Последний день года

Глава 5

Сон слетел окончательно, Морозов напряженно прислушался, но звуки шагов уже стихли. Однако ощущение того, что наверху кто-то есть, не отпустило.

Он осторожно потянулся к тумбочке, на которой оставил смартфон, стараясь не разбудить Дарью: та безмятежно сопела рядом, а ее рука лежала поперек его груди.

На экране высветилось время: 3:21. Интересно, кому и что понадобилось в мансарде посреди ночи? Как вообще туда попадают? Морозов только сейчас понял, что лестница, по которой они поднимались на второй этаж, там и заканчивалась, значит, на самый верх вела отдельная. Где же она находится?

Любопытство и не унимавшаяся тревога требовали немедленно разобраться в происходящем, все выяснить. Морозов осторожно снял с себя руку Дарьи. Та нахмурилась во сне и заворочалась, но лишь перевернулась на другой бок, так и не проснувшись. Тогда он выбрался из-под одеяла и нашел оставленные на кресле джинсы: разгуливать по чужому дому в одних трусах, пытаясь выяснить природу подозрительных звуков, казалось ему не лучшей идеей.

Смартфон он взял с собой, предполагая, что в какой-то момент ему может понадобиться фонарик, но в холле за дверью оказалось достаточно светло: на ночь остались гореть бра на стенах. Морозов сам же и не стал их выключать, полагая, что кому-нибудь еще, например, проснувшемуся Григорию, может понадобиться свет, чтобы найти дорогу в санузел и не ошибиться по пути дверью. То ли после него в холл никто не выходил, то ли оставил свет, руководствуясь той же логикой.

В основном все двери на этаже были закрыты, лишь одна распахнута настежь — в спальню Злотников, а, насколько Морозов помнил, они ее закрывали. И поскольку санузел у них свой, даже если бы кто-то посреди ночи захотел в туалет, открывать дверь комнаты ему не пришлось бы. Значит, вполне возможно, что кто-то из них как раз и бродит по мансарде? Но зачем?

Впрочем, нельзя было исключать и того, что тот же Марк, как и он сам, сперва проснулся от шума наверху, а потом пошел посмотреть, в чем дело. Спальня Злотников больше попадала под уменьшенный мансардный этаж, поэтому шум у них наверняка стал слышен раньше.

Где же чертова лестница, которая ведет наверх?

Та нашлась за санузлом в небольшом закутке. Прямая и довольно крутая, она упиралась не в дверь, а в люк в потолке, который сейчас был закрыт крышкой. Морозов уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, собираясь вскарабкаться наверх, когда снова услышал шум. На этот раз это были не шаги, а какой-то шорох, за которым последовали вздох и стон.

Морозов замер, а через пару мгновений, когда охи, вздохи и стоны стали более ритмичными, и вовсе смущенно отступил на несколько шагов. По всей видимости, наверху происходило романтическое свидание. Вероятно, не ему одному пришло в голову, что межкомнатная звукоизоляция здесь недостаточно хороша для этого. Что ж, это можно считать достаточно уважительной причиной покинуть ночью свою привилегированную спальню.

Морозов торопливо отошел еще на несколько шагов и уже собирался вернуться к себе, когда сухость во рту и горле напомнила о себе. Раз уж встал, можно спуститься в кухню и попить.

Смартфон он за ненадобностью сунул в задний карман: даже со второго этажа было видно, что на первом освещения хватает. Свет точно горел в гардеробной, откуда лился в просторный холл, и где-то еще. При ближайшем рассмотрении оказалось, что нижнее освещение включено в комнате, где ночевала Олеся: там дверь была с полупрозрачной вставкой, пропускавшей тусклое свечение. Морозов задался вопросом, спит ли эта женщина при свете или же ей просто не спится. Конечно, заглядывать к ней, чтобы узнать это, он не стал.

Как выяснилось чуть позже, свет, причем верхний, горел и в кухне, над кухонным островом, что частично освещало и гостиную. А заодно превращало задний двор, куда выходили несколько окон и дверь, ведущая на веранду, в непроглядную тьму: там уличного освещения не было, за забором возвышалась плотная стена древних сосен, а свет уличного фонаря с другой стороны дома сюда не долетал, поэтому любое освещение внутри дома затемняло окна.

Нырнув в арку между гостиной и той частью кухни, что служила столовой, Морозов невольно вздрогнул и от неожиданности даже брякнул:

— О, вы здесь!

Осознав, как это могло прозвучать, он откашлялся и поправил сам себя:

— В смысле, я не думал, что здесь кто-то есть.

Вероника, как раз заливавшая кипятком чайный пакетик в кружке, только грустно улыбнулась в ответ. Кажется, ему не удалось обмануть ее, и она поняла, что он полагал, будто она на мансардном этаже с мужем. Однако ответила Вероника на его последнюю реплику, принимая правила игры:

— Мне не спалось, решила выпить чаю. Присоединитесь? Могу сделать и вам тоже: я нашла весьма разнообразную коллекцию пакетиков. Вы какой предпочитаете в четвертом часу утра?

— Я лучше просто воды попью, — отмахнулся Морозов, заставляя себя отмереть и подойти к кухонным шкафчикам, чтобы достать себе стакан или чашку.

Вероника только пожала плечами, поставила чайник на место, пару раз макнула чайный пакетик в кипяток и выкинула его. Взяв кружку, она обогнула остров и села на один из табуретов, стоявших вдоль его внешней части.

Чувствуя странную нервозность и неловкость, Морозов не без труда нашел себе чашку и наполнил ее водой из-под маленького крана, подключенного к фильтру. Сделал несколько жадных глотков, поглядывая на Веронику. Она была закутана в теплый халат, надетый, по всей видимости, поверх ночной рубашки. Выглядела немного уставшей и самую малость грустной, но при этом довольно спокойной. Не казалось, что она готова заплакать. Или злится. Или хотя бы ревнует.

Может быть, он ошибся и на мансардном этаже Столяровы? Григорий вполне мог протрезветь так же внезапно, как и опьянел. Возможно, он проснулся и его потянуло на… романтику. В конце концов, Морозов видел только распахнутую дверь спальни Злотников, а остальное додумал, ведь пустую постель он не видел. Дверь могла открыть и Вероника, которой действительно просто не спится. Например, из-за тревоги за отправленную в новогодний лагерь дочь. А Столяровы, отправляясь наверх, дверь свою могли и закрыть.

«А ты свой режим следователя отключаешь когда-нибудь?» — прозвучал у него в голове насмешливый вопрос Дарьи, и Морозов невольно улыбнулся. А потом покосился на Веронику: та склонилась над смартфоном, что-то читала.

— Вам удалось связаться с дочерью? — поинтересовался Морозов, чем удивил сам себя.

Ему-то какое дело? Он даже не знает ее дочь и толком не знаком с самой Вероникой. Но что-то заставляло его искать повод задержаться на кухне и снова услышать ее голос.

Она оторвалась от созерцания экрана и посмотрела на него. Большие серо-голубые глаза казались удивленными и смотрели слегка недоверчиво, словно Вероника искала в его словах подвох. А у него в груди вдруг что-то екнуло. Кажется, то самое сердце, которое уже не могло ни замирать, ни биться, как в двадцать лет.

Или все же могло? Если да, то оно крайне неудачно выбрало причину для волнения: вот только увлечься сейчас замужней подругой своей спутницы ему и не хватало для полного счастья!

— Она написала, что у нее все в порядке, — наконец сообщила Вероника. — Правда, к тому моменту, когда я смогла это прочитать, она уже с полчаса была не в сети.

Морозов кивнул, словно очень надеялся это услышать, и налил себе еще воды, хотя первой чашки вполне хватило, чтобы утолить жажду. Но ему все еще не хотелось уходить отсюда.

— Вы тоже считаете, что я чрезмерно опекаю дочь?

Он пожал плечами, подходя ближе к кухонному острову, но оставаясь с его противоположной стороны. Поставил чашку, уперся руками в столешницу, глядя на Веронику.

— Я не знаю. В том смысле, что у меня никогда не было дочери, только сын. И за него я никогда сильно не переживал, поскольку он с детства умел постоять за себя, но при этом почти всегда со всеми ладил. Да и мальчикам проще, а девочки… это совсем другое. К тому же я совсем не знаю вашу дочь, сколько ей лет…

— Ей четырнадцать, — торопливо сообщила она, словно почувствовала, что в его лице может обрести понимающего собеседника. — Вика очень закрытая, домашняя девочка. Тяжело сходится с людьми, зато может часами сидеть с музыкой в наушниках и что-нибудь рисовать. Она не хотела ехать в этот лагерь, Марк настоял. Все потому, что Валера предложил такой формат вечеринки — без детей. Его-то уже выросли. И в любом случае после того, как он ушел от их матери, они бы не стали отмечать с ним.

Она замолчала, задумчиво глядя на смартфон. Морозов видел, что включился экран блокировки, на который было установлено фото, но со своего места разглядеть его в подробностях не мог.

— В прошлом году было легче, — вздохнула Вероника. — Старшие, конечно, отмечали своей компанией, но с нами были Викуля, Дарьина Аля и Олесин Кирилл… В этом году Аля с отцом, а Кирилл…

Она запнулась и немного испуганно посмотрела на него, как будто запереживала, что сболтнула лишнего. Морозов поспешил ее успокоить:

— Я знаю, что с ним случилось. Ужасная трагедия…

Вероника кивнула. А потом вдруг протянула ему смартфон, демонстрируя фото, на котором парень лет двадцати обнимал девочку помладше. Оба улыбались, но даже при такой позе и кажущейся веселости между ними чувствовалась отстраненность. Из-за возраста? Или причина в другом?

— Это Глеб, да? — уточнил Морозов, разглядывая фото. Вероника кивнула. — Он сын от первого брака Марка?

Ее брови удивленно взметнулись вверх.

— Нет, он мой сын! Неужели настолько не похож?

Морозов смутился, возвращая ей смартфон, и попытался перевести свою оплошность в комплимент:

— Просто вы не похожи на мать двадцатилетнего парня.

Она улыбнулась, на щеках даже зажегся румянец смущения.

— Ему девятнадцать, — уточнила Вероника, словно это в корне меняло дело. — А замуж я вышла рано, в двадцать лет, и сразу забеременела. Даже не доучилась…

Она подавила вздох как человек, привыкший скрывать свои сожаления и разочарования.

— Просто Даша еще назвала его старшим сыном Марка, — добавил Морозов, чувствуя не совсем уместное любопытство. Все-таки следователь действительно всегда остается следователем. — Вот я и подумал, что он только его сын.

Между бровей Вероники пролегла то ли тревожная, то ли печальная складка, и она очень тихо заметила:

— В каком-то смысле так и есть. Я хочу сказать… Контакт с сыном у меня был, только когда он был совсем маленьким. А теперь… Он стал копией Марка. Не столько внешне, сколько по характеру, поведению.

Развивать тему она не стала, но Морозов и так все понял. Насмотрелся достаточно за один этот вечер. Марк жену ни в грош не ставил, считал уместным при всех критиковать ее внешний вид и поведение. Если он вел себя так при общих друзьях, то наверняка не сдерживал себя и при детях. И мальчик, вероятно, уже научился вести себя с матерью так же.

— Зато Викуля во всех смыслах мамина дочка, — добавила Вероника чуть громче, несколько натянуто улыбаясь. — Вот только надеюсь, что она будет умнее и не станет повторять моих ошибок.

— Ошибок?

Она снова посмотрела ему прямо в глаза. Так честно и так открыто, что в груди еще раз забыто екнуло.

— Я рано вышла замуж, бросила учебу, так никем и не стала. Быть женой и матерью — единственное, что я умею. Вы не хуже меня знаете, что мужчины таких женщин не ценят и не уважают.

— Зависит от мужчины, — не сдержавшись, возразил Морозов.

— Может быть, — не стала спорить она. — Как бы там ни было, а я свой выбор когда-то сделала и в итоге имею то, что имею. То, что заслуживаю. А Вика достойна большего.

Морозов почувствовал себя странно. То, с какой легкостью и обреченностью Вероника говорила об этом, заставляло его испытывать что-то вроде стыда. Наверное, это и был тот самый «испанский стыд», который время от времени поминал Витька: когда тебе становится неловко за поведение другого человека.

— Вы тоже этого достойны…

Она успела лишь снисходительно улыбнуться в ответ. Мол, что еще тебе остается сказать в подобной ситуации? Но развить тему никто из них не успел: в дальней части дома послышался какой-то шум и приглушенные голоса, заставившие их обоих нахмуриться и прислушаться.

— Это еще что? — пробормотал Морозов, огибая остров и направляясь в сторону гостиной.

Вероника соскользнула со стула и последовала за ним, на ходу плотнее закутываясь в халат и крепче завязывая его пояс.

Голоса — теперь из звуков остались только они — доносились со стороны главного холла и, как оказалось, принадлежали Олесе и какому-то мужчине. Морозов сперва подумал, что это Валерий Демин наконец сподобился вернуться, но потом услышал довольно четкую фразу Олеси: «Какого черта ты сюда приперся? О чем ты вообще думал?» Это определенно не могло быть сказано в адрес хозяина дома.

— Сама знаешь! — несколько раздраженно отозвался мужчина, и идущая следом за Морозовым Вероника удивленно охнула.

Кажется, она узнала позднего гостя по голосу. А сам гость вдруг замолчал, вероятно, услышал ее возглас.

Морозов потянулся к оказавшемуся поблизости выключателю, зажигая верхний свет, и вопросительно посмотрел на застывшую на пороге гардеробной парочку. Олеся выглядела так, словно и не ложилась еще. Мужчина рядом с ней — как человек, с трудом прорвавшийся сквозь мороз и снежные завалы: лицо его раскраснелось, слегка оттопыренные уши и вовсе алели, темные волосы с проседью выглядели влажными и топорщились в разные стороны, как будто их взъерошили после того, как стянули с головы надоевшую шапку. Штанины джинсов заметно промокли внизу, с них еще не до конца облетел налипший на ткань снег.

Сам незнакомец был довольно высок ростом, даже чуть выше самого Морозова, и широк в плечах. Он казался весьма массивным, но не толстым. Скорее, крепким.

— Павел? — В тоне Вероники проскользнули вопросительные нотки, словно она не верила собственным глазам. — Ты здесь откуда? Я думала, тебя не будет…

И она отчего-то неловко покосилась на Морозова. Этого оказалось достаточно, чтобы тот все понял. Павел… Надо думать, Павел Гордеев, бывший муж Дарьи. Да уж, неожиданно. И действительно самую малость неловко.

— Меня Валера пригласил, — ответил Павел Веронике, но смотрел при этом только на Морозова, внимательно изучая его с головы до пят. — Вот я и приехал. Задержался чуток. Погодка — полный атас, еле добрался…

— Валера не мог тебя пригласить, — возразила Олеся, сверля его недовольным взглядом.

Недовольным и отчасти агрессивным. Даже на Морозова она смотрела не так, когда обнаружила, что он тоже едет на вечеринку.

— Почему это? Он ведь и мой друг тоже!

— Но он всегда приглашает продуманно, — согласилась с Олесей Вероника. — Чтобы всем было удобно.

— А на тебя уже не осталось спальни, — добавила Олеся. — Я заняла единственную одноместную.

— Ну и что? — фыркнул Павел. — В кабинете есть кушетка. Валера предупредил, что это будет единственное свободное место. Я сказал, что оно меня устроит.

Олеся все равно выглядела сердитой, но, очевидно, не найдя других возражений, развернулась и молча скрылась за дверью своей комнаты.

Морозов проводил ее взглядом и снова повернулся к Павлу.

— Мы не знакомы, — заметил он максимально нейтральным тоном и протянул руку. — Олег.

— Морозов, — кивнул тот, пожимая протянутую руку. — Я догадался. Павел.

— Гордеев, — в тон ему добавил Морозов. — Я тоже догадался.

Павел криво усмехнулся и подхватил с пола сумку, скользя ищущим взглядом по помещению.

— Если вы не возражаете, я на пару минут в ванную и спать. Сил нет никаких.

Никто не возражал. Вероника показала Павлу кабинет, извиняющимся тоном заметила, что они не знали о его приезде, а потому не подготовили ему постельное белье, на что он только отмахнулся. На кушетке лежали пара декоративных подушек и плед, и Павел заверил, что сейчас ему хватит и этого.

Они оставили его устраиваться, а сами вернулись на кухню, но только для того, чтобы вылить недопитые напитки и сполоснуть чашки. Вероника заверила, что уже чувствует себя готовой ко сну.

На второй этаж они поднялись вместе. Охи-вздохи на мансарде уже стихли, но чьи-то приглушенные шаги еще были слышны. Однако Вероника предпочла сделать вид, что ничего не заметила. Пожелав ему спокойной ночи, она торопливо скрылась за дверью своей спальни, прикрыв ее.

Морозов снова прислушался, но уже не услышал звуков наверху. Возможно, парочка как раз собиралась спуститься по лестнице в дальнем конце этажа. Дожидаться ее он не собирался: к чему им эта неловкость?

Он уже открыл дверь в свою спальню, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить Дарью, когда вдруг услышал из соседней комнаты громкий храп.

Стало быть, Григорий Столяров все это время все же мирно спал в своей постели.