Повести монгольских писателей. Том первый

Жанчивын Шагдар — поэт, прозаик, публицист, детский писатель. Родился в 1935 году в Булганском аймаке в семье скотовода. В 1958 году окончил филологический факультет Монгольского государственного университета. Пишет с 1954 года. Вышли поэтические сборники Ж. Шагдара «Жаворонок запоздал», «Прохладный прекрасный Хангай» (1967), книги для детей и о детях — «Отважный богатырь», «Омда из нашего класса», «Среди степей». Документальностью, богатством жизненного материала отличается повесть «Четыре времени года»: прообразом главного ее героя стал знатный чабан Герой МНР Очир. Актуальная для шестидесятых годов тема борьбы взглядов на семейный уклад трудовой аратской семьи развивается в повести «Невестка».

На русском языке публиковались стихотворения Ж. Шагдара, а также его очерк «Революционный пафос поэзии» (1973), посвященный творчеству монгольского поэта Ц. Гайтава.

НЕВЕСТКА

День смерти отца Дуйнхар запомнил навсегда: он сидел и тихо ронял слезы, глядя на потемневшее от горя лицо матери, похожей на одинокую птицу посреди озера, что отстала от друга. Семья лишилась надежной, как гора Хангай, опоры, и на голову парня свалились заботы по хозяйству. Он пас табун, порученный семье сельскохозяйственным объединением, и стадо коров, оставшееся от отца, а вдобавок и дрова колол, и воду носил — лишь бы помочь любимой матери. Этим летом в поисках хороших пастбищ они далеко ушли от молочной фермы и проводили долгие дни у подножья гор или на берегах быстрого ручья. Как за одно лето на сочных травах у жеребенка начинает лосниться шкура и отрастает длинная грива, так и Дуйнхар этим летом как-то сразу вырос, возмужал и на зависть сверстникам стал привлекать к себе взгляды степных красавиц. Если еще весной, услыхав предложение побороться, Дуйнхар мотал головой и убегал, то сейчас он сам закатывал брюки из зеленого вельвета и, выставив смуглое колено, вызывал одногодков помериться силой. Он научился легко скакать, свесившись с седла и поигрывая плетью с тонкой бамбуковой рукоятью.

Не раз хотелось Дуйнхару съездить в сомонный центр, однако каждый день работы был непочатый край да и оставлять мать одну он никак не решался. Но однажды Дуйнхар рано прискакал домой. Как бритву, наточил большие отцовские ножницы и, едва пала вечерняя роса на землю, коротко подрезал гриву своего коня по кличке Гнедой. Мать переливала в юрте молоко и через входной проем, над которым был поднят войлочный полог, смотрела, как сын расчесывает коню гриву. «Вылитый отец», — думала она, вспоминая покойного мужа за такой же работой у коновязи. А Дуйнхар легко вскочил в седло, собрал скот, пасшийся у ручья, и весело погнал его к загону. Заметив необычную приподнятость сына, мать спросила:

— Или ты собрался куда, Дуйнхар?

Сын молча завернул в тряпку ножницы, положил их в шкафчик, сел и, пряча глаза от смущения, ответил на вопрос вопросом:

— Мама! Мой дэл в сундуке?

Мать торопливо вскочила.

— Здесь, здесь, сынок. На-ка!

Он надел черный дэл, туго подпоясался, вышел из юрты и, вскочив на коня, галопом помчался к дороге, что вела на молочную ферму.

«Совсем взрослым стал сын…» — прошептала про себя мать и в который раз вспомнила мужа.

Между тем Дуйнхар ослабил повод и пустил коня шагом по обочине, где росла нежная зеленая трава. В распахнутый ворот дэла задувал ласковый, теплый ветерок, ожидание встречи радовало и волновало Дуйнхара. Как-то встретит его любимая, образ которой стоял сейчас у него перед глазами. «После того первого вечера так и не удалось нам наедине свидеться — всякий раз Дорлиг-гуай мешал», — думал он, заново переживая, восстанавливая во всех мелочах единственную свою встречу с Дунжидмой. Ее отец, Дорлиг-гуай, обычно зимовал в аиле Нарантээ, но минувшую зиму провел в местечке Зурхийн-могой, по соседству с Дуйнхаром. Тут он был ближе к своим младшим детям, которых отдавал в интернат Хангайского объединения, а по весне отсюда ему было ближе забирать стельных коров для выпаса. Местечко находилось далеко от центра, дорога туда вела плохая, и гости наведывались редко. А если кто приезжал, то не мог миновать юрты Дуйнхара. К Дорлиг-гуаю путник попадал с узенькой тропинки, поднимавшейся по склону холма, и где бы ни находился Дуйнхар — возле своей юрты или на пастбище — он по цокоту копыт знал, когда кто-нибудь приезжал к соседям. Дуйнхар ревниво следил за тем, кто и когда приехал в юрту Дорлиг-гуая и долго ли пробыл в гостях, хотя еще ни слова любви не сказал приглянувшейся ему дочери Дорлига. Потому и не догадывался он, что сохнет по нему Дунжидма, что все сердце ее изболелось. Бывало, решится Дуйнхар заглянуть к соседям, вроде как о скотине поговорить, и не успеет коня привязать, а хозяин уже выходит в загон и идет к Дуйнхару навстречу.

— Ну, что хорошего, сынок, скажешь? — спросит, и Дуйнхар мямлит что-то про коров да лошадей. Дорлиг-гуай обстоятельно ответит на все вопросы гостя — и все. Хочешь не хочешь, а остается только обшарить взглядом соседский загон да убираться восвояси. И почти никогда Дунжидмы в загоне нет. Только если рано утром приехать, увидишь, как она навоз сгребает. Но и тогда шептаться с девушкой в загоне, а не в юрте разговаривать, неловко Дуйнхару.

Никогда прежде Дуйнхар не испытывал ничего подобного. Душа его ликовала и радовалась, словно он нашел сокровище, сердце стучало в такт какой-то неясной, но очень красивой мелодии. И тут же, словно потеряв только что найденное сокровище, он впадал в грусть и терзался нестерпимыми муками. Странное это сокровище — любовь! Самое прочное и самое хрупкое, самое дорогое на свете! Как жаль, что не каждый человек умеет его ценить и беречь, но Дуйнхар не такой — он оберегал его со всей страстью души. Дуйнхар вспомнил, как однажды вечером, увидев приближающегося к хотону Дорлига всадника, подумал с бьющимся сердцем — а вдруг этот незнакомец украдет его бесценное сокровище, отберет у него Дунжидму. Не в силах бороться с любовью и ревностью он бросился к соседям. Дорлиг был на пастбище и не заметил его, поэтому Дуйнхар прошел прямо в юрту. Незнакомый длинноволосый парень сидел без всякого стеснения на узенькой, застеленной белоснежным покрывалом кровати Дунжидмы, а она хлопотала у печки, чистила картошку и лук.

«Наверно, один из сомонных ветеринаров пожаловал, — подумал Дуйнхар. — Вот нахальный народ! Мотаются из дома в дом, а для ночевки выбирают аилы, где девушки покрасивее. Почему бы ему к нам на ночлег не попроситься?» Дуйнхар посмотрел на Дунжидму, и ему показалось, что девушка чем-то смущена.

«Чего этому парню здесь надо, — текли тревожные мысли в голове Дуйнхара. — Ведь наверняка ночевать останется. Жаль, мы с Дорлиг-гуаем соседи, а то я бы тоже приноровился приезжать под вечер, чтобы всю ночь сидеть с Дунжидмой и разговаривать. Только где мне! Едва ее увижу, все лицо гореть начинает. Наверно оттого, что в юрте жарко. А потом, когда я рядом с ней, у меня руки дрожат и язык больше чем на два слова не поворачивается. Все равно весной, когда придет им время уходить на летние пастбища, заявлюсь к Дорлиг-гуаю, все ему скажу и увезу Дунжидму с собой. А еще лучше до весны ее увезти. А, размечтался, дурень, — того и гляди, останешься один со своими коровами да быками… Зачем же все-таки этот парень сюда залетел?» Незнакомец вытащил тем временем сигарету и с важным видом начал дымить, не обращая ни на кого внимания и глядя в стену напротив. «Видно, важная птица», — подумал Дуйнхар, и тут вошел Дорлиг-гуай. Положение Дуйнхара стало нелепым, но гость нечаянно выручил его.

— Вы ведь пастух Дуйнхар, верно? — спросил он и продолжал: — Я к вам в объединение счетоводом назначен. Как со скотиной — все в порядке?

Он говорил и, не дожидаясь ответа, записывал что-то в блокнот, а Дуйнхар между тем думал: «Развалился нахал на кровати Дунжидмы и трется грязными рукавами о чистые подушки. И сапоги не снял! Я здесь не один раз был, но не то что на кровать сесть, даже дотронуться до нее не смел, а этот каков!»

И тут гость произнес:

— Ну, до свидания. Надеюсь, зимовка пройдет нормально. Мне пора в другие аилы ехать, с людьми знакомиться.

— Поздно уже, сынок, а жилья поблизости нет, — проговорила мать Дунжидмы, и Дуйнхар заметил быстрый взгляд девушки в сторону матери.

— Спасибо, тетушка, но завтра мне уже в центре надо быть. В другой раз как приеду, останусь у вас подольше…

Счетовод быстро вышел, и в сердце Дуйнхара словно свет вспыхнул. «Ушел наконец… а что это значит «в другой раз приеду»?» — и тревога закралась в душу Дуйнхара. А старый Дорлиг подозвал всех поближе, уселся, скрестив ноги, на хойморе, достал несколько листков бумаги, исписанных химическим карандашом, и с важным видом, ни дать ни взять заведующий фермой, заговорил с домочадцами о делах. Между тем в котле забурлило, в юрте запахло жирным мясом. Когда перед Дуйнхаром очутилась пиала, он подхватил ложкой большой кусок и, исподтишка взглянув на Дунжидму, радостно подумал: «Этот кусок своими маленькими пальчиками Дунжидма для меня отрезала и в мою пиалу положила».

Пора было уходить. Дуйнхар поднялся, и тут хозяйка сказала, что собаку спустили с цепи и Дунжидме надо проводить гостя. В небе светила молодая луна, только что поднявшаяся над вершинами гор на западе. Не дойдя до коновязи, Дуйнхар остановился.

— Дунжидма, почему не бываешь на пастбище?

— Отец не пускает, говорит, что холодно.

— Да, верно, все Дорлиг-гуая там вижу.

— Он обещает весной меня посылать к скотине.

— Да, весной у нас здесь хорошо. Раньше, чем где, зеленеет.

— Говорят. Хорошо у вас.

— Очень хорошо, — сказал Дуйнхар и, подойдя на шаг к девушке, пристально посмотрел ей в глаза. Дунжидма потупилась, отвернулась, скрестила на груди руки, не зная, что с ними делать, и стояла, переминаясь с ноги на ногу, а Дуйнхар глядел на нее, словно на первый весенний цветок, распустившийся под ярким солнцем.

Девушка смущенно посмотрела в сторону юрты. Дуйнхар, кончиками пальцев тронув ее за локоть, дрожащим голосом выговорил:

— Домой спешишь?

— Да, пора.

— Ну тогда и я пошел.

Дунжидма сделала два шага и, словно бы с трудом расцепив скрещенные руки, сказала:

— Да и мать тебя ждет, наверно. А наш пес, он ничего, он смирный, ты не бойся.

Она посмотрела на собаку, неподвижно лежавшую возле юрты и напоминавшую перевернутый котел, и добавила:

— Ну ладно, иди.

Дуйнхар прискакал домой, лег, укрылся одеялом с головой и начал размышлять: «Когда я невдали от коновязи остановился, она ведь не повернулась и не ушла к себе. Если бы ей не до меня было, разве стала бы она со мной разговаривать? А что же она мне говорила, ну-ка вспомню… Ага! «Хорошо у вас…» Сказала и улыбнулась, и так она хороша была в лунном свете: лицо нежное, круглое, зубы маленькие, белые, щеки розовые, пухлые. Наверно, Дунжидма и вся чудо — тихая, неторопливая девушка. «Хорошо у вас…» Что она этим сказать хотела? Что ей у нас нравится? А на прощанье — «да и мать тебя ждет, наверно…» И еще: «а наш пес, он ничего, он смирный, ты не бойся»… Все это неспроста. Хороший выдался сегодня вечер. Скоро весна. Птицы запоют, кукушки начнут свое считать. Дунжидма сказала, что весной будет приходить на пастбище. Коровы станут телиться… Узнать бы, есть ли у них первотелки… А то бы нашел корову, которая в степи отелилась, взял бы теленка на коня и к ним привез…» — И Дуйнхар крепко заснул.

…Мать смотрела вслед сыну, пока он не исчез из виду. «Наверняка поскакал на ферму. Смотрят ли на моего сироту Дуйнхара девчонки, что порхают, ровно бабочки? Ну, взять хоть дочку Жамбы или Дондова, а то Дорлиг-гуая… Правда, Дорлигова дочь совсем еще дитя малое, ей и не до парней пока… Надо бы поближе сойтись со старой Дэлгэр, у нее дочь вроде бы ничего…» Хорол-гуай завела скотину в загон и вернулась в юрту. Там она раскрыла потертый сундук, из которого пахнуло душистыми свечами и разными пряностями, и бережно вынула аккуратно завернутый в желтый хадак узелок. Хорол развязала его, и тускло блеснули старинные украшения — золотой браслет, жемчужные накосники и перстень с драгоценным камнем. «Я ведь ничего этого почти и не носила. Когда сын женится, все подарю невестке. Сейчас ни у кого уже нет такой красоты. Если это добро продать, несколько лет можно жить!» — с такой мыслью она завязала украшения в хадак, убрала его в сундук и вытащила еще один сверток…

Уже год Хорол-гуай и ее сын жили одни. С мужем, умершим от неизлечимой болезни, она сошлась тайком и прожила без малого сорок лет, делила с ним радость и горе, дом содержала в чистоте и уюте, всегда старалась быть не хуже других. Хорол свято верила в то, что для мужчины главное — конь, а для женщины — муж и дом. В свои молодые годы не бывала ни на каких праздниках, даже монастырские таинства смотреть не ходила, считая, что добродетельной женщине это не пристало. С соседками всегда была заносчива, мужа расхваливала вслух, хорошо знала, что и кому надо про него сказать. Здоровья была крепкого, за долгую жизнь не простудилась ни разу, но любила поахать да поохать. Когда Хорол-гуай перевалило за пятьдесят, она решила, что на старости можно и покрасоваться перед соседями. На собрания, лекции и беседы надевала теперь красный чесучовый дэл и изумляла доярок золотыми серьгами. За Хорол водилась слава домовитой хозяйки — все-то она успевает, и дом-то у нее, как картинка, а на самом деле она уже начала сдавать. Да и немудрено: кроме коров объединения, которых она доила последние десять лет, ей приходилось еще и своих десять обхаживать. Однако, чтобы помочь сыну, она по-прежнему вставала с солнцем, готовила еду, пересчитывала скотину, а вечером встречала сына возле юрты…

Девушкой, с которой чуть не столкнулся задумавшийся Дуйнхар, направляясь на своем Гнедом в сторону молочной фермы, оказалась Дунжидма. Уже сияла луна, и в ее свете пораженный Дуйнхар увидел вдруг строгое точеное лицо и тонкие розовые губы, раздвинувшиеся в улыбке и приоткрывшие ровные белые зубы. Восхищенный, он готов был упасть перед своей любимой на колени, но только застыл в седле и словно онемел.

А Дунжидма поздоровалась и, легонько ударяя коротким кнутом по боку своего сытого коня, сказала вдруг:

— Мать твоя одна в юрте. Хорошо, что у нее работы много, не то тоска заест. Сюда вообще только начальство и наведывается.

Дуйнхар подумал, что для Дунжидмы «начальство» — это тот счетовод из центра, который зимой приезжал. От мысли, что кто-нибудь из «начальства» может похитить у него любимую, Дуйнхару стало нестерпимо тяжело. «Ну вот наконец встретились, — думал Дуйнхар, — а дальше что?» И тут он обрел дар речи.

— А где ваша юрта стоит? — спросил он едва слышно, не глядя на девушку.

— Вон она, в третьем ряду сзади, у нее крыша из зеленого брезента.

— А-а… Я ведь этим летом еще не был здесь ни разу, потому ничего не знаю.

— Ты по делу приехал или так?

— Да, с одним человеком хотел повидаться. Он помолчал и прибавил:

— Ты спешишь, наверно? Дорлиг-гуай дома?

Дунжидма посмотрела по сторонам и проговорила:

— Дома никого. Отец с матерью к источнику уехали, поэтому мне одной теперь приходится со стадом управляться.

Сказав это, она вроде как застыдилась своих слов и покраснела. А Дуйнхар обрадовался, будто глубокий ров на коне перепрыгнул, но виду не подал и только ласково позвал:

— Дунжа! — Помолчал немного и спросил: — Можно мне к тебе или домой уезжать?

Дунжидма сидела в седле прямо, положив руки на гриву коня. Посмотрела в глаза Дуйнхару и вымолвила:

— Как знаешь, решай сам…

Последнее слово Дуйнхар едва расслышал.

Оба замолчали, словно прислушивались к чему-то. Вдалеке ревел бык, привязанная на ночь корова зазывала к себе теленка.

Коротко сказав: «Поехали!» — Дуйнхар натянул поводья. Дунжидма взмахнула кнутом и направила коня к юрте, крытой зеленым брезентом. Позвякивали стремена, легонько касавшиеся одно другого…

Когда трава совсем высохла, тетушка Хорол перестала ходить босиком. Наступила осень и, пусть увяли цветы и посыпались с деревьев листья, но ее Дуйнхар женился, и потому в душе Хорол цвели прекрасные цветы довольства и счастья… В ожидании невестки она несколько дней убирала свой дом, перемыла и вычистила все — тоно, уни, сундуки, шкафы, ведра. Разделить радость вдовы приходили соседи. Издалека завидев четырех всадников, выехавших из маленькой рощицы, Хорол приложила руку к глазам и стала ждать. Когда всадники приблизились, она увидела, что среди них есть девушка. «Это и есть моя невестка…» — поняла она, подошла к коновязи и, когда Дунжидма оказалась рядом, протянула к ней обе руки.

— Доченька, невестушка моя, — выговорила она, подхватила девушку, расцеловала ее, потом двух парней, приехавших с молодой, а под конец и сына…

В этот день Дунжидма впервые подумала: «Как хорошо, что у меня теперь две мамы». Хорол не подпускала невестку к кухне, все делала сама, а рассказывая о своей молодости, наставляла молодую жену. Но разве могла Дунжидма сидеть без дела? Когда Дуйнхар был в отлучке, она пасла стадо, а вечером свекровь встречала ее с полной пиалой горячего крепкого чая, в котором плавал слой жира, выставляла на стол творог, молоко. Еда была чересчур обильной, не то что в доме Дунжидмы, но чтобы не обидеть свекровь, Дунжидма через силу съедала все. В день свадьбы, когда гости разошлись, Хорол подозвала невестку и открыла обшарпанный сундук, что стоял у восточной стены, достала оттуда золотой браслет, жемчужные накосники, серебряный перстень с красивым камнем, еще что-то и сказала:

— Носи все это, доченька! От моей молодости сохранилось. Мне этой красотой попользоваться почти не пришлось.

Сказала и двумя руками протянула невестке узелок.

Дунжидма никогда не имела украшений и потому смутилась даже больше, чем в день, когда нарекли ее невестой. Если в юрте ждали гостей, она теперь надевала тонкий дэл с длинными рукавами, повязывала на голову платок и по совету свекрови выбирала украшения.

Прошло года полтора-два. Дунжидма подружилась с молодой соседкой, по имени Жавза, бесхитростной и на редкость болтливой девушкой. И однажды Дунжидма пожаловалась подруге:

— Знаешь, мама наказывала, чтобы я ни в чем свекрови не перечила. Я старалась, как могла, но как-то вечером сняла я золотой браслет Хорол-гуай и положила его на сундук, а она приподнялась с постели и говорит: «Деточка, золото счастье приносит. Одень-ка браслет и спи с ним». Не знаю почему, но я боюсь мамы Хорол. Долго я молчала, но раз не выдержала и говорю: «Мама, я украшения только по праздникам буду надевать». Она не возразила и молчком убрала все свои драгоценности в сундук. Мне сразу легче стало, хожу теперь по дому в простом халате. А однажды мама Хорол вот что мне сказала. «Доченька, — говорит, — жена должна мужа слушаться да копить в доме богатства, которые муж приносит. Я с мужем жила с семнадцати лет, и в моем доме всегда было так заведено, пока черные волосы наши не побелели, пока зубы все не повыпали, пока год назад его смерть нас не разлучила. А мой муженек в молодости горячим был, что тебе огонь. Где праздник какой, надом, он всегда там — и поет, и на хуре играет, и борьбой балуется. Ну а я дома: убираю, готовлю, за скотиной приглядываю. Так мы жили, и ни в чем не было у нас недостатка. Да ты и сама видишь — и еды вдоволь, и питья всякого. Скажу и про нынешних хозяек! Мужчины хорошие на нашей реке не перевелись, зато девушки плохие стали! Эх, доченька, женщине положено степенность соблюдать, а не кривляться да бегать из дому. Нехорошо это!» И не один раз она мне это говорила, только не пойму зачем. Помнишь, минувшей зимой в сомонном центре устроили недельные курсы для ревсомольцев-животноводов? И мне из ячейки прислали приглашение. Написали: «Будь обязательно, за ребенком твоим есть кому присмотреть». Я сказала об этом Дуйнхару, а он мне в ответ: «Езжай, конечно, езжай!» — и еду мне в дорогу собрал. Матери мы сказать об этом не отважились. Но браслет и кольца я тогда надела, чтобы ее не обидеть. На рассвете, помню, выехали, Дуйнхар проводил меня до самого центра. «Ну, учись хорошо!» — сказал на прощанье, достал из-за пазухи кошелек и денег дал. «Если будет что купить в сомоне, — говорит, — купи да домой поскорей возвращайся!» Сказал и домой уехал. А я подумала: «Мои сверстницы таких браслетов, как на мне, в глаза не видывали». Стыдно мне стало, я браслет сняла, в платок его завернула и на самое дно сумки убрала. А когда начались занятия, я увидела, что другие девушки с удивлением на меня поглядывают — откуда, мол, такая взялась со старинным накосником в волосах. Еле обеденного перерыва дождалась и накосник тоже туда же, в сумку, на дно, спрятала. Сразу на душе полегчало. Ты представить не можешь, как я тогда измучилась.

На этом разговор подруг прервался, а вскоре Дунжидма снова уехала на недельные курсы молодых животноводов в сомон. Оставшись одна, Хорол-гуай усадила внука на хоймор, и малыш принялся что-то сооружать из кубиков. Не успев закончить свою постройку, он ее тут же разрушил, бормоча себе под нос, будто взрослый.

— Бросила нас с тобой молодая мать, — заговорила Хорол. — Ну да ничего, внучек, пока бабушка с тобой, не пропадешь!..

У коновязи спешились двое — это вернулась Дунжидма, а с нею приехал в бригаду с проверкой человек из сомона. Едва Дунжидма показалась во входном проеме, как сын поспешно заковылял к матери, а та захлопотала, угостила гостя чаем. Представитель сомона напился, поблагодарил, поинтересовался стадом и на прощанье сказал:

— Готовьте сырье для сдачи. Завтра вечером к вам приедет агент из бригады и заберет его… А еще передайте Дуйнхару, что ему задание от объединения — застрелить двух лис. Если ружье новое нужно, пусть заедет в сомонную лавку — только что туда ружья завезли…

Дунжидма возбужденно начала рассказывать свекрови, чему их учили на курсах. Тетушка Хорол молча зачесала назад свои густые с голубой проседью волосы и так сильно стянула их, что гладкая сухая кожа на ее лбу пошла морщинами, и — то ли от этого, то ли от чего другого — на лице появилось недовольное выражение. Дунжидма сидела на корточках и, когда смотрела снизу вверх на свекровь, то подбородок старухи походил на крючок.

— Мама! А еще в сомоне строят двухэтажный дом, и, наверно, в нем будет школа. Мы занимались каждый день по восемь часов, а вечерами слушали музыку, кино смотрели, спектакли. До чего же все интересно! Сколько новых мыслей в голове появилось. Занятия вели по очереди секретарь ячейки ревсомола и заместитель секретаря парторганизации. Очень строго следили за тем, чтобы на занятия мы не опаздывали и ни одного часа не пропускали. Даже в кино отмечали, кто пришел, кто нет. Тех, что кино пропускали, утром перед всеми отчитывали.

Говорила Дунжидма и не предполагала, что старая Хорол думала про себя: «Да-да, как же! Говоришь, ругали, если кто кино пропускал! Знаем мы эти кино!» А Дунжидма раскраснелась и не заметила, что, рассказывая, радостно улыбается.

— Наши учителя сил не жалели, ночей не спали, только бы нас, темных, еще чему-нибудь научить. Даже танцами с нами занимались. А мы хороши! Всю жизнь только и знали, что за коровье вымя держаться. Как до танцев дошло, так ни руки, ни ноги не слушаются! Я тоже пробовала танцевать, да ничего у меня не вышло. Раньше мне казалось, что танцы — детская забава, чему тут учиться, ан нет! В сомонном клубе есть музыкант. Да вы его видели прошлым летом — он у нас в бригаде концерт устроил и танцевал так здорово, что его несколько раз вызывали.

Тут Хорол-гуай кивнула, но на лице ее не выразилось никаких чувств. А Дунжидма, не замечая выражения лица свекрови, продолжала:

— А помните молодого учителя? Какой хороший человек — это он со мной танцами занимался! Гонял до седьмого пота, пока ночь не наступит…

«Так-так! Пока ночь не наступит!.. Все эти учителя прохвосты и больше ничего! Что учитель, что бес! Вот, значит, как ты бережешь честь моего сына! Знала я, что добром это ученье не кончится…» — думала тем временем Хорол-гуай.

— До чего же трудно танцевать, — продолжала Дунжидма. — Учитель считает — раз, два, три — под музыку показывает движения, а ты — за ним, и если что пропустишь, то весь танец насмарку. Жавза оказалась способнее меня. Кроме основных предметов, мы и музыку — это пение и танцы — сдавали, — с этими словами Дунжидма вынула из сумочки бумагу и проговорила с гордостью: — Это экзаменационная ведомость, в ней мои отметки.

Матушка Хорол недовольно посмотрела на невестку:

— Меня грамоте не учили, для меня эта бумажка — все равно что пустое место.

А Дунжидма, водя пальцем по ведомости, стала объяснять:

— Смотрите, мама! Музыка и математика — тройки, по остальным — четверки и пятерки.

Она хотела положить ведомость на сундук, но Хорол-гуай остановила ее:

— Убери-ка эту бумажку подальше — малыш порвет.

В самом деле мальчуган уже потянулся к ведомости. Гладя сына по голове, Дунжидма ласково сказала ему:

— Мама твоя не очень хорошо училась, но в следующий раз привезет сыночку одни пятерки!

«Ишь ты разошлась, — думала старая Хорол, — опять собирается из дому бежать. Не иначе как в сердце ее кольнуло, вот на месте и не сидится. Помнится, в молодые годы приглянулся мне певец Дондог… ну и намучалась же я тогда из-за него! Похоже, невестка моя в такую же историю попала!»

Убирая в юрте, Дунжидма снова заговорила о курсах:

— А еще приезжал высокий такой светлокожий парень из аймака, представитель тамошнего комитета ревсомола, читал нам лекцию о коммунистическом воспитании. Умница и говорит складно. Помню его слова: «Вы — члены нового общества, свидетели покорения космоса, вам посчастливится увидеть коммунизм! Члены ревсомола не только трудом, но и успехами в учебе должны подавать всем пример, вести молодежь за собой. Пусть каждый ревсомолец найдет то место, где лучше всего раскроются его способности. Вам предстоит отправиться на совещание передовых пастухов, скотоводов и доярок. Там обязательно будет устроен вечер отдыха. Учитесь танцевать, а то пригласят вас, а вы не умеете, и будут говорить: «Вот, мол, хотел, потанцевать с дояркой из Булганского аймака, да она отказалась, а еще передовик! Танцевать не научилась!» И пойдет по всему аймаку молва — ничего-то они, кроме своих коров, не знают». Вот как представитель нам говорил. И страшно было, и интересно. Две ночи потом, когда все уйдут спать, я у тамошнего музыканта танцам училась.

Хорол-гуай аж вздрогнула.

— И музыканты теперь учителями стали?!

— Да я вам про него уже рассказывала, и сами вы его видели прошлым летом.

— Понятно, понятно, — с усмешкой протянула Хорол-гуай.

— Ну а когда у меня немного получаться стало, я и экзамен сдала. Сколько же интересного на свете, мама! Члены нашей ячейки почти все учатся, а четыре девушки из второй бригады собираются сдавать экзамены уже за седьмой класс.

Тут свекровь прорвало.

— А зачем это? Ты что, знаешь женщин, которые у нас учеными или ламами стали? А, может, ты среди начальников женщину видела? Днем с огнем таких не сыскать! Брось ты это, невестушка! Наше дело — коров доить, сыновей растить, да мужу опорой быть, и чего еще-то от жизни надо?!

У Дунжидмы от удивления даже глаза округлились.

— Да разве мы только танцевали там?! Нас же и пению, и музыке учили. Учитель поет просто замечательно. А играл нам один парень, бывший пастух. Он в этом году окончил музыкальную школу и приехал в сомон работать, таких, как я, уму-разуму учить…

Тетушка Хорол вздохнула и поднялась. Перед глазами Дунжидмы мелькали чудесные, веселые дни, проведенные ею в центре, она и не догадывалась о том, что творится на душе у свекрови, и готова была рассказывать еще и еще, но пора было встречать Дуйнхара, и она вышла на улицу.

А Дуйнхар, оставив стадо в нижней пади, скакал домой. «Хорошо жить в светлой юрте, в согласии с исконным обычаем соединившись душой и телом с любимой, как лебеди, что соединяются в пару на глухом озере, — так думал Дуйнхар, спеша к жене. — А разве не для того бьются в такт сердца влюбленных, чтобы один понимал все помыслы, каждый жест, каждую улыбку другого. Разве не в этом заключается любовь? Тот, кто любит, впитывает в себя лучшие качества любимого, словно цветок — от другого цветка, выросшего с ним на одном стебле…»

Дуйнхар спрыгнул у коновязи, привязал коня и чуть не бегом кинулся к юрте. У входа столкнулся с Дунжидмой — и оба расхохотались. Радостно стало Дуйнхару — жена вышла его встречать! Пока Дуйнхар, обжигаясь, пил горячий чай, Дунжидма достала свою ведомость, подошла к мужу сзади, положила ему на плечи руки и долго стояла так. Дуйнхар увидел ведомость, отставил пиалу и сказал:

— Это что у нас такое — ведомость с отметками? Так-так… Посмотрим: хор., хор., хор., отл., удовл., удовл… Две тройки, значит? Отметку хорошую получить — не корову подоить. А одна тройка — за музыку и танцы? Это как понимать?

— Очень просто: и такие занятия у нас были, а интересные какие! — сказала Дунжидма, погладила мужа по голове и сжала ему плечо. Потом вышла из юрты и скоро вернулась со словами:

— Скотина разбредается. Ты пей чай, а я пойду соберу коров.

Она подпоясала свой мерлушковый дэл, но Дуйнхар остановил ее.

— Давай-ка я сам, а ты отдыхай, ведь устала с дороги.

— Ни капельки! Пей чай! — и Дунжидма выбежала из юрты.

Хорол-гуай тут же встала, подошла к сыну, коснулась пальцем отворота его дэла.

— Эх, сынок, сынок!

Дуйнхар взглянул на потемневшее, словно от глубокого горя, лицо и судорожно глотнул.

— Что с вами, мама?

— Слушай меня, сын! Жена твоя странная какая-то с ученья приехала. Заметил, как говорить стала? И спокойно посидеть с мужем не может — взяла вот к скотине убежала. А мне чего порассказала! Учителя, мол, — запамятовала имена их — уж такие хорошие парни, уж такие хорошие… — тут на глаза Хорол набежали слезы. — Боюсь, бросит она моего бедного сыночка. Если бы не эти науки, всем ладная невестка была бы…

Дуйнхар смотрел на мать, широко раскрыв глаза. Когда она замолчала, он вскочил, прошелся по юрте, снова сел.

— Что вы говорите, мама? Учителя хорошие… А как же там без учителей обойтись?

— Твоя мать обошлась, и чем я сегодня хуже ученых да грамотных? Женщина должна дома сидеть!

— И откуда у вас мысли такие, мама?

— Да ты еще несмышленый у меня! Я жизнь понимаю! Не успеешь оглянуться, жена твоя мигом улетит, словно пташка вольная. Подумай только: разве можно, чтобы мать уезжала от ребенка, которого еще от груди не отняла? А ей нипочем — уехала! Когда я в ее годах была, на полдня тебя да отца не оставляла. И так ведь всю жизнь: горе и радость с мужем пополам, а из дому ни на шаг!

Слова матери вызвали у Дуйнхара и удивление, и раздражение.

— А что Дунжидма плохого сделала?

— Не уразумел еще?

Послышался топот копыт, и мать с удрученным видом отошла в угол юрты. Изогнутые вопросительным знаком золотые серьги оттягивали ее уши так, что казалось, вот-вот порвутся дырочки в мочках. Несмотря на отвислые мочки ушей и тяжелый, выпирающий подбородок, Хорол-гуай была недурна собой: стройная, статная, с длинной густой косой и спрятанными в морщинках, но живыми и ясными глазами. Глядя на нее, сразу скажешь, что язычок у нее острый, кого хочешь может поразить язвительным словом.

Дуйнхар пошел в загон помочь жене.

— За неделю отвыкла маленько от скотины, — сказала Дунжидма, но Дуйнхар промолчал.

А Хорол-гуай готовила ужин. Отрезала от бараньей ноги тонкие, словно листы бумаги, ломтики мяса и думала: «Ой, закружили невестке голову всякие в черных костюмах, а Дунжидма такая доверчивая, простодушная. Жаль, что сын мне не верит, только сердится».

Ужин прошел невесело. Лишь малыш, неловко переступавший неустойчивыми ножками, иногда нарушал затянувшееся молчание взрослых звонким смехом.

Хорол-гуай начала укладывать внука, ласково с ним разговаривая.

— В это время мы еще в клубе занимались, — сказала Дунжидма, но никто ей не ответил, словно не слышал…

Тут Дунжидма вспомнила про шелковую рубаху, которую она купила Дуйнхару, выстояв в сомонной лавке длиннющую очередь. Она быстро достала подарок из чемодана и протянула мужу.

— Да ведь это только с костюмом носить, — хмуро проговорил Дуйнхар и отложил рубаху в сторону. Сердце у Дунжидмы упало.

— Дунжидма, невестушка, — из своего угла протянула вдруг свекровь, — а куда ж ты браслет подевала?

— В сумке он, мама, — дрожащим голосом сказала она и, вынув браслет, надела его на руку, — вот он!

Скоро все легли спать, недовольные собой и друг другом. Дунжидма негромко начала было рассказывать мужу, как она училась в сомонном центре, но Дуйнхар перебил ее:

— Мама мне все уже рассказала об этом. Спать давай!

Дунжидма погладила Дуйнхара по крепкому плечу, высовывавшемуся из-под одеяла, но Дуйнхар отвернулся и отодвинулся.

Вспомнив слова свекрови о том, что долг женщины — оберегать покой мужа, Дунжидма замолчала и затихла…

Наступило утро. Дуйнхар забыл все свои обиды. Голова его была занята теперь скотом, пастбищем. Он любил горный воздух и загнал свое стадо на альпийские луга. Жарким полднем коровы, задрав хвосты, устремлялись к мелководной быстрой речушке, а он, размахивая кнутом, погонял за ними своего коня. Степь стала сплошным ковром из цветов и пахучих трав. В горных чащах куковали кукушки. Птенцы турпанов аккуратной цепочкой, словно игральные кости, согласно скрывались под водой и дружно выныривали. Могло показаться, что они забавляют босоногую ребятню, носившуюся по берегу. Прекрасное время, когда делают кумыс и все ходят с бидончиками или курдюками. И старый чабан Жамба-гуай привязал к торокам двухлитровую банку с кумысом и теперь сидит в тени вяза, потягивая свежий напиток.

В один из таких сказочных дней Дунжидма и Дуйнхар оседлали коней и отправились на гулянье молодежи сомона. На стадионе устроили традиционные состязания по борьбе и скачки, а потом был концерт. Но к вечеру небо затянуло тучами, и Дунжидма сказала мужу:

— Я поеду домой. Видишь, какая туча! Не случилось бы чего с сыном и мамой.

Но Дуйнхар уже взлетел в седло.

— Нет! Оставайся, поеду я! С моим конем я любую тучу обгоню.

— Зачем ты так? Ведь на ревсомольских семинарах не бываешь, на праздник выбрался в первый раз не помню за сколько месяцев. Нельзя же все время быть с одними быками да коровами.

— Я сказал, Дунжидма! Дом и скот — самое для меня дорогое! — отрезал Дуйнхар и ускакал.

Дунжидма пошла на танцевальный вечер. Все танцевали и она тоже. От усердия Дунжидма вспотела, но дело шло неважно. Когда ее партнером был преподаватель танцев или клубный музыкант, получалось лучше, и это воодушевляло Дунжидму. «Тому, кто, как я, танцор неумелый, нужен хороший напарник», — подумала Дунжидма, и тут ее наперебой начали приглашать худонские парни. Она кружилась то с одним, то с другим, то с третьим. Потом пили кумыс, смотрели кинофильм. Вечер пролетел, словно в волшебном сне. Но когда отзвучала музыка, и праздник кончился, Дунжидму кольнула неприятная мысль: «Ночую не дома, опять свекровь будет сердиться. Ничего не скажу ей о своей радости, затаюсь!»

Рано утром Дунжидма поспешила в лавку, купила сыну сласти, а свекрови шелку на дэл и соломенную плетеную шляпу. Сняла с шеи платок, завернула в него подарки и поскакала домой. Застоявшийся конь шел легко и быстро, без понуканий. Миновав каменистый пригорок, с которого уже видна была юрта, она совсем отпустила поводья и привстала на стременах. От скорой езды соломенная шляпа Дунжидмы сбилась на самый затылок, полы небесно-голубого дэла развевались на ветру. Поправив шляпу, она окинула взглядом бескрайние дали и звонким голосом запела:

Вот и юрта. Дунжидма потянула за уздечку. Конь замедлил бег и остановился у коновязи. Дунжидма спрыгнула на землю и, увидев встречавших ее свекровь и сына, еще раз подумала: «Не скажу никому, как мне было хорошо на празднике, а то опять неприятности будут, как тогда зимой».

— Мама твоя приехала! — крикнула Хорол внуку, и тот заковылял навстречу матери на слабых ножках…

Хорол была боса. Она снимала обувь, едва отогревалась земля, и любила похвастать этим, особенно перед молодыми девушками.

— Послушайте старую Хорол-гуай! — начинала она, показывая на свои ноги с выпуклыми синими прожилками вен, задубевшими ступнями и растрескавшимися пятками. — Не привыкла Хорол-гуай нежить ноги, когда земля уже теплая. В молодости я и по каменистому склону горы Харганат бегала что тебе конь. Да и сейчас еще могу. Даже на коленях проползу по камням, если понадобится…

Дунжидма достала свои подарки и протянула свекрови плетеную шляпу.

— Это вам, мама. И от солнца и от дождя хороша. А какую очередь за ней отстояла!

— Дурной это знак, дочка, — траву на голову класть, — проговорила Хорол и, когда все вошли в юрту, небрежно бросила шляпу на кровать.

Дунжидма сразу поняла, что свекровь опять чем-то недовольна. «Наверняка потому, что я на празднике осталась. Не надо было Дуйнхару меня уговаривать, а мне его слушать», — подумала Дунжидма, быстро переоделась в старый цветастый халат и сказала:

— Давайте грязное белье ваше, мама, я постираю.

Хорол-гуай тяжело подошла к кровати, достала из-под нее ящик, вынула оттуда почерневшую от грязи бязевую рубашку и швырнула невестке.

— Больше ничего, мама?

— Все! И белье надо беречь — от стирки оно ветхим становится.

Дунжидма начала стирать и, забыв обо всем, негромко запела:

«Ты смотри, какие песни поет, — сокрушалась про себя Хорол-гуай, — непременно к беде». А Дунжидма начала сначала:

Словно заинтересовавшись, приковылял сын. Песня оборвалась, потому что малыш ухватил какую-то вещь и потянул к себе, и Дунжидме пришлось уговаривать:

— Отдай, отдай, мой хороший, не балуй!

Выжимая последнюю рубашку, Дунжидма решила сделать примирительный шаг и чем-нибудь порадовать свекровь. Вытирая покрасневшие от холодной воды руки, она вошла в юрту и проговорила:

— Глупость — все эти танцы, мама! А клубный музыкант — приставала и больше ничего, да и школьный учитель — просто пройдоха. Видно, делать им нечего, если у них одни танцы на уме.

— Вот оно как… — протянула Хорол-гуай, а про себя подумала: «Ишь как изворачивается, чтобы обмануть. Зимой учитель хорошим был, только о нем и говорила, а теперь плох стал. Того и гляди, опорочит она моего сына. Как чувствовала я, что это ученье добром не кончится!»

Дунжидма заметила, что ее слова не произвели на свекровь благоприятного впечатления. Молодая женщина погрустнела, и мысли ее сами собой перешли вдруг на воспоминания. Перед ней, как в кино, замелькали дни и месяцы ее жизни с Дуйнхаром. Радости и горести, сомнения и надежды уже побывали на этом пути. Но сейчас появилось что-то необычное, мрачное и тревожное. Всего лишь в двадцатый раз видела Дунжидма, как по весне распускаются степные цветы, однако успела она познать любовь и счастье материнства. В лоне ее возрос извечный цветок семейного согласия — выношенное ею под сердцем и произведенное на свет дитя. Отца этого малыша она воспринимала как частицу самой себя. Они с Дуйнхаром были словно пара неразлучных лебедей… Но ее счастье оказалось недолгим — и вдруг белое стало черным, она вдруг поняла, что близкие ей люди смотрят на мир не так, и познала в жизни не только счастье, но и горе…

Стадо уже спустилось с гор в широкую долину, и первые коровы были у ручья, когда Хорол-гуай, посадив внука на спину, вышла из юрты, чтобы отогнать телят. Дунжидма хотела было пойти следом, но, взглянув на фотокарточку, где Дуйнхар держал на руках сына, а она, Дунжидма, улыбалась им обоим, остановилась и подумала: «Какой хороший у меня сын! А глаза отцовские. Да, помню, как мечтала я выйти за Дуйнхара — и вот вышла!» Последние слова она чуть слышно прошептала, неожиданно всхлипнула, и из ясных глаз ее покатились крупные, как ячменные зерна, слезы… И тут в юрту вбежала Жавза.

— Что с тобой? Неужели плакала? Что случилось? — затараторила она, пристально вглядываясь в лицо подруги.

— Да ничего не случилось особенного, — проговорила Дунжидма, но по упавшему голосу все было ясно.

Жавза широко раскрыла свои зеленые, словно у кошки, глаза, и ласково протянула:

— Дунжа, подружка, чем тебе помочь?!

— Чем ты мне поможешь? Мама — странная женщина, ничего не понимает. Последнее время даже разговаривать со мной почти перестала, — Дунжидма коротко вздохнула и замолчала.

— Какая мама — Хорол-гуай?

— Ну да, конечно, она. Стоит мне из дома отлучиться, как она недовольна, встречает неласково, будто чужую. Никуда я больше ездить не стану, Жавза! Буду дома сидеть!

Дунжидма сказала это негромко, но решительно, и надела белый халат, собираясь доить. Молча они дошли до фермы, и тут Жавза заговорила снова:

— Не обращай внимания, Дунжа, — старики, они все такие! А тебе нельзя сиднем сидеть дома, ты ведь ревсомолка!

В юрту, охая, вошла Хорол-гуай. Она только что поговорила с сыном, который пригнал стадо с дальних солончаков довольный и веселый, — еще бы, насолились коровы, и наелись, и напились, как нужно! Но радостное настроение мигом улетучилось, как только он услышал слова поджидавшей его у загона матери:

— Сынок, обманывает тебя твоя Дунжидма! — это было сказано чуть не шепотом.

— Как это?

— А вот так! Ты еще спрашиваешь! После того, как съездила на это свое ученье или экзамены, что ли, странная стала. Про учителей, что музыке и танцам учат, все уши мне прожужжала, а теперь ругать их принялась на чем свет. Сегодня стирает и поет: «Далеко мой любимый…» И все время эта песня у нее на языке, значит, и в голове дурные мысли. Бедный ты, бедный! Юбка тебя окрутила, у жены под пятой оказался, на шею она тебе села!

Оцепенел Дуйнхар от таких слов, посмотрел на мать, задумался. А Хорол-гуай тяжело вздохнула и вдруг заплакала. «Меня жалеет, — подумал Дуйнхар, — что бы ни случилось, мать есть мать, счастье и благополучие сына всего ей дороже».

— Эх, Дунжидма, Дунжидма! — проговорил он негромко.

— Обманывает… тебя, меня, маленького, — всхлипнув, сказала Хорол-гуай.

Они вошли в юрту, мать подала сыну пиалу с чаем, но тот швырнул ее на пол и крикнул:

— С матерью, со мной шутить! Запачкать чистые, как молоко, чувства мои! Не позволю!

От звона разбившейся фарфоровой чашки малыш вздрогнул и испуганно посмотрел на отца. Хорол-гуай теперь говорила зло:

— А ты, недотепа, совсем голову потерял! Баба тобой помыкает. Почему с отца своего пример не берешь? Он никогда таким рохлей не был. На всю округу прославился как первый заводила. Спроси у старой Жамбы, старухи Пагмы, они его не забыли. Отец твой таким был человеком! В твои годы, как где какой праздник, он уж там — силы в борьбе испытывает, на коне скачет. А я дома: мою, чищу, за старыми родителями хожу, скотину кормлю. И всегда мы с ним так жили. А теперь скажи: с той поры, как она в нашем доме, ты хоть раз на надом ездил, на празднике гулял?! Нет! Она за тебя ездит — то на собрание, то на учение. И это вместо того, чтобы дома с горшками воевать, помогать мужу стадо выхаживать. Горе ты мое…

— Где она сейчас? — с потемневшим, почти бронзовым лицом не сказал — прорычал Дуйнхар.

Спустились сумерки. Вечерняя мгла быстро сползла с высоких поросших лесом гор, и все скрылось во тьму. Дунжидма возвращалась домой с веселой улыбкой на губах. Полы длинного халата развевались на ветру, ведра позвякивали. Глядя на нее, можно было подумать, что не она плакала еще совсем недавно горькими от обиды слезами. Увидев коня у коновязи, Дунжидма подумала: «Хорошо! Дуйнхар уже дома!» Торопливо прошла в юрту. Дуйнхар молча вскочил, подбежал к жене и, с силой рванув завязки на ее халате, толкнул к выходу. Дунжидма упала, ударилась головой о порог и зарыдала. Малыш от страха громко закричал. Старая Хорол растерялась, а Дуйнхар вдруг замер и удивленно уставился на им самим содеянное. Потом выскочил из юрты, бросился к коновязи. «Куда я? Что наделал? Жену ударил, мыслимое ли дело!» К горлу его подкатил комок. Он опустился прямо на землю, рядом с шарахнувшимся от него конем. На крик малыша прибежали соседи. Они увидели, что Дунжидма лежит с мокрым платком на голове, а растерянная свекровь прижимает к себе перепуганного мальчика и пытается успокоить его.

— Что случилось у вас? — спросили старую Хорол-гуай.

— Сама не пойму — дети поссорились, а отчего да почему, не знаю, — отвечала та и воровато отводила глаза…

По округе поползла молва: «Дунжидма не ходит на ревсомольские собрания. Стала домоседкой. С людьми не разговаривает. Общественной работой перестала заниматься». Люди судачили: «Тетушка Хорол привязала-таки молодую невестку к дому».

Ни свекровь, ни муж так и не догадывались, почему после той ссоры Дунжидма совсем перестала выходить из дома. А она сама для себя твердо решила, — ничем, кроме семьи, не заниматься. В один из осенних дней из центра на имя Дунжидмы пришло письмо. На конверте надпись: «Члену Революционного Союза Молодежи». Хорол-гуай исподтишка наблюдала, как Дунжидма дрожащими руками развернула письмо. Там было написано: «Сегодня вечером вы обязаны явиться на семинар в сомонный комитет ревсомола». Внизу были печать и подпись: «Секретарь ячейки МРСМ Хангайского сомона Цогтсайхан». С горящим лицом Дунжидма сложила бумагу и сунула в конверт. Посмотрела на свекровь, но та сидела с непроницаемым видом, как ни в чем не бывало. Хорол-гуай притворялась, прекрасно разглядев, какое впечатление произвело на Дунжидму письмо, она подумала: «Ишь как листок этот разглаживает, да в конверт прячет. Наверно, важную для себя весточку получила». А Дунжидма посидела на кровати тихо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и чуть слышно прошептала: «Никуда не поеду, а раз так, то и маме ничего о письме не скажу». Она скомкала письмо, достала из-под подушки шелковый платок, затянула потуже пояс и вышла со словами:

— Пойду телят собрать.

Два года назад Дунжидма отказала сватавшемуся к ней славному ветеринару и отдала себя, чистую, словно весенний цветок, молодому пастуху Дуйнхару. Любовь ее была, как безоблачное небо, не нашлось у Дунжидмы сил противиться ей. Высокую хитрую старуху Хорол-гуай стала называть мамой, а мужа ждала каждый вечер с пастбища, словно с войны. Но вот в жизни Дунжидмы, словно тучи на чистом небе, появились темные пятна. Дунжидма спрашивала себя, отчего так получилось, но не находила ответа, который мог бы ее удовлетворить. Сейчас она собирала телят в горной пади и плакала так, что насквозь промочила свой красивый платок. Но от слез стало полегче на душе. Она умылась холодной водой из горной речки и, всхлипнув напоследок, словно дитя, наказанное матерью, погнала телят к юрте. «Не поеду, не поеду, — словно заклинание, повторяла Дунжидма. — Не буду маму сердить, не буду Дуйнхара расстраивать».

Едва взглянув на лицо Дунжидмы, Дуйнхар, вернувшийся вскоре с пастбища, сразу понял, что в доме опять нелады. «Дунжидма плакала! Верно, опять мать разошлась — ну что мне с ними делать?» — промелькнуло у него в голове. Он неловко присел на край кровати и спросил:

— Ты что, плакала?

— Нет.

— Я же не слепой! Мать тебя обидела?

— Из сомона письмо прислали, — ответила Дунжидма и показала мужу смятый конверт.

Дуйнхар прочитал приглашение и сказал:

— Какого тебе коня привести — черного или каурого?

— Никакого, Дуйнхар, я не поеду.

— Почему?

— Я сказала нет — и не спрашивай, не уговаривай.

Но Дуйнхар схватил укрюк и поскакал в табун. Привел оседланного коня, да только Дунжидма стояла на своем. До поздней ночи уговаривал Дуйнхар жену, а потом лежал на спине и думал о том, что мать его не во всем бывает права. Пока не пришел сон, он долго смотрел в просвет дымника на луну…

Наступила зима. В клубе Хангайского объединения было шумно, тепло и весело — начиналось собрание ревсомольцев. Парни и девушки, приходившие с мороза, снимали меховые дэлы, причесывались, устраивались поудобнее, чинно здоровались друг с другом. На девушках были красные и зеленые шерстяные кофты, шелковые безрукавки, на парнях — чистые дэлы. Из-за стола под красным сукном поднялся секретарь ревсомольской ячейки Цогтсайхан.

— Прошу внимания! Все пришли из главной усадьбы? Кто не отметился, подходите к столу с билетами.

— Сегодня из восьмидесяти трех ревсомольцев, которых мы пригласили на собрание, прибыли только семьдесят три. По болезни и беременности отсутствуют пятеро, без уважительной причины — столько же. Приглашения мы отправили за десять дней до семинара, договорились, чтобы доярки постарше приняли временно коров от ревсомолок, уезжающих сюда. Всех, кто живет далеко, привезли на машине председателя объединения. Что будем делать с отсутствующими без уважительной причины?

— Кто они? — крикнули из зала.

— Дамдин и Лхам со второй фермы, Цэвел и Дунжидма с первой и Цэвгэ с третьей.

— А почему Дунжидма перестала на собраниях появляться? Может, она уже не считает себя ревсомолкой? Чего их ждать! — посыпались выкрики в зале.

— Ну что же, — снова заговорил секретарь, — будем считать названных мною ревсомольцев отсутствующими по неуважительной причине. Давайте голосовать!

Все подняли руки, а Цогтсайхан продолжал:

— Ревсомольцы! До начала занятий я хочу обсудить с вами один вопрос. Все мы знаем, что особенно трудно обстоит дело с молодыми матерями, у которых на руках малые дети. До последнего времени нелегко было обеспечить их явку на наши мероприятия. Теперь положение стало лучше, но и сегодня кого нет? Женщин! Возьмем, к примеру, Дунжидму. Была активной, передовой ревсомолкой, а теперь? Что с ней стало, какая беда приключилась? Два раза посылали мы ей приглашение — а ее нет!

— Может, привезти ее сюда на машине да обсудить! — предложили из зала.

— Хорошее предложение! — подхватил секретарь. — После окончания семинара проведем собрание на тему «Авангардная роль ревсомольца в жизни». Приготовьтесь к выступлениям, а о Дунжидме мы не забудем…

Председательский «газик», выплыв из заснеженной степи, подкатил к теплой благоустроенной зимовке. На шум мотора из ближайшей юрты выглянула высокая старуха, отовсюду набежали ребятишки. Шофер, человек в этих краях бывалый, поздоровался с Хорол и сразу спросил чашечку горячего чая — знал, что в этой юрте чай особенно вкусный. Взяв поданную ему пиалу, он сразу перешел к делу.

— Дунжидма, быстро одевайся. В ревсомольской ячейке тебя ждут. Билет не забудь, — сказал он.

«Наверно потому, что три месяца взносы не платила», — подумала она, взглянула на свекровь, но та отвела глаза. Тогда Дунжидма быстро оделась и расположилась на заднем сиденье «газика». Свекровь подбежала к машине.

— Доченька, браслет забыла! Счастливый путь! Давай поцелуемся!

Она смотрела вслед уезжавшей Дунжидме, пока машина не пропала среди снега. «Ну и жизнь пошла — все вкривь да вкось», — подумала она и вернулась в юрту.

«Газик» поспел к сомонному клубу за несколько минут до начала собрания. Дунжидма вошла и села. Цогтсайхан увидел ее, поднялся и заговорил:

— Сегодня перед нами важный вопрос — судьба человека, шагающего в одной колонне с нами, члена Революционного Союза Молодежи, передовой доярки Дунжидмы. Все мы хорошо ее знаем, и наш долг сказать ей, что она легкомысленно относится к коричневому билету с четырьмя орденами МРСМ. Она потеряла право носить его у сердца, как потеряла право носить на груди сияющий, как солнце, ревсомольский значок. Таково мнение бюро нашей ячейки.

В зале наступила мертвая тишина, все затаили дыхание.

— Итак… — продолжил было секретарь, но тут раздались рыдания, от которых у всех защемило сердце, и он осекся. Однако, немного помолчав, заговорил снова:

— Итак, мы решили обсудить поведение Дунжидмы на общем собрании и послушать, что скажут ее товарищи и она сама. Мы часто говорим, что с женщинами-ревсомолками у нас большие проблемы, что они порой малоактивны, слабо участвуют в общественной жизни. Но мы знаем и другие примеры — есть среди нас и такие, кто успевает и молока много надоить, и молодняк успешно растить, и быть на переднем крае нашей борьбы за светлое будущее. Предлагаю для начала дать слово Дунжидме, послушать, что она скажет.

Секретарь сел. Рыдания стали громче. Все начали оглядываться, перешептываться, заскрипели стулья. В этот момент встал один из членов бюро.

— Познакомлю вас с отчетом по проверке семейного положения Дунжидмы. Я два раза был у них дома, беседовал, кроме Дунжидмы, с ее мужем, пастухом Дуйнхаром, и свекровью, тетушкой Хорол. У меня сложилось впечатление, что все дело в безынициативности самой Дунжидмы. Свекровь относится к невестке очень хорошо. Дуйнхар поддерживает Дунжидму, он рассказал мне, как привел ей коня, когда из ячейки пришло приглашение на семинар, но Дунжидма наотрез отказалась ехать в центр. Получается, что по уровню сознания ревсомолка Дунжидма ниже своих неорганизованных близких. Встань, Дунжидма!

Она встала, плача навзрыд и закрывая лицо платком. Из зала крикнули:

— Твой черед говорить, Дунжидма. Мы тебя слушаем.

— А чего ее слушать, — раздался другой голос. — Она перестала принимать участие в наших мероприятиях, это лишает ее права оставаться в наших рядах. Предлагаю исключить Дунжидму из ревсомола.

В задних рядах поднялся высокий парень.

— Как так можно? Мы ни в чем еще не разобрались, а уже выгонять! А вы помните, что Дунжидма — передовая доярка?

Первый голос ответил:

— Ревсомольские собрания и семинары — это школа воспитания передовой молодежи. Разве можно их пропускать!

Встал еще один парень.

— В таком деле поспешность непозволительна. Мы обязаны со вниманием выслушать Дунжидму и во всем разобраться, чтобы не сделать ошибки.

Одобрительный шум в зале был очевиднее всяких слов. А Дунжидма по-прежнему стояла и плакала. Ей задавали вопросы, но она не в силах была отвечать.

Взял слово Цогтсайхан.

— Я думаю, от молчанки проку не будет. Давайте принимать решение об исключении.

В зале стало тихо-тихо. И тут вскочила со своего места маленькая Жавза и взволнованно заговорила:

— Не за что выгонять Дунжидму из ревсомола! Член бюро Дава ни в чем не разобрался. Не поговорил с соседями, со мной, ее ближайшей подругой. Дава утверждает, что свекровь хорошо относится к Дунжидме, а на деле старая Хорол навязывает ей свои отсталые взгляды. Это что ли хорошее отношение? Дунжидма не отвечает на вопросы не потому, что не хочет, а потому, что ей стыдно. Хорол-гуай — не дурная женщина, просто она из прошлого века и считает, что только по старинке жить правильно. Вот вам пример. В прошлом году, когда Дунжидма уезжала на недельный семинар, пристала к ней: «Надень, доченька, золотые украшения — золото счастье приносит». Что было делать Дунжидме — надела, послушалась свекровь, а как в сомонном центре оказалась, все это барахло сняла и в сумку спрятала. Я — ее подруга, потому знаю все то, о чем вы и представления не имеете. А стоит Дунжидме о кино или танцах заговорить, свекровь ворчит: «Мы свои молодые годы без этого всего прожили и хуже не стали». Каково такое чуть не каждый день слышать? Вот Дунжидма и решила дома сидеть, чтобы сохранить мир в семье. Считаю, что надо помочь Дунжидме, а не исключать из ревсомола.

Медленно поднялся Цогтсайхан и обратился к Дунжидме:

— Дунжидма, скажи собранию, верно говорит Жавза? Ну, хватит плакать, мы ждем.

Но слезы побежали по щекам Дунжидмы еще обильнее. Сидевший рядом с ней парень крикнул:

— Она головой кивает!

— Вот что значит непродуманно подойти к решению вопроса, — заговорил секретарь ячейки. — Так можно жизнь человека загубить. Товарищу Дава это урок. А Жавзе спасибо — нам нужны такие деловые, острые выступления по существу…

Откашлявшись, он продолжал:

— К сожалению, есть еще в нашем объединении темные люди вроде Хорол-гуай. Они — носители морали прошлого, которая до сих пор не до конца искоренена в нашем обществе и воздействует на некоторую часть молодежи. Значение сегодняшнего собрания я вижу в том, что мы узнали, какой вредоносной может быть эта мораль. Мы поняли, что с ней надо бороться, спасать товарищей, попавших в ее цепкие лапы. Предлагаю временно отложить решение по делу Дунжидмы и дать ей возможность исправиться…

Когда собрание кончилось, друзья окружили Дунжидму.

— Хватит плакать! Пойди умойся как следует. Ведь все хорошо кончилось — не исключили! — успокаивали они ее.

Дунжидма сидела, закрыв лицо платком, и не отвечала. Подошла Жавза, потянула Дунжидму за руку и увела в сторонку. И тут появился Цогтсайхан с шофером.

— Он отвезет вас домой — с председателем я договорился. Кому еще в ту сторону — садитесь.

По пути оказалось только Дунжидме с Жавзой. Цогтсайхан проводил их до машины и сказал:

— Послезавтра заеду к вам!

Свекровь встретила невестку удивленными возгласами:

— Быстро вернулась, ничего не скажешь! Я думала, что вы не один день будете заседать, — видно было, что Хорол-гуай рада, и это на мгновение поколебало решимость Дунжидмы. Но только на мгновение — Дунжидма молча переоделась.

— Дунжа, доченька, куда это ты собралась на ночь глядя? Телят я уже накормила.

Дунжидма, не отвечая, продолжала сборы, надела на сына теплый дэл и, наконец, спросила:

— Мама, доха есть? — Спросила и залилась слезами.

Свекровь испугалась не на шутку, хотя поток слез быстро прекратился.

— Что случилось? Отчего так убиваешься?

Дунжидма вытерла мокрое лицо и еле слышно проговорила:

— Мы с сыном уезжаем.

— Куда? — Хорол раскрыла глаза от удивления.

— Ко мне домой, незачем вас огорчать! Все равно так, как мы жили, жить нельзя. — Она встала и вышла, ведя сына за руку. Направилась к коню, привязанному у сеновала.

— Деточка, Дунжа, невестушка! — горестно запричитала старая Хорол. Малыш заплакал, мать стала успокаивать его:

— Не плачь, сынок! Мы едем к дедушке.

— К Дорлиг-гуаю? Вот хорошо! — малыш обрадовался и мигом перестал плакать.

Когда же мать посадила его на коня, он совсем развеселился, крикнул:

— До свиданья, бабушка! — и помахал старухе рукой.

— Дочка, дочка! Не бросай нас! — ничего не понимая, силилась остановить Дунжидму Хорол-гуай. — Надень золотой браслет на дорогу, обязательно надень от беды!

Она побежала в юрту, быстро вернулась с украшением, поцеловала невестку и внука, и они уехали. Старуха долго стояла, растерянно повторяя:

— Что же такое делается! Что же такое делается!..

В этот вечер Дуйнхар гнал к дому скот и про себя радовался: «Сегодня удачный день, — думал он. — Скотина наелась, как следует. Через несколько дней, не заходя в Арав, двинемся в Хялганат — там травы ох как густы. Осенью человека в рост не видно. Быки мои наверняка выправятся». В отличие от прошлых лет Дуйнхар взялся выращивать не взрослых, а годовалых бычков и обязался за три года довести их вес до трехсот тридцати килограммов. Но в первый же год упустил самый питательный сезон и теперь, стараясь не повторить промашки, прилагал все силы, чтобы скот не потерял за зиму веса. По утрам, когда примораживало, Дуйнхар пас свое стадо по укрытым от ветра склонам гор, где было теплее. К обеду перебирался к подножью, богатому травой, а во второй половине дня двигался к дому, следуя за солнцем. Сейчас солнце уже садилось. В его косых лучах краснело на горизонте небо. Тайга и дальние горы тоже окрасились в багровый цвет. «Небо в морозный день красно, как щеки у ханши», — вспомнилась Дуйнхару стариковская поговорка. — Сегодня день не морозный, а горизонт так и пламенеет, жена моя — не ханша, а щеки у нее румяные». Дуйнхар вошел в юрту в приподнятом настроении. Мать встретила его горестным криком:

— Ой, сынок, сынок! Как и сказать тебе, не знаю, — ушла от тебя твоя жена!

Дуйнхар встал как вкопанный.

— Куда ушла? Зачем?

— Далеко!

«Наверно, опять на недельный семинар, а мать на нее жалуется», — подумал он и спросил:

— Сын где?

— С собой увезла.

— Неужели в сомон потащила?

— Да нет! К себе домой! Она тебя, мужа своего, бросила! И меня, старуху, тоже! Приехала с собрания, молчит, плачет. Одела маленького, села на Гнедого — и след простыл!

Только теперь Дуйнхар понял, что произошло. Недовольно взглянув на мать, проворчал:

— Из-за вас все это, мама…

Старая Хорол потемнела лицом, дыханье перехватило, в голове все завертелось. Дуйнхар не сказал ни слова больше. Он озабоченно думал: «Не случилось бы чего с ними в дороге. Оседлаю-ка я коня да съезжу к тестю». Все так же молча вышел из юрты и поскакал. Когда подъехал к зимовке Дорлиг-гуая, ему навстречу выбежала лохматая черная собака. Дуйнхар окликнул ее, и она весело завиляла хвостом. Дуйнхар привязал коня, обошел юрту вокруг и, увидев своего Гнедого, который мирно щипал сено, немного успокоился. Тихо приблизился к юрте и прислушался.

После глухого кашля раздался голос Дорлиг-гуая:

— Иди сюда, внучек! Давай обнимемся.

Потом Дуйнхар услышал знакомый женский голос:

— Иди, малыш, к дедушке.

Под сопровождение детского смеха снова заговорил Дорлиг-гуай:

— Давай и поцелуемся, внук! На-ка попробуй табачку из моей табакерки.

Дуйнхар ужаснулся, но сын, видно, не понял деда, потому что громко спросил:

— Мама! А когда папа к нам приедет?

Дуйнхар разволновался: «Что делать? Войти? Ну, войду — а что им скажу? Что толкнул на пол Дунжу? Что мать ее без конца обижала?.. Нет мне туда дороги! Поеду-ка домой…» Так же тихо Дуйнхар отошел от юрты, сел на коня и потрусил назад…

С того дня много времени утекло. Зима, которая на сей раз тянулась долго-долго, пошла на убыль. Старая Хорол отвлекалась от одиночества тем, что на склоне ближней горы пасла домашних телят, собирала сухую карагану{42} для очага, изредка наведывалась к соседям. Однажды утром, вытирая пыль, наткнулась на забытую внуком игрушку. Повертела в руках, послушала веселый звон колокольцев, и почудился ей в этом звоне радостный смех малыша. Забыла Хорол-гуай про пыль, замерла ее душа. Старуха стояла с игрушкой в руке и шептала: «Внучек мой, кареглазый мой… Помнишь, как ты говорил: бабушка, бабушка, давай поиграем… Когда малыш здесь был, всегда чудилось, что в юрте полно народу. Так хорошо, так весело было… А теперь — тоска!..» Руки бабки задрожали, на глаза навернулись слезы. Посмотрела Хорол-гуай на хоймор, оглядела юрту вокруг и увидела, как в ее доме одиноко. Огонь не горит, ничто не в радость, даже чаю не хочется.

Вошел вернувшийся с пастбища сын. Если раньше что есть мочи погонял он под вечер коня, то теперь никогда не спешил. А зачем спешить, если дома нет жизни. Так и сегодня — мать даже чаю к его приходу не сварила. Увидев сына, Хорол-гуай пришла в себя, засуетилась. Принесла карагану, наломала помельче, бросила в печь, до самого тоно подняв пыль, но спичку не поднесла — опять вдруг замерла, задумавшись. Ощутила она себя такой же одинокой, как в первую неделю после смерти мужа. Много горя повидала старая Хорол на своем длинном веку, но сейчас ей было хуже, чем когда-либо. Она страдала и от собственного одиночества, и за сына, который лишился разом и жены, и малыша, и тоже стал одинок. Она чуть было не заплакала, но тут в юрту вошел старик сосед.

— Что огня не разжигаешь, Хорол-гуай? У тебя в доме темно, как в пещере.

— Скажи, в ледяной пещере, — добавила с горечью Хорол-гуай.

— Верно говоришь. А надо было тебе выживать из дому невестку да внука? С ними-то теплее! Я тебе вот что скажу: напрасно ты нас и их, молодое племя, равняешь. Мы по-своему жили, они — по-своему…

Старик ушел, а Хорол-гуай, хмурая, растерянная, бормотала про себя: «Молодое племя… мы — по-своему, они — по-своему…» Потом вдруг вынула из сундука овчинную шубу, разожгла огонь и растянула шубу на полу возле печки.

— Что это вы делаете, мама? — удивленно спросил Дуйнхар.

— Не видишь? До костей продрогла — вот что! — раздраженно ответила она и, помолчав, добавила:

— Ты в стадо-то пойдешь до ночи?

Дуйнхар кивнул и пошел к коновязи. А Хорол-гуай подпоясала шубу тонким ремешком и вышла на улицу. Небо хмурилось, мела поземка. Словно великаны-богатыри, что решили помериться силами, сталкивались темные облака, разбегались в разные стороны, снова сходились вместе. Горы и лес на горизонте стали одной неделимой тьмой. Хорол-гуай вывела из сарая верного Гнедого, оседлала его, взглянула на мрачное небо и подумала: «Все равно поеду, пусть хоть вьюга, хоть что. Хочу увидеть свою дочку да своего внука». Старуха вскарабкалась на коня и легонько ударила его плетью…

Это было в первые весенние деньки, а весенняя погода, говорят, обманчива. Как-то доберется к Дорлиг-гуаю старая Хорол? Не разыграется ли непогода? А как встретят ее Дунжидма и внук? Эти мысли занимают меня, как, наверно, и тебя, мой читатель. Но давай надеяться, что все в конце концов образуется.

Перевод Л. Скородумовой.