очень молод. Смешки на фоне тоже явно издавала разнополая компания молодых людей.

— Ты чего-то попутал, пацан, — продолжал голос все тем же издевательским тоном. — У нас тут не детский сад. Посмотри на себя! Ты ж еще из-под мамкиной юбки не вылез!

Морозов миновал маленький предбанник, служивший гардеробной, и заглянул в комнату. Свет не горел, но огромный телевизор на противоположной стене действительно работал, освещая помещение, и демонстрировал какую-то явно любительскую запись, сделанную на телефон. В центре кадра находился светловолосый паренек, которого Морозов моментально узнал: за те месяцы, что Олеся терроризировала их, требуя справедливости, он хорошо запомнил ее погибшего сына Кирилла.

Парня, который с наглым и несколько угрожающим видом ходил вокруг него, вызывая улыбки на лицах свидетелей, время от времени попадающих в кадр, он тоже сразу узнал, хотя видел его фото всего однажды — на экране смартфона Вероники. Вот только там Глеб улыбался, как пай-мальчик, а сейчас на его лице, поразительно похожем на лицо его отца, кривилась презрительная усмешка, и весь его вид излучал ту же надменность, которую почти постоянно демонстрировал и Марк в то короткое время, что они были знакомы.

— Я уже не маленький! — с вызовом возразил Кирилл. — Мне шестнадцать! Я почти одного с вами возраста! И я хочу тусоваться с вами!

По сути он, наверное, был прав. Если присутствовавшая в кадре молодежь — это та самая компания старших детей, о которой речь шла накануне, то им от восемнадцати до двадцати лет. Самым взрослым выглядел крепкий парень в кожаной куртке, с меланхоличным видом восседавший на какой-то кирпичной куче. Он больше смотрел в собственный смартфон, чем на происходящее, но все же наблюдал за этим с улыбкой.

Однако Кирилл, хоть и был лишь на три года младше Глеба, на его фоне действительно казался почти ребенком. Невысокий, щуплый, с совсем еще детским лицом и наивным взглядом. Дети взрослеют по-разному, а мальчики чаще всего — скачкообразно. Это Морозов хорошо помнил по собственному сыну, который буквально в одно лето накануне выпускного класса из такого же невысокого щуплого парнишки внезапно превратился в крупного лося на полголовы выше самого Морозова.

К тому же Кирилл был еще школьником, тогда как остальные, насколько Морозов понимал, учились уже в институтах. И это делало возрастную пропасть между ними почти непреодолимой.

— Не, Димон, ты только его послушай, — Глеб выразительно посмотрел в камеру, указывая на Кирилла. А потом тоненьким, нарочито детским голоском передразнил: — Я уже не маленький! Мне фыфнадцать!

Компания вновь рассмеялась, а тот, кто снимал, загоготал громче всех. Вероятно, это и был Димон. То есть, скорее всего, Дмитрий Столяров.

— Господи, какая кринжатина, — томно протянула одна из девушек.

Кирилл посмотрел на нее, и по его взгляду Морозов как-то сразу понял, что она — главная причина столь отчаянного желания парня войти во взрослый круг. Снимавший видео Димон, кажется, тоже это понял или просто заранее знал: тихо хихикая, он сместил камеру в направлении взгляда Кирилла, чтобы в кадр попала та самая девушка.

Она была действительно красива и чем-то напомнила Морозову Дарью. И словно в подтверждение этой его догадки позади него сама Дарья тихо выдохнула:

— Марта…

Морозов обернулся и обнаружил, что женщины так и последовали за ним в хозяйскую спальню.

Оторвавшись от созерцания экрана, он заодно заметил наконец и Олесю, сидящую на краю кровати и неотрывно смотрящую в телевизор. Она все еще была обута в зимние ботинки и носила на плечах куртку, словно даже не замечала.

— Чего ты с нами делать-то будешь, а? — спросил тем временем Глеб, толкнув Кирилла. Тот пошатнулся, но устоял. Глеб сделал несколько шагов, продолжая кружить вокруг своей жертвы, и толкнул его еще раз. — Ты ж не вейпишь, не пьешь, мамочке по сто раз на дню отзваниваешься…

Снимавший сцену Дмитрий тоже то и дело смещался, снимая под разными ракурсами, и Морозов вдруг понял, что дело происходит на том самом недострое. Сырой холодной весной, когда Кирилл Никитин погиб.

— Я могу все это делать не хуже вас! — заявил пока еще живой парень, снова косясь на Марту.

Та, в свою очередь, явно строила глазки парню постарше, возможно, сыну Демина. Еще одна девушка, время от времени попадавшая в кадр, вероятно, была его же дочерью.

— Вот как? — Глеб мерзко усмехнулся. — Димон, дай-ка мне банку.

Изображение дрогнуло, накренилось, а потом снова выровнялось, когда Дмитрий протянул Глебу извлеченную откуда-то банку пива. Глеб вскрыл ее, сделал жадный глоток и протянул Кириллу. Тот с несколько обескураженным видом отшатнулся, словно ему протянули змею. Похоже, мальчик еще пива не пил.

— Ну что, взрослый ты наш, нос воротишь? — хмыкнул Глеб. — То-то же… Вали-ка ты!

Он уже отнял руку и собирался сделать еще глоток, но Кирилл вдруг шагнул к нему и отнял банку. Со стороны наблюдателей послышались одобрительные возгласы. Глядя на банку так, словно перед ним пропасть, в которую нужно шагнуть, Кирилл осторожно поднес ее к губам и слегка наклонил. Однако прежде, чем он смог сделать хотя бы глоток, Глеб схватил банку за донышко и резко накренил. Напиток пролился на одежду Кирилла, так и не попав ему в рот. Компания засмеялась.

— Ссыкло ты мелкое! — радостно объявил Глеб, швыряя банку в сторону. — Домой иди!

— Я не ссыкло! — яростно отозвался на это Кирилл, сжимая кулаки. — Я ничего не боюсь!

И он толкнул Глеба. Да так, что тот, не ожидавший подобного, едва не упал. Устоять ему удалось, только нелепо взмахнув руками, что вызвало новые смешки, но теперь их объектом стал уже Глеб. И того это вывело из себя.

— Ах ты засранец мелкий… — процедил он. — Не боишься, говоришь, ничего? Докажи!

— Легко!

Глеб поднял руку и ткнул пальцем во что-то, находившееся много выше. Дмитрий поднял камеру, чтобы найти это.

— Видишь ту балку?

Камера остановилась на длинном перекрытии, висящем в воздухе двумя этажами выше. Оно было достаточно широким, чтобы по нему можно было пройти, но при том и довольно узким, чтобы запросто упасть, если потеряешь равновесие или оступишься.

— Пройди по ней. И тогда станешь одним из нас.

Кирилл опасливо посмотрел наверх, а Морозов почувствовал легкую тошноту. Он знал, что произойдет дальше, поскольку в рамках доследственной проверки было установлено, что парень упал именно с той балки. И все же часть него иррационально надеялась, что парень откажется.

— Или ты боишься? — подтолкнул его Глеб.

Остальные больше не смеялись. Они притихли, теперь наблюдая за происходящим молча. И ни одна сволочь не сказала: «Хватит, отстань от него!» Все они спасовали перед Глебом, как их родители пасовали перед Марком. Даже парень постарше.

Лишь когда Кирилл повторил, что он ничего не боится, и решительно кинулся к лестнице без перил, ведущей на верхние этажи, та девушка, что, предположительно, была дочерью Демина, неуверенно произнесла:

— По-моему, это уже слишком. Это же опасно…

— Мальчик же хочет доказать, что он взрослый и ничего не боится, — парировал Глеб.

Дальше все произошло до мерзкого предсказуемо. Кириллу удалось преодолеть примерно половину пути, прежде чем его нога то ли как-то неудачно опустилась на балку, то ли на чем-то поскользнулась. Может быть, у него закружилась голова или что-то в таком роде. Он потерял равновесие, попытался поймать его, хватаясь руками за воздух, но ему этого не удалось. Отчаянно вскрикнув, он сорвался и всего секунду спустя с отвратительным хрустом ударился о твердую поверхность бетонной плиты.

Охнула Дарья за спиной Морозова, вскрикнули, запричитали и засуетились бестолковые дети, возомнившие себя взрослыми. И даже Глеб, секунду назад такой самоуверенный и самодовольный, побледнел. Кто-то крикнул, что надо вызвать скорую, но он тут же отверг это предложение:

— Ему уже никто не поможет, а нас возьмут за жопу, если узнают, что мы здесь были! Так что нас здесь не было, все поняли? Да прекрати ты снимать!

Эта фраза и искаженное гневом лицо Глеба были последним, что попало на видео. Вероятно, то самое, которое, по мнению Марка, ничего не доказывало.

Когда воспроизведение завершилось, Олеся встала с кровати и сделала шаг к телевизору, как будто хотела его выключить, но потом передумала, решив оставить единственный источник света. А Морозов заметил, что в правой руке она сжимает рукоять револьвера. И где только взяла?

Ему вдруг вспомнилось, как отчаянно Олеся сжимала собственную сумку, когда ехала в его машине, как не давала кому-либо притронуться к ней. Боялась, что оружие найдут? Скорее всего. Да и брошенная ею тогда фраза теперь тоже обрела смысл. «Возможно, так даже лучше». Его не должно было здесь быть, но, похоже, все это время он не был в такой уж безопасности, как считал, полагая, что происходящее касается только компании, в которой он случайно оказался.

— Кирилл был хорошим мальчиком, — бесцветным голосом произнесла Олеся. — Добрым, заботливым, послушным, отзывчивым… Вся его проблема, как это часто бывает, была в том, что он влюбился не в ту девочку. И что только мужчины в них находят? Что мать, что дочь… Ладно бы ему понравилась младшая, Аля… Они хотя бы по возрасту друг другу подходили, но нет! Ему мозги затуманила старшая…

Морозов попытался жестом показать Дарье и Веронике, чтобы они уходили, но обе женщины были еще под впечатлением от увиденного и не смотрели на него. Их взгляды были устремлены на общую подругу, продолжавшую смотреть в пустой экран телевизора.

— Олеся, — осторожно позвал ее Морозов, делая неторопливый шаг к ней, — я понимаю, что вы сейчас чувствуете…

— Неужели? — перебила она, повернув к нему голову. — Думаете, если у вас умерла жена, то вы знаете, что чувствует женщина, похоронившая единственного сына?

Он стушевался. Конечно, он мало что знал о ее чувствах. Они оба пережили утрату, но это были разные утраты.

— Но если вы действительно хоть что-то в состоянии понять, — продолжила Олеся, поворачиваясь к нему уже всем корпусом, — то вы должны признать, что все они заслужили то, что с ними случилось.

Морозов торопливо сделал вперед еще один шаг, чтобы, глядя на него, Олеся не поворачивалась к Веронике и Дарье. Они не должны были оказаться на линии огня.

— Кого вы имеете в виду, Олеся?

Он прекрасно понимал, о ком идет речь, просто пытался ее заболтать. Выиграть время, приближаясь к ней очень медленно, очень плавно. Ему нужно было забрать у нее пистолет.

— Валеру. Марка. Женю. Гришу, — предсказуемо перечислила Олеся. — Они заслужили то, что с ними случилось, потому что виноваты в том, что произошло с Кирюшей… Они вырастили уродов. Монстров, которым плевать на человеческую жизнь. Их детки просто сбежали оттуда. Сбежали и молчали, врали мне в глаза, что не видели его, когда я искала сына. Он больше суток пролежал на той стройке, под дождем… Из-за них.

— Олеся…

Морозов попытался приблизиться еще, но она вскинула руку, целясь в него.

— Ни шагу больше!

Он тут же замер, поднял руки, демонстрируя ей раскрытые ладони. Жест капитуляции и в то же время — просьба остановиться.

— А Павел? — спросил Морозов, пытаясь переключить ее внимание. — В чем был виноват Павел?

— Паша… — она грустно усмехнулась. — Я любила его. Когда-то любила очень сильно. А потом узнала, что он изменил мне с Дашкой. Я замуж за него собиралась, хотела сказать ему, что беременна, а он оказался с ней в тот момент. Он предал меня, исчез… И хорошо, что за мной ухаживал тогда еще и Никитин. Он пришел ко мне в тот же вечер, и я не стала его прогонять. А он утром сразу сделал мне предложение. И ни разу не спросил, чей ребенок у меня родился. Я была уверена, что он и так все понимает. Как верила в то, что Пашка сам соблазнил Дашу, а она просто не смогла ему отказать, хоть и была уже замужем. Я даже жалела ее, полагая, что он обманул ее так же, как и меня.

Продолжая целиться в Морозова, Олеся повернула голову и посмотрела на Дарью. Улыбка, появившаяся на ее лице, выглядела жутко.

— Потом я так же наивно поверила, что Никитин как-то сам узнал о том, что Кирилл не его сын. Нет, в глубине души я понимала, что это Дашка ему все рассказала и в постель свою уложила, но я не хотела в это верить. Не хотела терять подругу. Подругу, которой у меня никогда на самом деле и не было. Ты просто самоутверждалась за мой счет, бессердечная ты похотливая сучка! Как Марк самоутверждался за счет Ники. Я была такой же тупой овцой, как и она. Только когда Кирилл погиб, у меня словно бы глаза открылись… Я увидела этот мир таким, какой он есть. И свою жизнь во всей ее мерзкой бессмысленности.

— Олеся, вы правы, — Морозов попытался отвлечь ее внимание на себя, и ему это удалось: она удивленно посмотрела на него. Он продолжил: — Да, они заслужили то, что с ними случилось. Но хватит смертей. Пожалуйста, отдайте мне пистолет.

Она с трудом сглотнула. Глаза ее слезились, рука заметно дрожала, но с такого расстояния, если он ринется на нее, выстрелить Олеся все равно успеет. И все равно в него попадет. А после уже ничто не помешает ей закончить начатое: даже если револьвер шестизарядный, пара пуль на Дарью и Веронику останется.

Все застыли, каждый на своем месте. Морозов смотрел в глаза Олесе, Олеся — ему, Вероника и Дарья боялись пошевелиться.

Каким-то невероятным образом Морозов успел заметить, когда Олеся приняла решение. Что-то неуловимо изменилось в ее взгляде до того, как шевельнулась ее рука. Морозов рванул вперед в то же мгновение, когда движение начала она.

А потом громыхнул выстрел.