Повести монгольских писателей. Том первый

Намсарайн Банзрагч — прозаик, кинодраматург. Родился в Алдархан сомоне Запханского аймака в 1925 году. Впервые выступил со стихами и рассказами в начале пятидесятых годов. Позднее, в 1964 году, окончил литературные курсы в Улан-Баторе. Писателю принадлежат повести «Простые девушки» (1959), «Отцовский авторитет» (1968), «Праздничная ночь» (1972, русский перевод 1974), «Двадцать первый год» (русский перевод 1975), «Семь тополей» — рассказ о жизненных судьбах семерых друзей-однокашников. Им создан также ряд киносценариев, многочисленные рассказы. В переводе на русский язык публиковались рассказы «Долгор» (1961), «Мост» (1967, премия газеты «Унэн»), «Однажды осенним вечером», «Доченька, иди к маме!», «Первый день Цаган-сара».

Самое крупное и значительное произведение Н. Банзрагча — роман «Путь» (1967, русский перевод 1970), вышедший на русском языке двумя массовыми изданиями — в 1970 и 1981 годах, — яркое повествование о жизненном пути первого в Монголии автоводителя.

В последнее время писатель опубликовал повесть «Осень на Халхин-Голе» (1979) о новой жизни в полеводческом хозяйстве на месте боев с японскими захватчиками четыре десятилетия назад; «Повесть в письмах» (1979) — зарисовка из жизни целинного госхоза.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ГОД

Был на исходе первый месяц лета. Стояла небывало сильная жара.

Раскаленное докрасна солнце медленно обошло небо и скрылось за темной грядой гор. И сразу же потянуло прохладой, краски голубого неба сгустились до темной синевы, и эту его синеву подчеркивал оранжевый отсвет заката.

В полдень, когда солнце стояло в зените, небольшой конный отряд в десять цириков стремительно покидал город Кяхту. Он на рысях промчался по наезженному участку широкого тракта, ведущего в столицу Монголии Ургу, а с наступлением сумерек свернул в сторону и, вытянувшись в цепочку, углубился в лес. Здесь пришлось замедлить шаг: то и дело спотыкались кони, ветки деревьев больно хлестали всадников по лицу. С трудом преодолев густые заросли, отряд выехал к берегу реки, поросшему ивняком.

Цирпки спешились. Командир отряда внимательно оглядел бойцов.

— Засаду устроим здесь, — сказал он и приказал отвести лошадей в глубь леса.

Когда цирики удалились от командира на почтительное расстояние, один из них, толкнув товарища в бок, сказал вполголоса:

— А командир-то наш монгол!

— Вроде бы монгол, — согласился тот.

До этого дня члены отряда, солдаты армии знаменитого главкома Сухэ-Батора, не знали своего нового командира. После нескольких сражений за Кяхту, закончившихся полным поражением гаминов, Сухэ-Батор собрал бойцов и, указывая на человека в красноармейской форме, сказал:

— Вот, товарищи цирики, ваш новый командир. Вам предстоит выполнить ответственное боевое задание. Из Урги и из других мест, где окопались недобитые белогвардейские банды, движутся передовые части противника. Необходимо разведать, где они предпримут наступление. Командир объяснит вам задание более конкретно. Он знающий и опытный товарищ, прошу беспрекословно подчиняться его приказам.

Выслушав напутствие главкома, солдаты закинули за спину винтовки, сели на коней и двинулись в путь. Впереди, нетерпеливо понукая своего и без того резвого иноходца, ехал командир отряда.

Это был молодой, лет двадцати пяти, человек с волевым лицом. В черных мальчишеских усиках пряталась улыбка, глаза излучали радость. Защитного цвета гимнастерка и галифе, заправленные в сапоги, дополнялись фуражкой с красной пятиконечной звездочкой над козырьком. К ремню его были пристегнуты пистолет и сабля, а за спиной висела русская винтовка.

Укрыв лошадей в чаще леса, бойцы вернулись на берег. Командир сидел на земле, задумчиво облокотившись на колено, и напряженно вслушивался в шум реки. При виде солдат он встал.

— Главком Сухэ-Батор, — сказал он, — располагает достоверными сведениями о том, что отряд белых под командованием чахара{34} Баяр-гуна{35} намерен форсировать реку в этом месте. Наша задача состоит в том, чтобы тщательно замаскироваться и изучить обстановку. Приказываю укрыться в ивняке и терпеливо ждать. В случае обнаружения противника — без команды не стрелять. Огня не высекать, не переговариваться, не курить.

Заметив недоумение на лицах солдат, командир усмехнулся:

— Наверно, нам пора познакомиться поближе. Меня зовут Балсан.

— Вы монгол, товарищ командир? — послышался робкий вопрос.

— Да, монгол. Вас, видимо, ввела в заблуждение моя форма.

Балсан тяжело вздохнул и обвел пристальным взглядом удивленные лица бойцов.

— Война еще не закончена. Мы расстанемся нескоро. У нас будет время побеседовать, и тогда я расскажу о себе подробно. А сейчас, пока не совсем еще стемнело, займите свои посты, — скомандовал Балсан.

Повторять команду ему не пришлось: цирики мгновенно рассеялись по берегу среди деревьев. Командир произвел поверку, уяснил местонахождение каждого бойца и сам укрылся за небольшим холмиком. Вскоре все вокруг поглотила глубокая и непроглядная ночь. Хрупкая тишина лишь изредка нарушалась шелестом листьев. Высоко над головой в черном небе одна за другой зажигались звезды.

Балсан лежал на земле, еще хранившей солнечное тепло, и дышал полной грудью. Сколько раз вдали от родины мечтал он когда-нибудь снова вдохнуть неповторимый, настоянный на степных травах воздух Монголии, с которым не могут сравниться ни аромат благовоний в знаменитых буддийских храмах, ни благоухание цветущих садов.

Много раз вдали от родины Балсана охватывало жгучее отчаяние при одной лишь мысли о том, что он никогда больше не увидит свой солнечный край. Но при этом он неизменно вспоминал слова, сказанные ему лучшим другом отца в ту памятную дождливую ночь: «Коли останешься в живых, может, и доведется тебе напиться из золотой чаши». Это означало, что, если Балсан останется жив, ему непременно улыбнется счастье.

Много невзгод пришлось испытать ему на чужбине. С какой тоской вспоминал он родную степь, доверчиво стелившуюся под ногами его скакуна. И каким несчастным ощутил он себя в тот роковой день, когда ему пришлось уйти скитаться по белому свету. Но теперь он стал цириком, воином армии Народной партии Монголии, и с оружием в руках отстаивает свободу и независимость своей родины. А кем был Балсан прежде? Бездомным бродягой! Вся его прошлая жизнь сейчас представлялась ему кошмарным сном. Много горя хлебнул он за пять лет скитаний: сплошь да рядом ночевал под открытым небом и постоянно голодал. Но вместе с тем довелось многое повидать. Наблюдая жизнь народов в различных странах, он твердо усвоил, что есть люди, у которых жажда к наживе и обогащению не знает границ, она толкает их на чудовищные преступления. Против этой горстки богачей и выступили Балсан и его нынешние товарищи, которые не могут и не хотят больше мириться с бесправием и лишениями. Они смело бросили вызов старому миру и исполнены решимости бороться до победного конца.

С шумом и грохотом катит свои воды река Хангая. А Балсан смотрит, как бурлит и пенится вода, и мысленно возвращается в свое недавнее прошлое. Тогдашняя жизнь представляется ему широкой и бурной рекой, а он сам неумелым пловцом, попавшим в стремнину; его то накрывает водой, то уносит течением на самую середину реки, но он не сдается.

Что же произошло с Балсаном пять лет назад?

…Двое стражников приволокли Балсана в черную тюремную юрту и заперли на замок. В тот день его опять били палками по еще не зажившим ранам, и он несколько раз терял сознание от боли. При этом ему неизменно являлось одно и то же видение: из бушующего пламени выступает княжеский отпрыск и с громким хохотом идет прямо на него. Потом он куда-то исчезает, и вместо него появляется возлюбленная Балсана Цэрма. Она садится на корточки подле Балсана и нежно гладит его по щеке. Рука ее холодна. Бедняжка, как она озябла! Балсан хотел взять ее руки в свои и отогреть, но наткнулся на что-то твердое. К нему вернулось сознание. Он открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Щека его прижималась к земляному полу. «В юрте темно, значит, сейчас ночь», — сообразил он. Попробовал шевельнуться, но тело не повиновалось.

Вот и конец! Скорее бы! Лучше смерть, чем терпеть такие нечеловеческие страдания!

Балсана мучила жажда. Однако нестерпимая боль и усталость взяли свое — глаза у него сомкнулись, он задремал. Во сне он увидел огромное озеро с синей колышущейся водой. Балсан жадно припадает к ней воспаленным ртом, пьет, и кажется, никогда не сможет напиться. Но вот он наконец утолил жажду и поднял голову. На противоположной стороне озера ярко зеленел луг, а на нем юная, бесконечно прекрасная Цэрма пасла овец. «Балсан!» — позвала девушка. Он радостно засмеялся и хотел протянуть к ней руки, но вдруг обнаружил, что нет у него ни рук, ни ног. За дверью тотчас же послышались шаги, и стражник грубо скомандовал:

— А ну не ори! Перепугаешь господ!

Балсан поднялся и, едва волоча ноги, добрался до стены. Но стоять он не мог и вынужден был снова лечь. Теперь за дверью больше не слышно было шагов стражника. Только барабанил по крыше дождь. Балсан догадался просунуть руку под войлочный край юрты и набрать в ладонь дождевой воды. Так он проделал несколько раз и немного утолил жажду.

Стражники, по-видимому, уснули. «Бежать», — мелькнула у него мысль. Но далеко ли он сможет уйти?

Балсан находился в тюрьме уже месяц. В первый же день его избили до полусмерти. Потом заточили в узкий деревянный ящик так, что снаружи торчала только голова, и били по лицу деревянными подошвами. А неделю тому назад его бросили в эту юрту.

Балсан знал, что его ждет неминуемая смерть. Он уже совершенно не мог ходить — на допрос его тащили волоком. В его деле все было ясно с самого начала. Но судейские чиновники допрашивали его снова и снова. И на каждом допросе, по настоянию старого князя, его избивали бамбуковыми палками.

Балсан лежал, раздумывая над прошлым, когда до него вдруг явственно донесся приглушенный шепот:

— Сынок, а сынок, ты жив?

Балсан вздрогнул, приподнял голову. Что это? Он сходит с ума? У него снова начинается бред? А может быть, ему просто померещилось?

Но это была явь! Самая невероятная, но явь. К нему приблизился человек и над самым ухом прошептал:

— Идти-то сможешь?

Гулко забилось сердце в груди Балсана. Спасен! Неужели спасен? Он сделал отчаянную попытку встать, но со стоном снова опустился на землю.

— Бедняжка, тебе совсем худо! — сочувственно произнес человек; он взвалил Балсана на спину и шагнул к выходу.

Человек, несший Балсана, двигался легкой неслышной поступью. Сколько это продолжалось, Балсан не заметил. Когда они удалились на порядочное от тюрьмы расстояние, человек бережно опустил его на землю и спросил:

— Очень больно?

Балсан поморщился и ответил с запинкой:

— Ничего… Ничего…

— Ты уж потерпи немного, сейчас поедем верхом, — сказал человек. Вскоре тишину нарушил короткий собачий лай. Человек снова опустил Балсана на землю и подвел к нему коня. Поправив сбрую, он положил Балсана поперек седла, велел держаться хорошенько за подпругу, а сам вскочил верхом на вторую лошадь. Вскоре лошади мчались во всю прыть.

Дождь все еще не прекращался. Постепенно дорога стала заметно подниматься вверх. С двух сторон ее обступили огромные валы. «Куда меня везут? Наверное, очень далеко, не вынести мне, пожалуй», — безучастно подумал Балсан, как будто это касалось не его, а кого-то постороннего. Вскоре дорога пошла вниз, и Балсан догадался, что они миновали горный перевал. Немного погодя путь преградила река с бурным течением.

«Что же это за река?» — пытался припомнить Балсан.

Он знал, что к западу от тюрьмы протекает река Ялат, а к востоку — Янгир. Спросить об этом у своего спутника он не решался. Переправа была очень тяжелой, а раны причиняли такую невероятную боль, что он почти все время находился в бессознательном состоянии, и совершенно не помнил, как они выехали на плато, а потом постепенно углубились в лес. Мокрые листья хлестнули его по лицу, и он очнулся, открыл глаза и увидел над головой небо. Уже близился рассвет. Балсану не терпелось разглядеть лицо своего спасителя, но тот ехал впереди, и Балсан видел только его спину.

Дождь постепенно прекратился, а когда совсем рассвело, путники достигли вершины высокой горы. Балсан узнал эту местность. Горы Барун-Хайрхан были усеяны обломками острых камней, и, судя по всему, на них никто не взбирался, не считая охотников. Растительности здесь почти не было, а сама вершина ощетинилась голыми каменными зубьями. Здесь путники остановились, и спаситель Балсана подошел к нему, чтобы снять его с седла. И тут Балсан узнал его: это был Дондог, прославленный в их округе борец, прозванный арсланом — то есть львом. У Балсана от радости захватило дух. Он хотел поблагодарить Дондога, но не мог вымолвить ни слова. И, будто поняв это, Дондог грустно улыбнулся и сказал:

— Ты совсем отощал, бедняга. Досталось тебе. Не огорчайся, были бы кости, а мясо нарастет. Главное, удалось выручить тебя из тюрьмы, а как поправить твое здоровье — придумаем. Обопрись-ка на меня, сынок! — И Дондог, осторожно поддерживая Балсана обеими руками, отвел его на небольшую площадку и уложил под нависшей над ней каменной глыбой. — Вот, Балсан, наш дом. Никто, кроме нас с тобой, о его существовании не догадывается, — сказал Дондог. Балсан хотел было сесть, но острая боль пронзила его тело, и он с глухим стоном повалился на бок.

Дондог внимательно осмотрел раны Балсана. Сокрушенно покачав головой, он полез в расщелину, достал оттуда сверток с мазью и чистыми тряпками, затем сходил к ручью за водой, промыл ему раны и, смазав их мазью, наложил повязку. А когда Балсан немного передохнул, Дондог достал из переметной сумы вареное мясо и, отрезав небольшой кусок, протянул его Балсану. Тот мгновенно проглотил мясо, даже не почувствовав его вкуса. Притупившееся было чувство голода вспыхнуло с новой силой.

— Тому, кто долго голодал, нельзя наедаться до отвала, — сочувственно сказал Дондог. — Потом поешь еще. — И он решительным жестом спрятал мясо.

Балсан огорченно вздохнул — сейчас он съел бы целого барана.

— Ну вот дождь и прошел. Верно, будет хороший денек. Воображаю, какой сейчас в тюрьме переполох. Ищут птичку, а ее уже нет, упорхнула! — радостно засмеялся Дондог.

— Век не забуду того, что вы для меня сделали, — тихо проговорил Балсан.

Дондог усмехнулся прищуренными глазами:

— Люди должны помогать друг другу. А не подоспей я нынче ночью, пришлось бы тебе, парень, поутру с жизнью расстаться.

Он достал трубку с длинным мундштуком и, набив ее табаком, раскурил.

Мысль о смерти была теперь невыносима Балсану. Его передернуло.

— Почему поутру? — тихо спросил он.

— Вчера вышел приказ о твоей казни. Это известие передала мне девушка по имени Цэрма.

Балсан с удивлением взглянул на Дондога. Цэрма, любимая, она ухитрилась ему помочь! Очевидно, он произнес эти слова вслух, потому что Дондог как бы в ответ на них сказал:

— Да, хорошая, любящая девушка вошла в твою жизнь, Балсан.

— А князь не забрал ее к себе? — с замиранием сердца спросил Балсан и, чтобы унять охватившее его волнение, прижал руки к груди.

Дондог долго раскуривал трубку, видимо размышляя, как смягчить удар, который он вынужден нанести Балсану, а потом стремительно выдохнул дым и спокойным, но твердым голосом проговорил:

— Кажется, забрал. Говорят, он собирается сделать ее своей младшей женой.

Балсан отрывисто вскрикнул, словно сердце его пронзил кинжал.

— Не убивайся, сынок, тут ничего не поделаешь. Не можешь же ты в одиночку свергнуть существующий строй. У нас все законы направлены против простых аратов, они защищают только богатых и знатных. Если сунешься еще раз, тебе наверняка оторвут голову. Говорят, твоя Цэрма день и ночь льет слезы. Да что в этом проку? И она тоже ничем не может помочь. — Дондог нахмурился, добродушное лицо его стало суровым, на крутой лоб наползли морщины.

— Вы ее видели, говорили с ней? — дрожащим голосом спросил Балсан.

— Нет, сынок, не видел. Ко мне прибегала ее верная подружка. Она рассказала, что на утро назначена твоя казнь, поэтому, если ночью не удастся тебя вызволить из тюрьмы, завтра будет поздно.

Действительно, когда два дня назад Дондог вернулся с Алтая, всюду только и было разговоров о том, что сын его старого друга, Балсан, чью любимую девушку собирались отдать княжичу в жены, в ночь перед свадьбой поджег юрту жениха, и в ней сгорел пьяный княжич с одним из гостей, каким-то именитым чиновником. Дондог знал Балсана еще ребенком и считал своим долгом заботиться о сыне покойного друга. Узнав о случившемся, Дондог стал думать, как спасти Балсана, а когда к нему прибежала подружка Цэрмы и сообщила о неминуемой гибели Балсана, он решился на отчаянный шаг. Ночью — благо шел дождь и часовые не слышали его шагов — он подошел к черной юрте, одного за другим связал стражников, заткнул им рот кляпами и, сорвав замок, проник в юрту. Вот когда пригодилась Дондогу его богатырская сила.

— Дондог-гуай, что же мне теперь делать? — жалобно спросил Балсан.

Тот посмотрел на него искоса и, все еще озабоченно хмурясь, ответил:

— Первым делом надо поскорее уносить отсюда ноги. Но сейчас ты слишком слаб. Поэтому придется несколько дней побыть здесь, немного поправишься, окрепнешь, а тогда пойдешь куда глаза глядят. В этих краях нельзя оставаться. Если тебя схватят, пощады не жди. А коли останешься в живых, может, и улыбнется тебе счастье и доведется напиться из золотой чаши. Знаешь такую пословицу?

Балсан задумчиво кивнул головой. Он и сам понимал, что теперь ему в родные места дорога заказана. Дондог выколотил из трубки пепел.

— А сейчас я тебя ненадолго оставлю, — сказал он. — Мне нужно съездить в окрестности судебной палаты, разузнать, что там происходит. Когда вернусь, мы решим, как быть дальше. Ты жди меня и ни о чем не тревожься, здесь искать тебя не станут, по крайней мере, в ближайшие дни.

Мысль о предстоящем одиночестве привела Балсана в уныние — слишком тяжело было расстаться с другом, с единственным, на кого он мог сейчас положиться.

— Дондог-гуай, здесь… мне… не могли бы вы, — бессвязно залепетал Балсан, но Дондог и сам был очень взволнован.

— Успокойся, сынок. Здесь в горах, кроме зверья, не бывает ни единой живой души. Сейчас постарайся уснуть. Во сне человек копит силы, а они тебе очень нужны теперь, — настойчиво уговаривал он Балсана. — Да я ведь скоро вернусь.

— А это для вас не опасно? Стражники, которых вы связали, наверняка узнали арслана Дондога.

— Думаю, что не узнали в этой кромешной тьме под проливным дождем. Да я и не сунусь в волчью пасть. Я попрошу приятеля, он пойдет к судебной палате и все разузнает.

Дондог торопливо собрался в путь. Вскочив на буланого жеребца, он ободряюще улыбнулся Балсану, помахал рукой и ускакал — только копыта громко зацокали по камням. Взошло солнце. Балсан лежал на плоской горной площадке, подставив теплым лучам свое израненное тело. Почувствовав себя немного лучше, он ползком добрался до родника и, жадно прильнув к струйке ледяной воды, пил до тех пор, пока не заныли зубы. Теперь поспать бы. Но сон не шел. Он прикрыл глаза рукой и постарался успокоиться. Постепенно слабость и усталость взяли свое. Заслонив голову от солнца, обвеваемый ласковым ветерком, Балсан крепко заснул. А когда проснулся, полдень давно миновал и неистово пекло солнце. Хрупкую тишину нарушало лишь щебетанье какой-то одинокой птицы. Ветер утих. Небо было чистое, безоблачное. А мысли кружились, не давали покоя. «Как сложна, как тяжела и превратна жизнь! — думал он. — Бедная Цэрма! Видно, не суждено нам быть вместе». Балсан нисколько не жалел о содеянной им мести, только сокрушался, что в ту страшную ночь старый князь не сгорел вместе со своим отродьем. Горькое отчаяние и безысходная тоска толкнули Балсана на этот страшный поступок. Что ждет его впереди? Как бездомный пес, обречен он скитаться по земле, не зная ни радости, ни счастья. Дондог-гуай сказал: «Пойдешь куда глаза глядят». А куда глядят его глаза? Нет у него родного дома: его юрту со всем ее немудреным скарбом сожгли стражники, родители давно умерли, не осталось и близких родственников, а друзья наверняка отвернутся от него — никто не захочет иметь дело с государственным преступником. Да и сам он не намерен кого-либо подводить под удар. Что же, ему остается бродить в горах, пока он не умрет от голода? Неужто для того Дондог спасал его от казни?

…Едва слышно заржал конь на привязи: он почуял приближение хозяина. Затем из-за валуна показался Дондог. Он спешился, подошел к Балсану, уселся рядом с ним и закурил свою неизменную трубку. Балсан терпеливо ждал.

— Служащие судебной палаты и стражники брошены на поиски бежавшего преступника, — рассказывал Дондог. — Они старательно прочесывают окрестности. Того и гляди, не сегодня завтра доберутся сюда. Старый князь лютует, сулит крупное вознаграждение тому, кто тебя найдет.

— Как же быть? — сдавленным голосом спросил Балсан.

— Ничего, сынок, мы перехитрим старых ищеек, — утешал его Дондог. — Этой же ночью мы спустимся в долину и двинемся дальше. Надо переждать здесь один только день. Сейчас меня больше всего беспокоят твои раны.

— Мне немного полегчало. Я смогу ехать.

Дондог достал еду — мясо и арул. Теперь он не ограничивал Балсана и дал ему наесться вдоволь. Потом напоил его целебным напитком, и Балсан ощутил, как мало-помалу силы возвращаются к нему. Потом Балсан снова спал, а с наступлением ночи они покинули убежище в горах, спустились вниз, пересекли долину и скрылись в тайге. Ехали долго — всю ночь, пока на востоке не появилась светлая полоска зари. Далеко позади остались преследователи. Погоня была уже не страшна, и они решили передохнуть.

Десять суток Балсан отлеживался в глубокой пещере, укрытой от постороннего глаза непроходимой тайгой. Раны его зарубцевались, ноги окрепли. Однако надо было уходить и отсюда, по всему было видно, что вскоре стражники доберутся и до этих мест. Дондог дал Балсану своего коня, и они сердечно простились. Балсан остался один. После недолгих размышлений он вскочил на коня и взял курс на юг.

Так начались его пятилетние странствия.

Текла, рокотала быстрая Хангая. Прервав воспоминания о прошлом, Балсан стал пристально вглядываться в темноту. Не воспользуются ли враги шумом реки и темнотой для переправы? Теперь эта мысль не давала покоя Балсану, и он до боли в глазах продолжал вглядываться во тьму. Однако все было спокойно, и он не обнаружил ничего подозрительного. Десять солдат, находившихся в засаде, точно выполняли его приказ, ничем не выдавая своего присутствия. Ветер шевелил верхушки деревьев, и изредка слышался одинокий крик какой-нибудь ночной птицы. Балсан вытащил из кармана пачку папирос, но тут же вспомнил о собственном приказе — не зажигать огня, и с сожалением спрятал папиросы снова в карман. Ему вспомнился случай, когда небольшой огонь навлек на него большую беду. Это произошло вскоре после того, как Дондог вызволил его из тюрьмы. Распростившись с Дондогом, Балсан направился к югу и благополучно проехал песчаную пустыню. Ночью дорога привела его в горную расщелину. Здесь он решил передохнуть. Развел небольшой костер, пламя которого едва освещало землю в радиусе полутора-двух шагов. Весело потрескивали сухие ветки, а над огнем, подвешенный к перекладине, с фырканьем закипал котелок, распространяя запах аппетитного варева. Пока Балсан наслаждался отдыхом, воры увели у него коня — верного его спутника и единственное достояние. Раны на ногах у Балсана еще не зажили, и он двигался черепашьим шагом, опираясь на две палки, служившие ему костылями. А держал путь Балсан в Тибет, в высокогорную страну, прославленную обитель буддизма. Почти год он добирался до цитадели далай-ламы — Лхасы, но и там счастье ему не улыбнулось. Потом он попал в Индию. И всюду, где бы ни побывал Балсан, люди бедствовали. Голод, нищета и бесправие были их уделом. Меньшинство же, кичившееся знатностью и богатством, грабило народ и наслаждалось радостями жизни, нимало не заботясь о соблюдении заветов религии, сулящей за праведную жизнь на земле рай на небесах. Балсан не встретил страны, где были бы все равны, где царили бы мир и благоденствие. И он больше не искал добра, а бродил по свету без всякой видимой цели. С некоторых пор он предпочитал одиночество и всячески избегал общения с людьми.

Иной раз из-за нескольких стебельков, сорванных на чужом поле, на него натравливали целую свору собак. А однажды на рынке, когда, смертельно голодный, без единого гроша в кармане, он поддался соблазну и утащил с лотка горячую лепешку, богатей-торговец избил его до полусмерти. Было большим счастьем найти даже временную работу. Чаще всего Балсану удавалось наняться на мельницу. Трудно доставались ему несколько жалких монет. Крутить днем и ночью тяжеленные жернова под силу только здоровому мулу. Он пахал землю, сажал овощи, собирал для продажи щепки и палки в лесу, пас свиней и птицу, таскал камни с гор, подметал улицы и площади в больших городах. Словом, нет на свете работы, за которую бы не брался Балсан. В этом беспросветном аду еще ощутимее была тоска по родине. И он отправился на северо-восток, туда, где лежала Монголия.

И Балсану припомнился еще один случай, происшедший через два года после первого, когда он тоже пострадал из-за костра. Приготовив ужин, Балсан достал большую деревянную пиалу, выложил в нее горячий рис, добавил немного соленых овощей и принялся за трапезу. Уже подбирая последние крупинки еды, он явственно услышал за своей спиной осторожные шаги. Балсан удивленно оглянулся, и в тот же миг тяжелая дубина обрушилась ему на голову. Балсан потерял сознание. Очнулся он лишь на следующее утро у догоревшего костра. Вокруг никого не было. Не было и старого дорожного мешка Балсана со всеми его скромными пожитками. Грабитель унес даже котелок с чашкой. Балсан с трудом поднялся. У него кружилась голова, подкашивались ноги. На затылке была огромная шишка. «Спасибо, хоть череп не раскроили, — невесело подумал он. — Если меня ограбил бедняк, он, пожалуй, обрадуется чашке крупы, а если богач, то ему явно не повезло». Эта мысль на мгновенье его развеселила.

С той поры Балсан не жег по ночам костров, чтобы ничем не обнаружить своего присутствия.

Несколько месяцев пробирался он по чужой территории в Монголию, а когда пришел в родные места, то узнал от знакомых, что о его преступлении еще не забыли. Распростившись с мечтой о родине, он, продолжая двигаться на северо-запад, оказался в России.

Воспоминание об этом путешествии было самым светлым, потому что в Сибири он встретил верного друга.

…Балсан долго шел по тайге, оберегая лицо от ударов ветвей, а когда вышел на поляну, ярко освещенную солнцем, на него с громким лаем накинулась большая черная собака. Обороняясь, Балсан ударил ее палкой, и она с визгом упала на землю. Балсан метнулся было назад, в лес, но собака тут же вскочила на ноги и устремилась за ним. Неожиданно низкий мужской голос окликнул пса. Балсан остановился. Человек в короткой куртке с ружьем за спиной сердито выговаривал собаке, затем он повернулся к Балсану.

— Здравствуйте, — невольно вырвалось у Балсана по-русски: во время странствий по Индии и Тибету он изредка встречался с русскими и выучил несколько слов.

Охотник удивился. Он подошел к Балсану и протянул ему руку.

— Сайн байна уу! Как поживаете? — в свою очередь, приветствовал он монгола на его родном языке.

Они обменялись рукопожатием.

— Вы местный? — спросил Балсан.

— Я охотник, крестьянин. — Он не очень отчетливо выговаривал монгольские слова, но понять его можно было. И Балсан понял и обрадовался: большое счастье встретить на чужбине человека, знающего твой родной язык!

— Вы хорошо говорите по-монгольски, — похвалил нового знакомого Балсан.

— Вовсе нет, — смутился русский, — я знаю всего несколько слов. Одно время я охотился в Монголии. А куда вы держите путь?

— Не знаю. Я бездомный бродяга, — грустно ответил Балсан.

Собеседник его сокрушенно покачал головой:

— А как вас звать?

— Балсан.

Русский дважды произнес его имя вслух, видимо, для того, чтобы получше запомнить, и назвал свое имя: Андрей.

— Куда же вы теперь, Балсан? — повторил он свой вопрос.

— Туда, где можно получить работу.

— В таком случае пойдемте со мной, я знаю место, где для вас отыщется и работа и хлеб, — решительно сказал Андрей.

Балсан шагал вслед за своим новым знакомым по густым лесным зарослям, а за ними бежала собака. Иногда забегая вперед, она злобно косилась на Балсана — не могла простить ему удара палкой. Они прошли уже порядочное расстояние. Андрей ловко двигался сквозь заросли, а у Балсана разболелась нога, и он с трудом поспевал за Андреем. Наконец Андрей объявил:

— Вот мы и дома!

Действительно, лес внезапно расступился, и они увидели маленькую деревеньку, раскинувшуюся на берегу реки. Андрей подвел Балсана к одной избе:

— Я живу здесь.

Навстречу им с радостным визгом выбежали два синеглазых мальчугана, а за ними следом показалась молодая женщина и, глядя на ребят, укоризненно покачала головой. Андрей обнял ребят и расцеловал их, приветливо улыбнулся жене. Она засмеялась в ответ и стала что-то ему рассказывать. Балсан украдкой разглядывал женщину. Она была невысока ростом, по-девичьи стройна и легка в движениях, белое миловидное лицо ее обрамляли светлые волосы. «По-видимому, супруги поздоровались», — догадался Балсан и обратился к жене Андрея:

— Здравствуйте!

Только теперь мальчики заметили незнакомца и, держась за полы отцовской куртки, с любопытством разглядывали его. Когда по приглашению женщины все вошли в избу, Балсан сел на широкую деревянную скамью и робко огляделся. В доме имущества не было почти никакого. Посреди комнаты возвышался длинный деревянный стол, покрытый старенькой, но белоснежной скатертью. Вокруг стола стояли четыре самодельные табуретки. В правом углу приютился низенький, похожий на сундук, деревянный шкафчик, а стену над ним украшали великолепные рога изюбра. На широком подоконнике разместились горшки с цветами. Вот и все.

— Сейчас будем есть, — объявил хозяин, снимая куртку. Он умылся у подвесного рукомойника и предложил умыться Балсану. Тот, не снимая дэла, с удовольствием смочил водой лицо и руки.

Из кухни в комнату доносился аппетитный аромат овощного супа. Все уселись за стол.

— Что вы умеете делать? — спросил Андрей Балсана.

— Могу на мельнице жернова крутить, землю пахать, дрова колоть, глину месить, стены мазать, — торопливо перечислял Балсан.

Андрей ободряюще улыбнулся.

— Ладно. У нас сейчас в разгаре полевые работы. Мне в этом году достался хороший кусок земли. Впервые для себя будем сеять. Вы нам поможете? Я буду платить вам за работу.

Доброй половины того, что сказал Андрей, Балсан не понял, но одобрительно закивал головой.

— Вы богач, купили землю?

Голубые глаза Андрея сощурились от смеха:

— Это я богач? Нет, Балсан, я бедняк. Землю мне советская власть дала бесплатно.

Балсан удивился. Годы бродяжничества по южным странам убедили его в том, что земля повсюду является собственностью богачей, а обрабатывают ее неимущие. Лишь редкие счастливцы-бедняки имели клочок земли размером с ладонь, а у прочих ее и вовсе не было; они влачили жалкое и унизительное существование. Когда Андрей предложил ему работу, он счел его за состоятельного человека. «Не иначе, купил много земли и теперь не может один с ней управиться. Потому и принял меня по-дружески, и даже за один стол с собой усадил», — подумал Балсан. Ну а в то, что землю Андрею дали бесплатно, Балсан просто не мог поверить.

— Кто, сказали вы, дал вам землю? — переспросил он.

Андрей задумался, как бы подоходчивее ответить на вопрос Балсана, но, так ничего и не придумав, коротко сказал:

— Землю крестьянам дал Ленин-багша.

Тогда от Андрея Балсан впервые услышал о Ленине. Но истинный смысл услышанного не сразу дошел до его сознания, и он переспросил:

— Видно, Ленин-багша самый богатый человек, если раздает землю бесплатно? — Все это никак не укладывалось в голове у Балсана. «Может быть, Ленин — бог? Или русский богатырь?» — силился понять Балсан.

— Вы не поняли? — спросил Андрей, озадаченный растерянным видом монгола.

— Ленин-багша — ваш русский хан? — не унимался Балсан.

— Что-что? — Андрей расхохотался до слез. — Что ты, Балсан, у нас в России больше нет царя.

Ответ Андрея окончательно поверг Балсана в смятение. Он молча теребил рукав Андрея, ожидая дальнейших разъяснений. Но Андрею, не знавшему монгольского языка, так и не удалось растолковать Балсану, что случилось в России, пока Балсан скитался по свету, а сметливый монгол понял беспомощность товарища и растерянно молчал.

Тем временем жена Андрея расставила на столе миски, разложила ложки и вилки и позвала детей. Мальчуганы впорхнули в дом и чинно уселись рядом с отцом. Затем она принесла блюдо с оладьями и чугунок с супом. Когда все взялись за ложки, Балсан последовал их примеру. Хозяйка протянула ему блюдо с оладьями. Как вкусно! Да они из присоленного теста! Как видно, их надо было есть вместе с супом, который показался гостю необыкновенно вкусным. Вообще-то за последние годы Балсан привык к любой пище, и сейчас, обедая в русской семье, с аппетитом давно не евшего досыта человека съел все, что было ему предложено.

Так началась у Балсана новая жизнь. Теперь у него был кров, появились друзья. Уже на следующий день они с Андреем вышли в поле. Все жители деревни получили в этом году землю и работали на ней с большим энтузиазмом. Балсан очень быстро привязался к Андрею, к его жене Нине Ивановне и полюбил детей. И они платили ему взаимностью. В деревне появление нового человека встретили спокойно и дружелюбно. В редкие свободные минуты Андрей настойчиво обучал Балсана русскому языку и сам старался усвоить новые монгольские слова. Балсан проявлял редкое усердие и уже через несколько недель научился не только понимать русскую речь, но и весьма прилично изъясняться. Вот тогда-то и поведал своему монгольскому другу Андрей, что в России совершился революционный переворот, в результате которого власть перешла в руки рабочих и крестьян. Руководство революцией осуществляла партия большевиков во главе с Владимиром Ильичом Лениным. Народ свергнул царя и взял власть в свои руки. Было создано первое в мире государство рабочих и крестьян. Но сторонники монархии не сдаются, с оружием в руках ведут борьбу против революционного правительства и против новых порядков. И хотя их попытки повсеместно терпят провал, их сопротивление пока еще окончательно не сломлено. Вот и на Дальнем Востоке, и здесь, в Сибири, то там, то здесь появляются белогвардейские банды. Они совершают налеты на деревни, зверски расправляются с представителями новой власти: пытают, расстреливают, вешают. Белогвардейский генерал Колчак стремится захватить Сибирь, и против него отважно сражается героическая Красная Армия, армия Ленина.

Рассказы Андрея походили на удивительную сказку. Не все, о чем он рассказывал, было понятно Балсану, но то, что белогвардейцы ненавидят простой народ и хотят вернуть старые порядки, а красные воюют, чтобы обеспечить народу мирную счастливую жизнь, Балсан осознал совершенно отчетливо.

Минуло полгода, как Балсан обосновался в русской деревне, под гостеприимным кровом простой крестьянской семьи. Но однажды нагрянула беда.

…Стояла сухая, щедрая осень. Крестьяне собрали со своей земли богатый урожай пшеницы. В деревне царило оживление. Накануне вечером всем миром отмечали праздник урожая, веселье затянулось до поздней ночи. Балсан тоже принимал в нем участие. Сидя за столом, он с наслаждением слушал прекрасные русские песни, задорные к протяжные, веселые и печальные, так задушевно распеваемые девушками. Песни разбередили Балсану душу. Он вспомнил Цэрму, как пела она, бродя по степи с отарой овец. Ее мелодичному пению вторило слабое эхо. Воспоминания поглотили Балсана. Перед его мысленным взором замелькали одна за другой картины прошлого. Образ родины, красивой и величавой, любовь к которой во сто крат усилилась за годы разлуки, не давал ему покоя. И когда молодежь затеяла веселые игры у костра, Балсан незаметно отделился от толпы и побрел к берегу реки. Он долго сидел в полном одиночестве, грустя и перебирая в памяти редкие счастливые минуты своей жизни. Домой он вернулся за полночь. Возбужденный мозг не давал покоя, и Балсан ворочался в постели с боку на бок до самого рассвета. Он проснулся, когда солнце уже ярко светило в окно. Подойдя к окну, он замер, словно зачарованный, — земля искрилась серебряным инеем. В горнице стоял запах свежевыпеченного хлеба. Существовал обычай: в честь нового урожая, в день завершения его уборки, печь каравай из лучшей муки свежего помола. Накануне вечером Балсан с Андреем съездили на мельницу и смололи немного зерна, а Нина Ивановна поставила тесто.

Вся семья сидела за столом и пила чай со свежим хлебом.

— Наконец-то и в нашем доме праздник, — возбужденно сказала Нина, нарезая каравай толстыми ломтями. — Виданное ль дело, по утрам свежим хлебом лакомиться? На лице ее сияла радостная улыбка.

— То ли еще будет, — добавил Андрей. — Скоро наша Красная Армия вытурит из Сибири белогвардейцев и повсюду на русской земле наступит мир. Откроем в деревне школу, и наши сыновья будут учиться.

Мирно текла утренняя беседа, ничто не предвещало опасности. Вдруг за окнами раздался дробный стук конских копыт, и тотчас деревенские псы залились злобно-отчаянным лаем. Андрей стремительно кинулся к окну, а когда он обернулся к сидящим за столом, лицо его было мертвенно-бледно.

— Белые! — сдавленно вскрикнул он.

Нина Ивановна коротко ахнула, подхватила со стола недоеденный хлеб и стрелой умчалась на кухню. Первой ее мыслью было спрятать хлеб; белые наверняка приехали отбирать продовольствие. Балсан с Андреем, притаившись за занавеской, наблюдали, как шесть вооруженных всадников остановились на противоположной стороне подле избы, где размещался сельсовет.

— Нина! Спрячь подальше муку! — крикнул Андрей жене.

— А зерно? Оно у нас в сарае, — напомнил Балсан. Андрей бросился во двор. Балсан последовал за ним. Они проворно пересыпали зерно в ящики и мешки, стащили в одно место и тщательно прикрыли соломой. Вскоре в свежем морозном воздухе поплыли тревожные звуки деревенского колокола, обычно созывавшего крестьян на сходку.

— Сигнал подан, надо идти, — сказал Андрей.

И они пошли все вместе — Андрей, Нина с детьми и Балсан.

В прошлом году их деревню «навестил» небольшой отряд белогвардейцев. Они собрали народ, конфисковали несколько рабочих лошадей и забили на мясо корову. Этим и ограничились. Сейчас, видимо, не удастся отделаться так легко. Люди это понимали. Народ заполнил улицу перед сельсоветом. Командир белогвардейского отряда, уже пожилой человек с толстым, нависшим над ремнем брюхом, не слезая с лошади, оглядел толпу и угрожающе поднял вверх правую руку с зажатым в ней кнутовищем.

— Председателю сельсовета — шаг вперед! — приказал он.

Люди испуганно переглянулись.

«Да его сейчас расстреляют», — мелькнула в голове Балсана догадка. Он огляделся по сторонам и по лицам крестьян понял, что так и будет.

— Я жду! — взвизгнул офицер.

— Его здесь нет, — угрюмо ответил кто-то. — Председатель в городе.

Белогвардеец взъярился.

— Ты что, большевика покрывать вздумал? — Кнут со свистом рассек воздух.

— Погодите! — закричал белобородый старик. — Он правду сказал. Председатель еще вчера в город уехал, после обеда.

— Значит, ему повезло — проживет еще несколько дней. — Злобная усмешка исказила лицо белогвардейца. — Тогда пусть выйдут вперед остальные члены сельсовета.

Солдаты вытолкали из толпы троих.

— Изменники, негодяи! — завопил офицер, принимаясь хлестать их кнутом.

— Пощадите, господин офицер! — взмолился один из троих. — Я не виноват! Меня насильно выбрали в сельсовет, я не хотел, клянусь богом!

Офицер приказал его отпустить, а оставшихся двоих — связать. Тут один из арестованных бросился бежать. Грянул короткий выстрел. Бедняга упал. По толпе прокатился глухой ропот. Оставшийся в живых, которому в суматохе не успели связать руки, подскочил к офицеру и вырвал у него кнут.

— Если вам угодно разговаривать с представителями советской власти, пожалуйте в правление. А коли вы просто разбойники и убийцы, я сейчас подниму мужиков, мы вас арестуем и предадим революционному суду. Почему вы сейчас стреляли? Кто вам дал право избивать и казнить, а? Отвечайте! — яростно напустился он на растерявшегося белогвардейца.

Толпа зашевелилась, двинулась вперед и сомкнулась вокруг белых тесным кольцом. Офицер заискивающе улыбался бледными дрожащими губами — он понимал, что с разъяренной толпой шутки плохи. Взглянув многозначительно на своих солдат, словно ища у них поддержки, он с трудом выдавил:

— Прошу прощения. Я погорячился. Стреляли без моего ведома — все знают, что я такой команды не давал; обещаю строго наказать виновного. Сейчас время суровое, случается иной раз и перегнуть палку.

— Что вам надо в нашей деревне? — строго вопрошал член сельсовета.

— Нам нужно пополнение, короче говоря, новые солдаты, — ответил белогвардеец.

— У нас нет желающих вступить в белую армию!

— Послушайте, уважаемый, а вы не могли бы сами выделить кого-нибудь, желательно из молодежи?

— Нет! — решительно отрезал член сельсовета.

Офицер посмотрел на него мутным взором и сделал знак своим солдатам:

— От-ряд! Целься!.. Пли!

Прогремели выстрелы; член сельсовета и еще несколько человек рухнули, как подкошенные, на землю. Размахивая шашками направо и налево, отряд белогвардейцев прорвал обступившую его толпу.

— Сейчас всех перерубаем!

В панике люди стали разбегаться.

— Отставить! — скомандовал толстобрюхий офицер. — Сгоняйте-ка всех сюда. Теперь их нечего опасаться.

— Вы, друзья мои, надеюсь, не хотите разделить участь этого большевика, — с издевкой обратился он к толпе. — Глупо оказывать сопротивление, когда можно договориться обо всем мирно. Всех мужиков в сторону!

Балсан смутно помнил, как очутился среди мужчин. Потом их разделили на две группы — в одну собрали стариков да калек, в другую — молодежь. Балсан оказался во второй группе. Всего годных к мобилизации набралось не более десяти человек.

Офицер зло сощурился:

— Ну-с, молодые люди, вам предстоит сражаться за святое дело — за избавление России от большевиков, за возвращение царя на престол. Воевать осталось немного, большевистское правительство долго не продержится. И вашего сельсовета больше не существует! — С этими словами он ткнул револьвером в сторону трупов. — Имейте в виду — так будет с каждым, кто осмелится оказывать сопротивление! А сейчас пусть деревенский староста приступит к исполнению своих прежних обязанностей — пора деревне вновь обрести хозяина. Кто здесь староста?

Стоявший особняком и, казалось, с удовлетворением наблюдавший за всеми действиями белых, человек лет сорока с лишним угодливо направился к офицеру.

— Я староста, — представился он, снимая шапку и кланяясь в пояс — Я бы и рад, ваше благородие, вернуть старый порядок, да только без вашей помощи у меня ничего не выйдет.

Офицер покачался в седле, под его тяжестью белый конь словно осел на задние ноги.

— Сейчас в этой округе все деревни под нашей властью, так что бояться тебе нечего, — утешил он предателя. — Советы уничтожены, белая армия продолжает успешно вести бои против красных. Наша окончательная победа не за горами. Так, во имя грядущей победы, собери-ка с крестьян зерно. Завтра сюда прибудет наш обоз, и к утру все должно быть подготовлено. Ясно?

— Будет исполнено, ваше благородие! По скольку собирать-то?

— Ну, до зернышка обирать крестьянина не надо, мы ведь не какие-нибудь там грабители. Возьмем немного. — Офицер умышленно повысил голос, чтобы все слышали, и, злобно усмехнувшись, отчетливо произнес: — Мы заберем у вас только тот урожай, который вырос на присвоенных вами землях. Эта земля никогда не была вашей, и мы на законном основании требуем зерно для нужд белой армии. Предупреждаю, в случае сокрытия зерна виновные будут расстреляны на месте без суда и следствия.

По толпе прокатился сдержанный ропот. Пригрозив ей револьвером, толстобрюхий обратился к новобранцам:

— Вам разрешается отлучиться домой, чтобы взять все необходимое — одежду, еду, коня. По первому сигналу явиться сюда! Бежать не советую! — многозначительно повторил он несколько раз. — Пуля все равно настигнет.

Толпа стала медленно таять. Проходя мимо, Балсан слышал, как деревенский староста заискивающе обратился к офицеру:

— Ваше превосходительство, не изволите ли дать разрешение родственникам похоронить убитых?

Офицер небрежно махнул рукой, и тотчас же к убитым, рыдая, кинулись жены и дети. Окровавленные трупы подняли, унесли в избы.

Балсан был ужасно напуган — всю дорогу он держался за рукав Андрея, словно ища у него защиты. Но Андрей и его семья, понимая, что помочь ему невозможно, стали собирать его в дорогу. Нина Ивановна положила в чистую холщовую сумку два больших свежих каравая и несколько кусков толстого свиного сала.

— Зачем столько? Я не возьму, — сопротивлялся Балсан. — В армии солдат кормят, а это вам самим пригодится.

Но Андрей невесело улыбнулся:

— Эх, приятель! Ничего хорошего тебя не ждет у этих бандитов. Белые лютуют перед смертью. Скоро им каюк — разобьет Колчака Красная Армия. Постарайся как можно быстрее сбежать от них и возвращайся сюда.

Гулко ударил колокол.

— Мне пора. — Балсан поднялся с лавки.

— Пусть минует тебя шальная пуля. Верю, что скоро опять увидимся, — сказал Андрей.

Они обнялись. Попрощавшись с Ниной Ивановной и мальчиками, Балсан скрепя сердце покинул избу. Что ждет его впереди? Почему только что налаженная жизнь оборвалась? Если ему не суждено счастье, то, может быть, доведется наконец изведать покой. Приходит ли счастье лишь как воздаяние за страдания и муки? Или его нужно завоевывать, как частенько говаривал Андрей? Тысячи вопросов теснились в голове Балсана, а отряд все ехал и ехал по мерзлой земле, покрытой густым серебристым инеем, и от его блеска было больно глазам. Наконец, когда погасло солнце и сгустились сумерки, отряд подъехал к незнакомой деревне и здесь расположился на ночлег. А на следующий день отряд достиг города. Балсана поразило скопление народа, длинные улицы, застроенные деревянными и каменными домами, а больше всего небо. Оно было темно от дыма, исторгаемого многочисленными трубами.

Новобранцев временно разместили в здании огромного железнодорожного вокзала. Сюда беспрерывно прибывали все новые и новые партии мобилизованных, а когда набралось сотни две, их посадили в поезд и отправили на запад. Поезд подолгу стоял на полустанках, страшно хотелось пить, но из вагонов никого не выпускали. Еды тоже никакой не давали — приходилось довольствоваться скромными припасами, захваченными из дому. На третьи сутки поезд с новобранцами прибыл в какой-то город. Там каждому выдали винтовку и солдатское обмундирование. Десять суток беспрерывно их обучали обращению с оружием, а потом погнали на передовую.

Выступили они на рассвете. Только отошли от города, как их настороженный слух стал улавливать доносившийся издалека гул орудий. Время от времени совсем близко гремели одиночные ружейные выстрелы. Пройдя еще некоторое расстояние, новобранцы увидели глубокие окопы с засевшими там солдатами в серых шинелях. Здесь вновь прибывших разбили на группы и распределили по окопам. Пальба не прекращалась ни на секунду, но тех, кто обстреливал окопы, не было видно. Едва Балсан опустился на дно окопа, как позади него разорвался снаряд. Черная земля мощным фонтаном взметнулась к небу и обрушилась на окоп. «Конец света», — подумал Балсан. И действительно, началось нечто невообразимое. Среди грохота орудий и свиста пуль Балсан не мог сообразить, что происходит. «Главное, чтобы пуля не угодила в лоб», — думал он, прижимаясь к земле, словно заяц, выслеживаемый лисицей. Внезапно кто-то с силой рванул его за плечо. Балсан поднял голову и увидел злое, землистого цвета лицо незнакомого офицера. Судя по тому, как офицер энергично двигал губами, можно было догадаться, что он пытается что-то объяснить Балсану, но Балсан ничего не слышал. Тогда офицер принялся тыкать пальцем в сторону солдат, стрелявших из окопа. Пока Балсан соображал, чего от него хотят, офицер так сильно ударил его по щеке, что он не удержался на ногах. Офицер рывком поднял его с земли и подтолкнул к стене окопа, жестом приказывая стрелять. Балсан посмотрел прямо перед собой — далеко впереди мельтешили человеческие фигурки. Он успел выстрелить всего два раза, а потом у него заклинило затвор. Пока он возился с затвором, солдаты выскочили из окопов и побежали. Балсан устремился за ними и в панике не заметил, что забыл прихватить с собой винтовку. Солдаты бежали с передовой сломя голову, низко пригибаясь к земле и спотыкаясь о неровную почву. Офицеры тщетно пытались остановить бегущих — их никто не слушал.

Едва переводя дыхание, солдаты добежали до города и устремились к вокзалу. Там, у перрона, стоял готовый к отправке длиннющий состав. Не успел Балсан втиснуться в до отказа набитый вагон, как пронзительно заревел паровозный гудок и состав тронулся. Куда он направлялся, Балсан не знал. Отъехав от города, поезд стал стремительно набирать скорость. Громкий говор и ругань в вагоне заглушали жалобные стоны раненых. Ехали недолго — на первой же станции солдат выгрузили и построили в длинную шеренгу. Вдоль нее, размахивая кулаками, неистово метался рослый офицер.

— Трусливые дезертиры! — разорялся он. — Черт бы вас всех побрал! Что прикажете с вами делать? Бросить в бой? Да вы опять покажете спину противнику.

— Мы от смерти драпали. Кому охота зазря терять голову? — угрюмо пробубнил солдат, стоявший на левом фланге.

— Кто здесь панику сеет? — визгливым голосом вопрошал офицер. — А ну, ценитель своей головы, два шага вперед!

Высокий, совсем еще юный солдат нехотя шагнул вперед и спокойно, без тени растерянности заговорил:

— Господин офицер! Патроны у нас кончились, гранат не было. Что прикажете делать? А к красным подмога подоспела — броневики. Эх, и до чего же надоела война!

Офицер с изумлением взирал на говорившего, а когда тот умолк, подскочил к нему, словно бешеный.

— Так это ты туманишь солдатам головы своей агитацией? Ты, ты… — офицер задохнулся от ярости, — ты красный шпион!

И, молниеносно выхватив из кобуры револьвер, офицер в упор выстрелил в солдата.

— Будьте вы прокляты! Я… — Солдат не договорил и ничком рухнул на землю.

Балсан был потрясен случившимся. Человек истекает кровью, и никто не смеет ему помочь. Он не мог унять охватившую его не то от страха, не то от ненависти дрожь. Солдаты притихли и искоса поглядывали на офицера.

— А теперь вперед, бегом марш! — скомандовал тот.

Солдаты молча повиновались. Одолев железнодорожную насыпь, они бежали, громко стуча сапогами, к западу, откуда доносилась беспорядочная пальба. Следовавшие за ними офицеры не спускали с них глаз.

К вечеру отряд достиг какого-то большого селения, и тут поступил приказ об отдыхе. Солдат разместили по домам, выставили караульных. У Балсана отлегло от сердца: «Значит, сегодня в бой не идти». Вместе с двумя другими солдатами Балсан был поставлен охранять один дом. Вечернее небо было затянуто свинцовыми тучами, резкие порывы ветра вздымали пыль, и она медленно оседала на дорогу, на ограду, на лица караульных.

— Говорят, в этой деревне незадолго до нас стоял полк белых, — сказал один из караульных. — Так его, сказывают, расформировали…

— Расформировали? Как бы не так! Я думаю, разбежались они — и солдаты и офицеры. Да, они теперь бегут, как крысы с тонущего корабля.

Вот оно что! Оказывается, в бегство обращаются не только рядовые, но и офицеры, без конца похваляющиеся своей храбростью и мужеством!

Постепенно в окнах погасли огни. Смолкли топот конских копыт и собачий лай. Тишина стояла такая, будто все вымерло на много верст кругом. И дом, который охранял Балсан, с наглухо заколоченными окнами был похож на мертвеца. Занятый своими мыслями, Балсан молча прохаживался взад-вперед возле дома, а его напарники о чем-то шептались поодаль. Наконец один из них обратился к Балсану:

— Слушай, парень, покарауль-ка пока один. Мы сходим, воды поищем, жажда одолела, нет сил терпеть.

— Ступайте, — кивнул Балсан.

Солдаты мгновенно растворились в темноте. Оставшись один, Балсан почувствовал страх. Добро бы винтовка была, а голыми руками от беды не отобьешься. Он стал в тени высоких ворот. Вокруг было тихо, только один раз до него донеслись обрывки разговора; очевидно, по улице проходил патруль. Балсан напряженно вглядывался в темноту, ожидая возвращения напарников. Время шло, а их все не было и не было. И тут у него в голове мелькнула догадка: они не вернутся, они просто-напросто сбежали. Кабы он знал, ушел бы с ними вместе. Отчего они ему не сказали? Побоялись довериться незнакомцу? Горестные раздумья терзали душу Балсана. А зачем он стоит здесь? Не лучше ли последовать примеру напарников? Эти белые не люди вовсе, волки они. Нарвешься на офицера, вроде того, что молодого солдата пристрелил, и конец — останутся твои кости гнить в чужой земле.

Балсан больше не колебался. Озираясь по сторонам, он стал красться в темноте вдоль заборов. Внезапно где-то совсем близко заржал конь. Балсан замер на месте, все еще не веря в свою удачу: к частоколу были привязаны шесть оседланных коней. Караульных поблизости не было. Балсан приник к отверстию в заборе. Падающий из окон свет освещал пустынный двор. Балсан осторожно подкрался к крайнему коню, отвязал его и, ведя на поводу, быстро зашагал прочь. «Удача!» — мелькнуло у него в голове, и он, вскочив на коня, помчался быстрой рысью. Услыхав далеко позади крики, не оглядываясь, он перешел на галоп. Конь уже дышал прерывисто, бока его вздувались, словно мехи, а Балсан безжалостно гнал его, стараясь как можно дальше уйти от преследователей. Впереди смутно замаячил лес, туда и устремился Балсан. Заехав поглубже в чащу, он остановил коня и чутко прислушался. Вокруг было совершенно тихо, только ветер раскачивал макушки высоких сосен. Балсан слез с коня, немного передохнул, а потом снова двинулся в путь. Вскоре он выехал к железнодорожной насыпи. Он собрался было переехать на противоположную сторону насыпи, но раздался вой паровозной сирены, и Балсан поспешно нырнул в густые заросли. Оттуда он наблюдал, как по рельсам с грохотом мчится тяжелый состав. Но кого он везет — белых или красных, — этого Балсан не знал.

Уже занялась вечерняя заря, предвещая погожий день. Над горизонтом четко обозначилась розовая полоска неба. Балсану почему-то казалось, что по ту сторону от насыпи меньше вероятности угодить к белым, но едва конь вынес его на железнодорожное полотно, как раздался грозный окрик:

— Ни с места! Стрелять буду!

Из лесу выскочили два всадника. В первое мгновение Балсан растерялся, но тут же опомнился и стеганул коня так, что тот вздыбился, едва не вышибив его из седла, затем перемахнул через насыпь и помчался по большой поляне, отделявшей железнодорожное полотно от леса.

— Стой! Стой! — неслось ему вдогонку, и казалось, что преследователи совсем близко.

Но Балсан, прильнув к конской гриве, стремглав несся вперед. Раздался выстрел. Первая пуля просвистела над головой, но следующая остро чиркнула его по щеке. Горячая струйка крови побежала по подбородку. Он на мгновение зашатался в седле и прикрыл глаза, но затем еще крепче схватился за поводья. Конь на полном скаку ворвался в лес и легко перенес его через глубокую расщелину. И это решило судьбу Балсана. Лошади его преследователей спасовали перед препятствием, и он выиграл несколько драгоценных минут. Правда, они продолжали посылать пули ему вдогонку, но им преградили путь деревья. Наконец и выстрелы смолкли. И тут Балсан ощутил смертельную усталость, он едва держался в седле. Внезапно конь его издал жалобное ржанье и рухнул на землю. А вместе с ним и Балсан. Превозмогая боль, он подполз к коню и заглянул в его печальные лиловые глаза. Конь тяжело и прерывисто дышал и время от времени принимался рыть носом землю.

— Друг мой, вставай, — жалобно молил Балсан.

Он пытался поднять коня, но из этого ничего не вышло. Тогда он опустился на землю и принялся гладить ему морду и стройную вытянутую шею. Вскоре животное перестало дышать, лиловые глаза его остекленели. Что делать? Куда податься? Балсан поднялся и, с трудом переставляя не слушавшиеся его ноги, побрел, сам не зная куда.

В лесу было так тихо, словно здесь никогда не ступала нога человека. От дикого посвиста ветра, от одиночества и страшной усталости душа Балсана была полна смятения. Много горя и невзгод пережил он за четыре года скитаний по чужим странам, но никогда прежде он не испытывал такого безысходного отчаяния.

Так началась таежная жизнь Балсана. Днем он иной раз забредал в деревни, но подолгу там не оставался, опасаясь встречи с белыми. Ночами он почти не спал, отощал вконец. Щеки у него ввалились, как у старика, да и походка стала старческой. Новости, которые изредка достигали его слуха, были тревожные. Белые отступали под мощным натиском Красной Армии, но, отступая, они совершали жестокие злодеяния: уничтожали сельсоветы, расстреливали активистов, назначали угодных им лиц старостами. Земли, которые правительство Ленина безвозмездно передало крестьянам, они возвращали прежним владельцам — помещикам. Но стоило белым убраться, как крестьяне смещали старост, создавали новые сельские Советы и вновь принимались делить помещичьи земли.

Балсан бродил по сибирской земле в надежде отыскать деревню, в которой жили Андрей с семьей. Однако он не знал названия деревни, и длительные поиски и расспросы не привели его к цели. И все-таки надежда не оставляла его и давала силы продолжать поиски.

Шумит бурная река Хангая. Балсану отрадно вслушиваться в рокот ее волн, то пробуждающий тревогу, то умиротворяющий. Балсан взглянул на небо — полночь, видимо, миновала. «Неужели произошла ошибка? Неужели враг проследовал другой дорогой?» — недоумевал он. В достоверности сведений о маршруте движения частей Баяр-гуна сомневаться не приходится: перейти реку вброд можно только в этом месте.

А может быть, противник не станет форсировать реку ночью, а сочтет более благоразумным дождаться рассвета. Такое тоже может случиться. Не оставалось ничего иного, как терпеливо ждать. И опять нахлынула волна воспоминаний…

Однажды весною, ярким солнечным днем забрел он на заимку, затерявшуюся в глухой тайге. Здесь, спасаясь от белых, обосновалось несколько крестьянских семей. Они старательно обживали новое место, строили жилища, поднимали целину, готовились к севу. Рабочих рук не хватало, и Балсана охотно наняли пахать поле. Незадолго до появления Балсана к ним приезжал уполномоченный от городского Совета — плотный коренастый человек в гимнастерке и серой буденовке с пятиконечной красной звездочкой. Он подробно разъяснил крестьянам их права и помог им во всех их начинаниях. Казалось бы, жизнь входила в обычное русло. Однажды, когда Балсан вместе с другими мужиками был в поле, в деревню явился вооруженный отряд белогвардейцев. Первым делом они расстреляли уполномоченного — видно, давно за ним охотились, потом отобрали все имевшееся у крестьян продовольствие, не оставив даже семян для посева.

Среди всеобщей сумятицы Балсану удалось незаметно ускользнуть в лес. Он долго бежал, спотыкаясь об узловатые корневища и кочки, пока не очутился в непроходимой чаще леса. Долго стоял он, прислонившись спиной к смолистому стволу сосны. Возвращаться на заимку не имело смысла; белые проторили к ней дорожку и в любой момент могут нагрянуть снова. И Балсан медленно побрел по лесу, пронизанному зеленым светом. Понемногу лес стал редеть. Над головой синело безмятежное небо, и казалось невероятным, что где-то совсем рядом идут бои, проливается кровь. С перевала его взору открылась река с высоким берегом и поселок, показавшийся ему знакомым. А вон и широкая поляна, где он впервые встретился с Андреем. И обон! Как он сразу не узнал его! Балсан обрадовался обону, словно встрече с близким другом. А вон там они не раз ходили с Андреем на охоту. На обоне, как всегда, лежали выцветшие от солнца и снега хадаки, принесенные и дар местным духам, китайские монетки, рога козлов, добытые удачливыми охотниками. Все еще не веря в свое счастье, Балсан устремился вниз к глубокой балке. На дне ее по-прежнему росли осины — от них до деревни рукой подать. Но солнце давно село за горы, и, хоть до деревни было всего несколько верст, рисковать не следовало. Балсан больше всего теперь боялся сбиться с дороги, и, преодолев нетерпение, он устроился на ночлег в густых зарослях кустарника. Но уснуть не мог. Вновь нахлынули воспоминания, вновь проклинал он свою злосчастную судьбу. В России, единственной стране, где восторжествовала справедливость, где рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки, где они стали хозяевами жизни, взбесившиеся белогвардейские банды оказывали яростное сопротивление Красной Армии, пытаясь вернуть прежние порядки. Подлогами, грабежами, убийствами отмечен каждый их шаг, и от сознания, что близок их конец, они неистовствовали с удесятеренной силой. Вдруг здесь тоже белые? А если нет, как поступит Балсан? Навсегда останется в семье Андрея и забудет свою родину?

Нет, нет! Больше всего на свете он хотел бы вернуться в свою родную Монголию. Но там, без сомнения, все еще помнят об убийстве, которое он совершил, и стоит ему показаться на людях, его тут же арестуют и казнят. Ни на какое снисхождение ему рассчитывать не приходится. Вот если бы в Монголии появился такой человек, как Ленин, он бы уничтожил власть князей, установил в стране новый порядок, тогда и Балсан мог бы вернуться домой. А как сложилась судьба Цэрмы? Она наверняка стала младшей женой старого князя. Ее муж и родственники постараются выместить на ней всю свою ненависть к Балсану. А он совершенно бессилен и не может ей ничем помочь. Вот она тогда помогла ему. Если бы не Цэрма, его давно бы уже не было на свете. Нет, видно, не придется им свидеться. А если они и встретятся, что ждет их? Может быть, она давно забыла Балсана. Неужели она хоть изредка не вспоминает его? Дондог-гуай сказал ему: если останешься в живых, напьешься из золотой чаши. Тогда Балсан о большем и не помышлял. Теперь он считал, что для полного счастья этого мало. Вот добраться бы ему до главного города России, прийти к Ленину и спросить у него, как жить дальше, что делать, чтобы все устроить по справедливости. Ленин, говорят, очень мудрый. И у него сильная армия, которая защищает интересы народа. Почему Балсан не ушел к красным? Они бы наверняка приняли его. Когда белые отступали, ему надо было остаться на месте и дождаться красных. Просчитался Балсан, крепко просчитался. Надо податься к большевикам, к ученикам Ленина. Они непримиримые враги белых. В тревожных раздумьях прошла ночь.

Балсан шагал по петляющей тропе к знакомой деревне. А вот и участок Андрея. Почему не видно Андрея и почему поле вспахано только наполовину? Уже полдень — самое время для работы. Смутная тревога закралась в сердце Балсана. Только какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства могут удержать крестьянина дома в разгар полевых работ. Балсан обошел участок. Точно, это земля Андрея. Вот и знакомая примета — три дерева, растущие из одного ствола. Может быть, Андрей болел? Тогда Балсан вспашет землю один. Дня за два, если как следует поднатужиться, можно вполне управиться. А может быть, в деревне все еще распоряжается староста? Он запретил пахать землю?

Балсан долго стоял на краю поля, объятый тревогой и сомнениями.

Миновав густой сосняк, Балсан вышел к деревне. Теперь она лежала перед ним, как на ладони. Над крышами домов вился серый дымок, изредка на улице показывались люди. Через улицу к реке важно шествовала стая гусей во главе с откормленным гусаком. Прокричал и замолк запоздалый петух. Опираясь на толстую палку, Балсан приблизился к дому Андрея. Видно, кто-то был дома, потому что из трубы шел дым. Ворота оказались не заперты, и он вошел во двор. И опять его удивило необычайное запустение и тишина. Он поднялся на крыльцо и осторожно постучал в дверь. Послышались легкие шаги, щелкнул засов, на пороге появилась Нина Ивановна в черной кофточке и черном платочке, повязанном поверх светлых вьющихся волос. Она изменилась до такой степени, что Балсан не сразу ее узнал.

— Балсан, ты! — вскрикнула она от неожиданности и, закрыв лицо ладонями, зарыдала.

Балсан обнял ее худые плечи, а она уткнулась головой ему в грудь и продолжала безутешно рыдать.

— Что случилось, Нина? — взволнованно спросил он, слегка отстранив ее и пытливо заглядывая ей в глаза.

— Нет больше Андрея, убили его. — Она рванула у ворота черную кофту.

У Балсана внутри все оборвалось. Он понимал, сколь безгранично горе Нины, и не находил слов, которые могли бы ее утешить. Глубоко потрясенный случившимся, он молча гладил ее растрепанные волосы.

— Вот ведь горе-то какое. Андрей часто вас вспоминал. Два дня назад его застрелили белые, — продолжала свой печальный рассказ Нина Ивановна. — Не посчастливилось вам больше свидеться.

Нина Ивановна пыталась взять себя в руки. Краешком платка она утирала распухшее лицо.

— Да что же мы стоим на пороге, пойдем в избу, Балсан, — спохватилась она.

Он долго просидел на скамье, опустив голову и не смея поднять глаза на женщину в черном. И хоть всего два дня прошло со дня гибели Андрея, Балсан живо ощутил царившее в доме запустение. Казалось, даже от стен веяло холодом и печалью. Жизнь била его наотмашь. За безграничное счастье, которое он испытывал в предвкушении встречи с семьей Андрея вчера, его постигла страшная расплата сегодня…

Нина Ивановна принесла из кухни кипящий самовар, протерла стаканы и пригласила Балсана к столу. Они сидели друг против друга и молча пили кипяток, заваренный сушеной морковью.

— А где ребята? — нерешительно осведомился Балсан.

— Мои родители увезли их на время к себе, — едва слышно ответила она.

И снова в избе стало тихо, и только громко тикали часы на стене.

— Андрея после вашего отъезда выбрали председателем сельсовета, — сказала Нина Ивановна. Она больше не плакала, только лицо ее выглядело суровым и постаревшим, — Прежний председатель то ли белых до смерти испугался, то ли вообще был не тот человек, за которого все его принимали, а только работать он больше не захотел: сказался хворым. Тогда собрались все и выбрали нашего Андрея. Некоторое время мы жили спокойно. Только однажды приезжали двое белогвардейцев вербовать добровольцев. Да так ни с чем и уехали. А потом началось. Что ни неделя, к нам гости незваные, будь они прокляты, наведывались за зерном. Отбирали все подчистую. Тогда Андрей надоумил крестьян припрятать семенной хлеб, и крестьяне послушались, а беляки уехали не солоно хлебавши. Потом в деревне появились большевики. Они призывали всех бороться против белогвардейцев, создавать партизанские отряды. Из наших мужиков четверо ушли в партизаны, да и в других деревнях были добровольцы. Ох, как рвался в тот отряд Андрей, да его не отпустили, сказали, что он здесь нужен. В этот год готовились у нас открыть школу, хотели одну избу под нее приспособить, уже всем миром взялись за ее починку. В уездном городе надо было добыть учебники. Однажды у нас была большая сходка — приехал командир партизанского отряда, много интересного порассказал. Его партизанский отряд слился с частями Красной Армии и освободил города нашей области. Все шло хорошо, но два дня назад белые налетели на деревню, увели чуть не всех лошадей и убили Андрея и еще нескольких мужиков! — Голос у Нины Ивановны задрожал, и она умолкла.

Слушая Нину Ивановну, Балсан размышлял над тем, как помочь семье погибшего друга.

— У вас, кажется, поле не вспахано? — спросил он.

— Андрей начал пахать, а закончить не довелось. Наши мужики обещали помочь, да ведь сейчас у каждого своих забот много.

— А эти руки на что? — сказал Балсан, показывая свои большущие мозолистые ладони. — А где сейчас партизаны? — продолжал он.

— Не знаю. Говорят, что они преследуют белых, которые учинили у нас погром.

Балсан решил во что бы то ни стало отыскать партизанский отряд и вступить в него, чтобы отомстить за смерть своего друга. Но это он сделает позже. А сейчас он узнает у Нины Ивановны, где похоронен Андрей, сходит к нему на могилу, а потом вспашет не допаханное Андреем поле.

— Где похоронен Андрей?

— На кладбище, на нашем деревенском кладбище за западной падью.

На тихом, поросшем травой кладбище Балсан сразу нашел четыре свежие могилы. В одной из них был похоронен его друг. На деревянной дощечке под именем, отчеством и фамилией Андрея, датами его рождения и смерти — 1887—1920 — черными буквами было написано: «Здесь похоронен председатель сельсовета, верный солдат великого Ленина».

Солдат Ленина! Лучший друг Балсана — Андрей — был солдатом Ленина!

Балсан опустился на колени и трижды низко поклонился праху Андрея. Он с ненавистью думал о бандитах, отнявших у него друга, у Нины Ивановны — мужа, у мальчиков — отца, а у революции — солдата. Вдруг послышался стук конских копыт. Он вскочил на ноги и оглянулся. Более двух десятков всадников остановились у полуразрушенной кладбищенской ограды. Первая мысль, которая пришла в голову Балсану, ошеломила его: бандитам мало было смерти Андрея, им вздумалось разорить и обесчестить могилу. Он распрямился, исполненный решимости защитить ее, вооруженный одной лишь ненавистью, и, с искаженным яростью лицом, направился к ограде. Всадники молча ожидали его приближения. Внезапно Балсан остановился. Что это? На серых шлемах сияли красные звездочки! Красные! А он-то, дурак, принял их за белых. Заметив растерянность Балсана, один из всадников, по-видимому командир, спросил:

— Вы пришли на могилу друга?

Балсан утвердительно кивнул головой.

— Да, здесь похоронен самый близкий мне человек, — сказал Балсан и осекся. А вдруг это переодетые белогвардейцы? Ему приходилось слышать о подобных уловках противника. Нет, Балсан не испугался. Состояние его духа было таково, что он, не задумываясь, принял бы смерть. Только он хотел встретить ее достойно. В памяти Балсана мгновенно промелькнула вся его жизнь. Он решительно вскинул голову… и увидел невероятное — командир отряда спешился, снял шлем и, держа его перед грудью на согнутой руке, размеренным шагом направился к свежим могилам. Лицо его было сурово. Балсан невольно двинулся за ним.

«Здесь похоронен председатель сельсовета, верный солдат великого Ленина», — громко и внятно прочитал командир и обратился к Балсану: — Расскажите, товарищ, как это случилось?

Балсан обмяк. Пропала мучившая его тревога. Он подошел к командиру:

— Его убили недавно, всего двое суток прошло. Меня тогда здесь не было, и я не знаю подробностей.

— Вот оно что! — Командир задумался. — А вы сами-то кто? Бурят? Калмык?

— Я-то? — Балсан замялся. — Бродяга я. Моя родина — Монголия.

Командир удивился.

— Монголия, говорите? Далеконько же вас занесло. Вы у нас давно?

— Больше года.

— А где вы жили? В этой деревне?

— Да что вы! Я же вам сказал, я бродяга. Исходил много дорог, побывал в разных деревнях и городах.

— С белогвардейцами дело имели?

— Имел. Меня белые насильно мобилизовали в свою армию, только сбежал я от них. Как подвернулся случай, я сразу же дал тягу.

— Вот так история! — присвистнул командир.

— Разрешите спросить. Скоро ли вы всех белых уничтожите?

Командир усмехнулся.

— А вы знаете, кто мы такие?

— Как не знать, — ответил Балсан, указывая на красную звездочку. — Вы красноармейцы.

— Верно, парень! Угадал. Мы добиваем остатки белых банд. Вся округа уже полностью очищена от них. Белые сюда больше не вернутся.

— А вы, товарищ командир, теперь куда едете? — спросил Балсан.

Командир отряда удивился.

— Добивать остатки беляков, — терпеливо пояснил он.

— А в каком направлении?

— Враг отступает к востоку. В скором времени мы освободим от него всю Сибирь.

— Скажите, а Ленина вы знаете? Видели?

Командир вздохнул.

— Нет, мне, к сожалению, не приходилось встречаться с товарищем Лениным. Но все мы, красноармейцы, — солдаты Ленина.

У Балсана от удивления округлились глаза. Значит, красноармейцы, как и Андрей, солдаты Ленина?

— Товарищ красный командир, разрешите обратиться с просьбой?

— Обращайтесь!

— Мой русский друг, Андрей, тоже был солдатом Ленина. И я хочу им стать. Возьмите меня в Красную Армию, я должен отомстить за Андрея.

Командир задумался.

— Этот вопрос может решить только высшее командование.

— А где оно находится? — спросил Балсан.

— В городе.

Балсан умоляюще посмотрел на конников.

— Вы не поможете мне попасть к нему?

— Ну что ж, поезжайте вместе с нами. Но сначала нам надо выяснить у местных жителей некоторые подробности о белой банде, которая расстреляла председателя сельсовета. — И отряд поскакал к деревне.

Балсан, постояв еще немного у могилы Андрея, двинулся за отрядом. Завидев конников, работавшие в поле крестьяне нерешительно двинулись им навстречу.

— Не бойтесь, товарищи, — успокоил их Балсан. — Это красноармейцы. Солдаты Ленина. Пойдемте живее. — И он бросился вдогонку отряду. Крестьяне последовали за ним. Один пожилой мужчина, поравнявшись с Балсаном, радушно приветствовал его:

— Балсан! Откуда ты взялся? Я тебя не сразу признал!

Оказывается, в деревне его не забыли! От этой мысли на душе у Балсана потеплело. Пожилой засыпал его вопросами.

— Тебя, помнится, тогда в белую армию взяли! А теперь ты кто, красный? Как тебе посчастливилось уцелеть? Где другие парни, которых вместе с тобой брали? Почему все на лошадях, а ты один пеший?

Балсан совсем стушевался, поэтому отвечал кратко и сбивчиво, однако пожилой крестьянин понял, что с красными Балсан встретился только сегодня и попросился к ним в отряд, чтобы воевать вместе с ними против беляков.

Деревенская улица была запружена народом. Жители окружили красноармейцев, и те едва успевали отвечать на интересовавшие их вопросы: каково сейчас положение на фронте, где белые, могут ли они снова нагрянуть к ним в деревню? Наконец командир поднял руку и громко заговорил:

— Товарищи! Наша героическая Красная Армия уже более двух лет сражается против белогвардейцев, которые получают помощь от иностранных держав. Сейчас их главные силы уже уничтожены, и в ближайшее время вся территория страны будет очищена от врага. Основную опасность для России представляла армия генерала Колчака, наступавшая с Дальнего Востока. Армия эта состояла из трехсот тысяч солдат и офицеров и была вооружена до зубов. С прошлой осени наша Красная Армия ведет кровопролитные бои с Колчаком. Первую крупную победу мы одержали этой зимой, в январе. Однако остатки разбитых банд небольшими группами в два-три человека бродят по тайге. Поэтому просим при обнаружении таких групп немедленно извещать наше командование. Мы постараемся как можно скорее покончить с ними. Ну, а теперь вы можете спокойно пахать свою землю и сеять. Только имейте в виду, у революции есть скрытые враги, которые не воюют против нее с оружием в руках. Есть враг, который временно затаился и только ждет случая, чтобы обнаружить себя. Вы знаете, о ком идет речь, — о кулаках и о подкулачниках. Их необходимо всячески разоблачать и обезвреживать. Новую жизнь придется вам самим строить. Мы завоевали свободу, отстояли ее, теперь надо трудом украшать свою землю, улучшать жизнь. А наша партия, партия большевиков, следуя по пути, указанному великим Лениным, будет по-прежнему отстаивать и защищать завоевания революции.

Люди слушали, затаив дыхание. Трудно было поверить, что наконец осуществилась их вожделенная мечта о свободе. Балсан украдкой смахнул слезу и краем глаза взглянул на Нину Ивановну. Как жаль, что Андрей не дожил до этого радостного часа!

— А чтобы жилось вам спокойно, — сказал в заключение командир, — наш отряд в течение нескольких дней еще раз прочешет прилегающие к деревне леса. Такую задачу поставило перед нами командование Красной Армии.

Когда умолкла речь командира, из толпы выступил вперед белобородый старец.

— Вот дождались мы светлого дня, — слабым голосом сказал он, но стояла такая тишина, что хорошо было слышно каждое слово. — Всего два дня назад у нас в деревне случилось страшное несчастье — убили наших самых хороших, самых надежных мужиков. Отряд белогвардейцев бежал на восток, за ним по пятам отправился партизанский отряд. Мы верим, что смерть наших односельчан будет отомщена. Отомстите же и за нас, сынки!

— Обещаем, отец! — Красный командир вытянулся в струнку и порывисто кивнул головой.

— Вы, товарищи, верно, устали с дороги. Добро пожаловать к нам в деревню. Отдохните как следует. Сейчас мы разместим вас по избам, — обратился к красноармейцам новый, накануне избранный, председатель сельсовета.

— Добро пожаловать! — присоединились к нему остальные жители.

Балсан обратился к командиру, указывая на Нину Ивановну.

— Это вдова убитого председателя. До отъезда я должен вспахать ее поле. Пожалуйста, не уезжайте без меня.

— Мы все поможем, — ответил командир. — Ее муж погиб за общее дело, и наш долг всегда помнить об этом.

— Мы решили сделать это своими силами, — запротестовал новый председатель.

— Погибший был солдатом Ленина. Уж позвольте нам помочь, коли мы здесь, — возразил командир. — К тому же мы не устали. Ну как, поможем, товарищи красноармейцы?

— Как не помочь, — зашумели бойцы. — Сейчас и отправимся в поле, грешно упускать такой хороший денек.

Отряд разделился надвое. Пять человек останутся в деревне и вспашут поле Андрея, остальные совершат вылазку в тайгу.

Красноармейцы быстро управились с работой.

— Принимай работу, хозяйка!

Нина Ивановна от волнения не могла говорить. Балсан поспешил прийти ей на помощь, а заодно и утешить ее.

— Видите, Нина Ивановна, прослышал Ленин, каким человеком был Андрей, вот и прислал он своих солдат, чтобы помочь вам. Мы должны продолжить дело, которое начал Андрей. Я вступлю в Красную Армию и отомщу за Андрея врагам!

Нина Ивановна утерла слезы и тихонько стиснула ему руку:

— Спасибо всем вам. Спасибо, Балсан, что не забываете нас. А мы вас, век помнить будем. Возвращайтесь в нашу деревню.

Вечером в честь красноармейцев в деревне устроили праздник. Каждый считал своим долгом пожать руку командиру и красноармейцам, поблагодарить их за помощь. После ужина, для которого крестьяне не пожалели последних припасов, вся деревня собралась у огромного костра. Пели песни и веселились.

Пять суток простоял красный отряд в деревне. Тщательно обследовав окрестности, красноармейцы изловили десяток белогвардейцев и под конвоем отправили их в штаб. Затем красноармейцы помогли крестьянам засеять поля и отремонтировали амбар на подворье Нины Ивановны. И вот настала пора прощаться. Жители деревни сообща собирали Балсана в путь и подарили ему коня. Провожали отряд всей деревней. Председатель сельсовета от имени односельчан вручил красноармейцам продукты на дорогу, пожелал счастливого пути и скорой победы над врагом.

— Мы знаем, — сказал он, — что к нам на выручку послал вас сам Ленин. Мы будем укреплять советскую власть на селе, строить новую жизнь. При случае передайте, пожалуйста, это товарищу Ленину.

Отряд тронулся. Балсан ехал последним на своем новом, поджаром коне рыжей масти и то и дело оглядывался назад. Среди провожающих стояла и Нина Ивановна. Навсегда осталось в памяти Балсана ее скорбное лицо. На прощанье она крепко пожала ему руку, а потом обняла и расцеловала в обе щеки.

— Счастливого пути, Балсан, — сказала она, — не забывай нас, сирот. Ты для нас как родной. Поверь, и в Монголии наступят иные времена, тогда сможешь и ты вернуться домой. Ну, а если нет, приезжай к нам в деревню и помни, что здесь тебе всегда рады. — Она хотела еще что-то добавить, но прозвучала команда: «По коням!», и Балсан поспешно сел в седло.

Резвой рысью въехал отряд в лес, и деревня скрылась из виду. Крепко держась за поводья, Балсан смотрел прямо перед собой. Неужели судьба смилостивилась над ним? Временами его захлестывала неуемная радость от сознания того, что он, бездомный бродяга, четыре года не знавший, где он завтра приклонит голову и будет ли у него ломоть хлеба на обед, наконец-то вступил на единственно правильный путь. Но омрачала его радость тоска по родине. Если бы знать, что непременно вернешься домой! Тогда Балсану еще и во сне не снилось, что он станет активным борцом за освобождение родной Монголии от внутренних и внешних врагов, что путь, на который он ступил однажды весенним солнечным днем, приведет его на родину и сделает активным участником революции.

Как славно было ехать по лесу в одном строю с товарищами и радоваться пышной зеленой листве и солнцу.

Поздно вечером они прибыли в расположение крупной воинской части, а наутро вместе с ней выступили в поход. Предстояли жестокие бои, и Балсан был к ним готов.

Небо на востоке постепенно светлеет. Просыпаются птицы. Скоро рассветет. Балсан снова и снова вслушивается в тишину, но ее ничто не нарушает. Лишь раз или два его настороженный слух уловил легкое покашливание и обрывки шепота. Бойцы, видно, тоже за всю ночь не сомкнули глаз. Балсану нестерпимо хотелось спать, и, чтобы прогнать сон прочь, он стал вспоминать последний год, самый счастливый год в своей жизни. Позади остались голод, нищета, одиночество. Мужество, храбрость и безграничное терпение не раз спасали его в жестоких боях и выручали из самых, казалось бы, безнадежных положений. Жизненный опыт и природная смекалка помогли ему преодолеть препятствия, которые возникали на его новом пути. Многому он научился в дружной семье красных бойцов. На шестимесячных курсах младших командиров в Иркутске он с помощью преподавателей и товарищей освоил русский язык, и, завершив специальную подготовку, был направлен на Дальний Восток, где в тот период Красной Армии приходилось не только преодолевать сопротивление белобандитов, но и отражать наступление японских агрессоров. Остатки разбитой белой армии бежали на территорию Монголии. В Монголии была создана Народная партия, которая возглавила национально-освободительное движение в стране, и монгольская Народная армия вела борьбу на два фронта — с внешним врагом и с тяжелым наследием старого строя.

Тем временем Народная армия под командованием главкома Сухэ-Батора после ожесточенных боев овладела городом Кяхтой и изгнала оттуда упорно сопротивлявшихся китайских милитаристов. Полк, в котором служил Балсан в Советской России, был откомандирован для оказания помощи монгольской Народной армии в распоряжение главкома Сухэ-Батора и должен был принять участие в разгроме белогвардейской дивизии барона Унгерна.

День, когда Балсан после многолетнего отсутствия вернулся на родину, оставил глубокий след в его сердце. Стояла теплая погода, ярко светило солнце, и воздух казался совсем прозрачным. Дул свежий ветерок, а главное, под конские копыта стелилась родная земля. Боевую колонну Красной Армии встретила в Кяхте монгольская кавалерия. Выстроившись по обочинам тракта, она радостно приветствовала прибытие красного полка. Балсан, с мокрым от слез лицом, вместе с красноармейцами кричал «ура!», обнимал монгольских солдат, а те смущались, им было непривычно такое выражение радости. Колонну монгольских конармейцев возглавлял высокий красивый человек с тонким и мужественным лицом. При виде командира советского полка он спешился, горячо пожал ему руку и обратился ко всем присутствующим с приветственной речью:

— От имени и по поручению Центрального Комитета монгольской Народной партии, Народного правительства, от цириков монгольской Народной армии приветствую и благодарю вас, бойцы Красной Армии, за то, что вы прибыли нам на помощь.

Громовое «ура» прокатилось по колоннам советских и монгольских солдат. Пока командир полка произносил ответную речь, Балсан разглядывал высокого красивого человека и без труда догадался, кто он. Так вот какой ты, главком монгольской армии легендарный Сухэ-Батор!

Советский полк расквартировали в западном районе города. В тот же вечер после ужина Балсан отыскал своего командира полка и, рассказав о себе, попросил его устроить ему встречу с главкомом Сухэ-Батором. Командир исполнил его просьбу, и встреча состоялась. Впоследствии Балсан так рассказал о ней своим товарищам:

— Однажды вечером в дом, где разместилось наше подразделение, пришел командир полка Михаил Иванович. Я вскочил и стал навытяжку, как положено по воинскому уставу. Он обещал по моей просьбе устроить мне встречу с Сухэ-Батором, и я с нетерпением ждал, когда же наконец это свершится. Михаил Иванович проницательный и чуткий командир. И хоть я и слова не вымолвил, он понял мое состояние. Подойдя ко мне, он лукаво улыбнулся и скомандовал:

«Отставить стоять по стойке «смирно», — и добавил: — Следуйте за мной, товарищ Балсан».

Трудно передать, с каким нетерпением ждал я этой минуты. И все-таки никак не думал, что она наступит так быстро… Сердце у меня дрогнуло. Неужто, думаю, и впрямь примет меня главком?

«Мы идем к товарищу Сухэ-Батору?» — спросил я командира.

«Да. Однако погодите. — Он внимательно окинул меня взглядом и сказал: — Приведите себя в порядок и через десять минут приходите ко мне».

В казарме поднялась невообразимая кутерьма. Все товарищи меня поздравляют. Один предлагает гуталин, который он берег как зеницу ока. Другой — чистый воротничок вытаскивает — бери, мол, для такого случая не жалко. А третий — свой новенький кожаный ремень несет. Собирали меня, словно на смотрины к будущей теще. А один из них и говорит:

«Балсан, как же ты пойдешь небритый? Испугаешь главкома. Ну-ка, садись!»

Появились острые ножницы, и мой товарищ, как заправский брадобрей, подровнял мне бороду и усы. Кто-то приколол мне на грудь алую ленточку. Придирчиво оглядев меня со всех сторон, товарищи решили, что в таком виде мне не стыдно предстать перед главкомом. В этот день и еще раз ощутил внимание и дружбу моих товарищей. Вырвавшись наконец из-под их дружеской опеки, я помчался в штаб. Он находился рядом, в небольшом бревенчатом доме. На сердце было радостно от заботы товарищей. И правда, солдаты нашего подразделения сдружились, словно дети одной матери. Не раз приходилось вместе в глаза смерти смотреть — ведь бок о бок сражались. А какую суровую сибирскую зиму пережили! Большая часть солдат нашего подразделения были сибиряками. Но попадались и выходцы из западных областей — Россия-то велика.

Я долго не признавался, что я монгол. Конечно, по собственной глупости. Я опасался, что их насторожит мое прошлое. А может быть, я просто стал скрытным. Ведь за годы моего бродяжничества мне неоднократно приходилось раскаиваться в своей доверчивости. Впрочем, была еще одна причина, теперь уже можно признаться, что я считал ее главной. Я боялся, что меня, чужеземца, прогонят из рядов Красной Армии. Я, конечно, заблуждался и понял это еще в Иркутске. На курсах нам объяснили, что принадлежность к той или иной нации, равно как и вероисповедание, для участия в мировой революции значения не имеет. Все принимали меня за забайкальского бурята, и это меня вполне устраивало. Бурят так бурят, какая мне разница? Я раскрыл свою тайну только тогда, когда мы прибыли в Кяхту. Товарищи выслушали меня очень внимательно. Боюсь только, не всему поверили: иногда мой рассказ вызывал улыбку, даже смех. Да мне и самому казалось, что я не о себе рассказываю, а воспроизвожу по памяти давно забытую легенду или сказку. Но, видимо, было что-то такое в моем рассказе, что внушало доверие, и под конец уже никто не смеялся и не задавал двусмысленных вопросов. А Михаил Иванович, которому я тоже вкратце рассказал свою историю, мне явно не поверил. Пришлось призвать на помощь Бориса. Борис знал меня как облупленного — прошлогодней весной мы уходили из деревни Андрея в одном отряде, а потом вместе учились на курсах в Иркутске. Мы с ним и на Дальнем Востоке вместе оказались, а теперь вот и в Монголии. Он подтвердил мой рассказ и моим товарищам, и Михаилу Ивановичу. Этой его услуги я никогда не забуду. И вообще человек он редкостный. Даже внешность у него, на мой взгляд, была замечательная — высокий, молодой, с мягкими русыми волосами, вьющимися кольцами. В боях нам частенько случалось сражаться плечом к плечу.

Помнится, еще перед курсами послали как-то нас двоих в разведку. В те дни часть наша стояла в маленькой деревеньке к северо-западу от Читы. Отправились мы, значит, на задание. Едем верхом через рощицу среди низкорослых деревьев, а копыта у наших лошадей скользят по глинистой почве. Вдруг — выстрел! Я не успел опомниться, как мой конь споткнулся и повалился на землю. А вместе с ним и я. И снова выстрел. Тут на помощь мне пришел Борис, сгреб меня в охапку да к себе в седло — и в чащу, и, хоть тяжеловато было коню двоих везти, ушли мы тогда от врагов. Вот так Борис спас мне жизнь. Вскоре после этого нас обоих в Иркутск учиться направили. Борису и там пришлось со мной порядочно повозиться. Во-первых, я там никого не знал — на курсы съехались солдаты из разных частей, и я следовал за Борисом, как тень. Во-вторых, он здорово потрудился, чтобы я освоил грамоту. С каким терпением он обучал меня русскому алфавиту! А еще ему приходилось мне растолковывать, особенно в первые месяцы, все то, что говорили на занятиях наши преподаватели. Нередко мы засиживались с ним далеко за полночь. Словом, досталось Борису мое ученье. А кабы не он, не знаю, что из меня получилось бы. И всегда он был веселый. Я ни разу не заметил и тени раздражительности, хотя порой ему приходилось повторять мне одно и то же раз по десять. Иногда у нас в общежитии света не было, так что вы думаете? Тащил меня на улицу и заставлял читать при лунном свете. Упорный был Борис, ох упорный. Нет бумаги? Ничего, скажет, бывало, не беда, и заставлял писать на земле или на снегу. Зато я научился писать, и книги открыли мне богатый мир. Поэтому я и считаю, что Борис открыл мне глаза на очень многие вещи. Ну, я, кажется, отвлекся. Вернусь к основной теме своего рассказа.

Михаил Иванович внимательно меня оглядел и, заметив, что я даже подстриг бороду, удовлетворенно улыбнулся:

«Ну вот и порядок. Именно так должен выглядеть боец Красной Армии. — Он вытащил свои круглые большие часы на длинной цепочке. — Пора. Главком Сухэ-Батор ждет нас. Учтите, — он снова улыбнулся, — я не сообщил ему, что вы монгол. Просто сказал, что один наш солдат хочет с ним побеседовать».

Когда мы вышли из штаба, над городом стоял плотный туман и в узких улочках было совсем темно. Изредка проносились конники, и снова все стихало. Но стук копыт долго еще звучал у меня в ушах, очевидно, оттого, что так же быстро и гулко билось мое сердце. Я изо всех сил старался приободриться, но это мне плохо удавалось. Наконец мы пришли. Мой командир остановился у высоких дощатых ворот. «Меня наверняка не пропустят», — опять струсил я, завидев вооруженную охрану. Однако мой командир спокойно достал из кармана какую-то бумагу и протянул ее караульному. Тот внимательно ее прочел и, отступив в сторону, сказал: «Проходите, пожалуйста».

Он произнес эти слова по-монгольски, и они отдались сладкой музыкой в моей душе! Сколько лет я не слышал чудесной монгольской речи! Родная речь! Порой мне казалось, что я совсем забыл свой язык.

Мы вошли в здание штаба монгольской Народной армии. Тусклый свет озарял небольшой коридор с несколькими дверями по обе стороны. Проходя мимо, я услышал за одной из них громкий хриплый голос: очевидно, кто-то говорил по телефону. За другой дверью кто-то щелкал на счетах или стучал на машинке. Иногда до нашего слуха доносились приглушенные людские голоса. Внезапно одна дверь отворилась, и прямо на нас шагнул широкоплечий крепкий мужчина, похожий на борца. Он с улыбкой покосился на нас и прошел мимо. В самом конце коридора Михаил Иванович остановился и осторожно постучал в дверь.

«Входите, входите!» — ответил мужской голос глубокого приятного тембра. Командир кивком головы пригласил меня следовать за ним. Мы вошли. Из-за стола нам навстречу поднялся высокий стройный человек, тот самый, который приветствовал прибывший к Кяхту полк Красной Армии. Глаза у него были добрые, улыбчивые. Сухэ-Батор и Михаил Иванович обменялись энергичным рукопожатием, а затем Михаил Иванович представил меня главкому: «Товарищ Сухэ-Батор, вот наш младший командир, который просил о встрече с вами».

Сухэ-Батор приветливо кивнул головой. На мгновение его проницательный взгляд остановился на моем лице. Затем на чистом, без малейшего акцента, русском языке он пригласил: «Садитесь, товарищи».

Командир сел. Я приложил руку к козырьку и выпалил, разумеется, по-монгольски: «Здравия желаю, товарищ главком!»

Сухэ-Батор удивился и вопросительно посмотрел на Михаила Ивановича. А тот, по привычке жестикулируя правой рукой, пояснил: «Товарищ Сухэ-Батор, перед вами монгол. И, между прочим, с весьма любопытной биографией».

Главком удивился еще больше:

«Монгол, говорите? Да вы садитесь, товарищ, садитесь и рассказывайте все по порядку».

Я стер со лба пот и нерешительно опустился на стул.

«Ну, ну! — подбодрил меня Сухэ-Батор. — Для начала скажите, кто вы и из каких мест?»

«Я уроженец Засагтухановского аймака. Пять лет назад обстоятельства вынудили меня покинуть родину. Я долго бродяжничал по разным странам и в конце концов очутился в России. Там и вышел на правильный путь».

Я постарался быть кратким, чтобы не показаться главкому назойливым. Сухэ-Батор сидел молча, внимательно глядя на меня, и, очевидно, ожидал продолжения рассказа. Но я не знал, что еще следовало добавить, и тогда Сухэ-Батор пришел мне на помощь.

«Почему же все-таки покинули родину? — мягко спросил он. — Просто так или были на то причины? Если можно, расскажите».

«От вас мне скрывать нечего, — ответил я и начал рассказывать все по порядку. — Пять лет назад я поджег юрту, в которой находился наследник нашего хошунного князя, и он сгорел вместе с юртой. За это меня бросили в тюрьму и каждый день подвергали жестоким пыткам. Меня собирались казнить, но накануне казни друг моего покойного отца помог мне бежать, и я провел несколько лет в странах, что лежат к югу от Монголии. Потом вернулся было, да, узнав, что меня все еще разыскивают, ушел на север и забрел на русскую территорию. Там некоторое время я был поденщиком в одной деревне. Потом меня насильно мобилизовали в белую армию. Я оттуда дезертировал и по счастливой случайности попал в ряды Красной Армии. И вот я вернулся на родину».

Я умолк и задумчиво потупил голову. Сухэ-Батор помолчал немного, а потом тихо спросил:

«Скажите, почему вы решились на поджог?»

«Князь отнял у меня любимую девушку», — честно признался я.

«Ну, нынче прошли времена, когда князья безраздельно распоряжались человеческими судьбами. В нашей стране свершилась революция, народ обрел свободу. Теперь нам предстоит построить хорошую, счастливую жизнь. Такие люди, как вы, закаленные, много повидавшие, очень нужны нашей революции, нашей Народной партии».

Разговор шел по-монгольски, и Михаил Иванович участия в нем не принимал, а тут он вдруг сказал, обращаясь к главкому:

«Товарищ Сухэ-Батор, наш Балсан закончил в Иркутске курсы младшего командного состава».

«Да, да, человек, который, ко всему прочему, получил специальную подготовку, чрезвычайно нам пригодится. — И снова взглянул на меня: — Так какие у вас планы на будущее, товарищ Балсан?»

«Драться с врагом до последней капли крови. За окончательную победу, за счастье народа», — торжественно, словно клятву, произнес я.

«Правильно!» — воскликнул Сухэ-Батор.

«Балсан храбрый и дисциплинированный боец», — продолжал командир полка.

Сухэ-Батор встал, подошел ко мне и, положив руку мне на плечо, сказал:

«Мужество, находчивость — замечательные качества. Для солдата это важные достоинства. Врагов у нас еще очень много, товарищ Балсан, и борьба с ними не закончена. Народная армия под руководством нашей партии разгромила гаминов. Однако на нашей земле еще бесчинствуют остатки разбитой армии барона Унгерна. Они чинят расправу над мирным населением. Впрочем, вам и самому хорошо знакомы повадки врага. Ближайшей нашей задачей является разгром банды Унгерна. В этом нам поможет Советская Россия. Первый полк Красной Армии мы встречали сегодня. После этого предстоит заняться внутренними делами. Нам необходимо упразднить старые порядки, лишить всяких прав феодалов и князей. С этой обширной программой Народной партии Монголии, именуемой «Десять пунктов»{36}, советую вам познакомиться подробно, для того чтобы осуществлять ее вполне сознательно. Не надо забывать, что у нас в стране не так уж мало людей, которым эти преобразования не по вкусу. Они боятся революционных перемен и всячески противятся им. Нам предстоит затяжная и трудная борьба с контрреволюционными элементами внутри страны».

Затаив дыхание, я слушал мудрые слова главкома и старался каждое из них запомнить. Меня поражало, что такой крупный государственный деятель, главком Народной армии Монголии Сухэ-Батор, обсуждает со мной, простым цириком, вопросы государственной важности. Наша оживленная беседа продолжалась до полуночи.

В казарму я возвращался по тихой безлюдной улице. Туман рассеялся, и небо просветлело. Мне казалось, что никогда еще ночь не была такой светлой, такой прекрасной, что никогда еще не сверкало на небе так много звезд. Я считал их, я улыбался небу, не опасаясь, что кто-нибудь посмеется над расчувствовавшимся цириком. Меня переполняла радость от сознания того, что я на родине, в Монголии, что я полноправный гражданин ее и непосредственный участник происходящих в ней исторических событий, о которых наши дети и внуки будут знать только из книг.

В казарме товарищи дожидались моего возвращения. Едва я появился, они засыпали меня вопросами. Каждому хотелось знать, какое впечатление произвел на меня главком Сухэ-Батор, о чем мы говорили. Я же от всего пережитого отвечал сбивчиво и невнятно. Было уже далеко за полночь, когда ребята наконец угомонились. Мне не спалось. Я вспомнил Цэрму. Увижу ли я ее когда-нибудь снова? Встречу ли Дондога-гуая? Я ни на миг не забывал этих дорогих мне людей, а сейчас образы их неотступно стояли перед моим мысленным взором. Неужели старый князь сделал Цэрму своей женой? А если нет, если она свободна и ждет меня? А может быть, она даже и не вспоминает меня. С какой это стати она будет ждать меня? Ведь за все долгие годы я даже не подал весточки о себе. Если Цэрма замужем и счастлива, я не стану ей мешать. Пусть! Она свое счастье заслужила. Прежде я мечтал отомстить старому князю. Теперь это сделала за меня революция.

За окном постепенно стало светлеть — близился рассвет. Я понял, что уснуть мне уже не удастся, и приподнялся на постели. На соседней койке спал богатырским сном Борис. Лицо его было спокойно, только изредка он шевелил губами. Койка подо мной скрипнула от неосторожного движения. Боясь разбудить Бориса, я снова улегся и пролежал с открытыми глазами до того момента, когда рожок протрубил подъем. Тут мы все, как один, бодро повскакали с кроватей, оделись и выбежали во двор. Первые лучи солнца едва коснулись вершин далеких гор. Я вдохнул полной грудью упоительный утренний воздух, пронизанный солнечным светом, и это сразу придало мне бодрости. В столовой для бойцов был приготовлен монгольский завтрак: горячий чай, забеленный молоком, вареная говядина, баранина и борцоки. Я уже позабыл вкус монгольской еды, и от такого изобилия ее у меня зарябило в глазах. А дружки мои добродушно посмеивались:

«Послушай, Балсан, что за королевский завтрак у нас сегодня?»

«Балсан, а Балсан, правда, что монголы едят мясо вместо хлеба?»

Едва я отвалился от стола, как меня вызвали в штаб полка к полковому командиру Михаилу Ивановичу и комиссару Чугунову, высокому, стройному, всегда тщательно выбритому человеку.

«Товарищ командир полка, боец Балсан по вашему приказанию явился», — доложил я.

«Вольно, — скомандовал Михаил Иванович, — у меня имеются для тебя приятные новости, товарищ Балсан. Ты переходишь в армию главкома Сухэ-Батора, будешь в ее составе сражаться за дело монгольской Народной революции».

«Слушаюсь, товарищ командир полка», — коротко ответил я.

Собственно, к этому я и стремился, об этом просил главкома, но не предполагал, что вопрос мой решится так скоро, и потому немного растерялся.

«Надеюсь, знания и опыт, которые ты приобрел в рядах Красной Армии, ты, в свою очередь, передашь монгольским цирикам, — сказал Михаил Иванович и протянул мне руку. — Вот и настала пора нам проститься».

«До свиданья, — только и вымолвил я, не находя слов, которые выразили бы мое состояние в ту минуту. Уже у дверей я оглянулся. — До свиданья, Михаил Иванович, не забывайте меня, а уж я…» — Тут голос у меня дрогнул, к горлу подкатил комок.

Командир пришел мне на помощь:

«Не огорчайся, Балсан. Мы сражаемся в разных армиях, но отстаиваем одно общее дело — свободу. Не забывай свой полк, а мы-то тебя всегда помнить будем».

И командир поднял правую руку к козырьку. Я выбежал из комнаты и уже на улице оглянулся на окно. Михаил Иванович смотрел мне вслед. Я был рад, что перехожу в монгольскую армию, но огорчался предстоящей разлукой с русскими товарищами. Прощание было трогательным. По русскому обычаю, меня крепко обнимали, желали счастья и солдатской удачи. Ребята из нашего взвода долго стояли в воротах и махали мне на прощание руками.

С того памятного дня я стал цириком первого полка регулярной монгольской Народной армии. Поначалу я служил при штабе: принимал и расквартировывал прибывающие к Кяхту новые подразделения Красной Армии. А когда выдавалась свободная минута, я мчался в прежний красноармейский полк, к ребятам своего взвода.

Однажды меня вызвал к себе Сухэ-Батор, приказал взять десять цириков и отправиться в разведку навстречу передовым частям вышедших из Урги белогвардейских войск.

Течет быстрая Хангая, ни на мгновенье не утихает ее рокот. Всю ночь вслушивался в него Балсан. На рассвете его чуткое ухо уловило посторонний звук. И тотчас же из лесу вылетела стайка птиц — их явно что-то вспугнуло — и с криком пронеслась у него над головой. В тот же миг к Балсану подполз цирик, который вел наблюдение со склона холма.

— Дарга, — взволнованно прошептал он, — я только что заметил слева от себя двух верховых.

Балсан напомнил находившимся поблизости цирикам о необходимости ничем не обнаруживать своего присутствия и пополз за наблюдателем, принесшим ему тревожное известие. Они осторожно продвигались к реке.

— Смотрите, дарга, смотрите, вот они! — шепнул цирик.

Но Балсан и сам уже успел заметить двух всадников, переходивших реку вброд. При белом свете зари их фигуры с винтовками за плечами отчетливо вырисовывались на фоне леса.

— Это разведчики, — догадался Балсан, — постараемся взять их без лишнего шума.

Тем временем верховые друг за другом вышли на берег и остановились, чутко прислушиваясь. Они внимательно огляделись по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного, направились к лесу.

— Каждый из нас возьмет по одному, — приказал Балсан цирику и пополз вперед сквозь молодую поросль ивняка.

Цирик следовал за ним. Когда разведчики приблизились, Балсан вскочил на ноги и левой рукой схватил за поводья первого коня, а правую руку проворно выбросил вперед и приставил зажатый в ней револьвер к боку всадника.

— Молчать! Стрелять буду! — угрожающе произнес он.

Белый не мог опомниться от неожиданности. Балсан без особого труда стащил его с лошади и разоружил. Тем временем цирик уже связал второго разведчика.

— Веди-ка его сюда! — приказал Балсан цирику.

Связанных разведчиков поставили рядом. Думая, что их сейчас расстреляют, пленные запросили пощады.

— Я сказал — молчать! — крикнул Балсан. — Вас никто не собирается убивать.

Однако пленные не успокоились. Они опасливо косились на револьвер в руках Балсана.

— Вы солдаты Баяр-гуна? — удивленно спросил Балсан, обнаружив, что оба разведчика монголы. — Как вы попали в армию белых?

— Так точно! Только мы не добровольцы, нас насильно мобилизовали, — дрожащим голосом ответил один из них.

— Где сейчас находится ваша часть?

— Совсем близко. У нас был приказ — разведать, нет ли засады у брода. Части Баяр-гуна должны появиться здесь с восходом солнца. И нам приказано их встретить.

— А много солдат у Баяр-гуна?

— Около двухсот.

— И все монголы?

— Нет! Монголов мало. Большинство русские, буряты, чахары, все насильно угнаны белыми.

— Чем вооружены?

— У каждого есть винтовка. И еще пулеметы.

— С какого времени вы служите у Баяр-гуна?

— Почти месяц.

Допросив таким образом пленных, не выпуская их из виду, Балсан приказал цирику взять лучшего коня и мчаться во весь опор к Сухэ-Батору:

— Части Баяр-гуна будут у брода с восходом солнца. Мы подождем их здесь и попытаемся задержать. Да скажи, что сведения мы получили от пленных.

Пустив коня рысью, цирик ускакал. Балсан доставил пленных к месту, где была устроена засада. Их привязали к толстой осине и строго-настрого приказали молчать. Затем Балсан собрал оставшихся солдат.

— Пленные утверждают, что с восходом солнца на нашем участке следует ожидать гостей, — сказал он. — Я послал цирика к Сухэ-Батору. Будем ждать помощи. А пока подоспеет помощь, нам придется принять удар на себя и удержать противника.

Цирики, слушая приказ, продолжали пристально следить за противоположным берегом. Пока там не было заметно никакого движения. Балсан почувствовал, что бойцы одобряют его решение.

— Дальше этой реки враг не уйдет! — воскликнул один из них.

— Будем сражаться до последнего патрона! — поддержал его товарищ.

— Не пощадим своих жизней для счастья монгольского народа, товарищи! — взволнованно ответил им Балсан.

Он взглянул на небо. Солнце вот-вот выкатится из-за горизонта. Балсан приказал всем занять свои места. Ждать оставалось недолго. Глаза Балсана от бессонной ночи воспалились, но он продолжал напряженно вглядываться в даль, чтобы не упустить первых признаков появления противника. Чистый и ясный небосвод на востоке окрасился багрянцем. Где-то совсем близко закуковала кукушка. Ох уж эти кукушки! Балсану вспомнилось, как он гонял табуны в горах Барун-Хайрхан. И там, в лесу, ему казалось, что мир пробуждается по сигналу этой птицы. С восходом солнца, загнав лошадей в укромное место, он торопился, бывало, спуститься в долину, где на зеленой лужайке расположились юрты. Издали они напоминали перевернутые серебряные чашечки для жертвоприношений бурханам. Приятно было понукать лошадь, и без того резво идущую после ночи. А в лицо дул свежий ласковый ветерок. Сердце Балсана неизменно замирало при виде отары, которую гнала самая прекрасная девушка на свете — Цэрма. Они никогда не сговаривались об этих встречах с восходом солнца, но все происходило словно по уговору. Цэрма оставляла своих овец и садилась рядом с Балсаном. Залитая солнцем земля пряно и остро пахла полынью. Так сидели они подолгу, говорили и не могли наговориться. Балсан никогда не забудет тех чудесных дней. И при мысли о том, что они уже не повторятся, на душе у него становилось горько.

Огромный пылающий шар выкатился из-за горизонта. В солнечном свете от свежего ветра затрепетали, заиграли листья на плакучих ивах, склонившихся над водой, зашумели ветвями осины. Вокруг было тихо, ни единый звук не внушал тревоги. Вдруг зеленый полог на южном берегу дрогнул, приподнялся, и из него вынырнула конская голова. Затем она исчезла столь же внезапно, как и появилась. Однако вскоре из лесу выехали десять верховых и устремились к броду. У самой воды они остановились, явно поджидая еще кого-то. И вот из лесу стали появляться все новые и новые всадники. Вскоре они заполнили уже весь берег. Как их много! Балсан едва не присвистнул от неожиданности! Люди на противоположном берегу переговаривались, резко жестикулируя, очевидно, спорили. Кое-кто, видно, возражал против переправы в этом месте. Балсан догадался об этом по энергичным жестам одного всадника, настойчиво указывавшего рукой какое-то место дальше вниз по течению. Однако отряд продолжал топтаться на месте. «Они поджидают своих разведчиков», — догадался Балсан. Скрип несмазанных колес возвестил о прибытии небольшого обоза. Десять груженых телег спустились к броду. А это еще кто? Всадник на рослом буланом коне в коричневом дэле сновал вдоль берега, нетерпеливо объясняя что-то сгрудившимся на берегу людям. По-видимому, это сам Баяр-гун отдавал какой-то приказ. Наконец десятка два верховых отделились от общей массы и вошли в воду. Остальные всадники, оставшиеся на берегу, пристально наблюдали за каждым их шагом.

— Они решили разведать обстановку на нашем берегу. Как только верховые достигнут середины реки, по моему сигналу откроем по ним огонь, — сказал Балсан, обращаясь к цирикам.

Каждый цирик тщательно прицелился, взяв на мушку одного верхового. Всадники опасливо озирались по сторонам. Вода уже достигала стремян, быстрое течение мешало переправе. Вот и середина реки.

— Огонь! — скомандовал Балсан, и одновременно грянули десять выстрелов.

Два всадника упали, остальные поспешно повернули назад. На противоположном берегу реки поднялась невообразимая паника. Ведя беспорядочную стрельбу, отряд белых спешил укрыться в лесных зарослях. А взвод Балсана продолжал вести огонь по спешившим выбраться из воды вражеским всадникам. Вот пуля сразила лошадь, и она повалилась на бок, увлекая за собой седока. Еще выстрел — и еще один всадник вывалился из седла. Остальным удалось добраться до берега. Тем временем противник, видимо, оправился от неожиданности и открыл прицельный огонь по взводу Балсана.

— Переменить позиции! За мной! — крикнул Балсан и, низко пригибаясь к земле, устремился в чащу леса.

— Пока не стреляйте. Надо беречь патроны, — запыхавшись от быстрого бега, сказал Балсан. — Они нам пригодятся.

Противник еще некоторое время обстреливал берег, но постепенно винтовочная стрельба стихла. Вероятно, враг тоже берег боеприпасы, а может быть, решил, что с цириками уже покончено. Наступило странное затишье. Балсан, установив наблюдение, неожиданно для себя обнаружил, что на противоположном берегу не видно ни солдат, ни лошадей. Все словно сквозь землю провалились. Это обстоятельство встревожило его не на шутку. Что, если противник решил форсировать реку в другом месте? Тогда Балсан, укрываясь в лесу, непременно его упустит. Предположение ошеломило Балсана. Надо было немедленно принимать решение. Он приказал одному цирику обследовать берег реки вверх по течению, а сам с остальными бойцами вернулся на прежнее место. Отсюда вверх по течению ничего не было видно — там была крутая излучина. Однако вниз по течению русло было прямое, как туго натянутая тетива у лука, и окрестности просматривались как на ладони. Тревога Балсана немного улеглась: возможно, противник решил переждать некоторое время, чтобы избежать потерь. Действительно, ринуться в бурлящий поток, минуя брод, было безумием. А враг умен. Баяр-гуна так просто не проведешь! Противник он опытный, матерый, много раз водил своих солдат в тяжелые бои! Он пытался форсировать реку, не предполагая, что его ждет засада. И даже в этом случае прежде, чем бросить на переправу весь отряд, выслал разведку.

Размышления Балсана прервал подползший к нему солдат.

— Товарищ командир! Как быть с нашими пленными? Вроде бы они и впрямь насильно мобилизованы в отряд Баяр-гуна. Они говорят, что собирались перейти на нашу сторону. Может быть, рискнем, поверим им?

Балсан спохватился — в пылу атаки он совершенно забыл о пленных; перспектива пополнить взвод двумя бойцами обрадовала его.

— Приведите их ко мне, — сказал он, — посмотрим, на что они годятся.

Пленные со связанными руками подошли к Балсану. Под его пристальным взглядом они неловко переминались с ноги на ногу. Лица у обоих были растерянные, у одного из них нервно подергивалась бровь.

— Ваши части прибыли на тот берег. Сейчас мы вас отпустим к Баяр-гуну, помогайте ему убивать и грабить монгольский народ, помогайте врагам душить свободу Монголии. Развяжите им руки, цирики!

Пленные растерялись. Расправляя затекшие руки, они не двинулись с места.

— Куда нам деваться, господин начальник? — осмелев, спросил тот, что был постарше.

— Как куда? Идите к своим! Они ждут, когда вы вернетесь из разведки, вот вы и возвращайтесь!

Солдаты испуганно переглянулись и разом рухнули в ноги Балсану.

— Не посылайте нас на верную смерть! Мы не хотим воевать в отряде Баяр-гуна, нас насильно мобилизовали, никакие мы не разведчики, просто мы хотели воспользоваться случаем и улизнуть от белых. Мы хотим остаться с вами и будем бить врагов, не щадя жизни.

Балсан молчал.

— Ладно, — сказал он после продолжительного раздумья. — Вы должны добровольно решить, за кого вам воевать. Знайте, мы сражаемся за свободу и независимость таких же простых аратов, как вы. Верните им оружие, — приказал он цирикам. Заметив вспыхнувшую в глазах солдат радость, он подумал, что, пожалуй, эти двое не предадут. Однако, осторожности ради, решил не выпускать их из виду.

— Вы не пожалеете, что взяли нас к себе, — сказал один из них, ласково поглаживая винтовку, — мы вам пригодимся, мы неплохие охотники, так что стрелять умеем.

— Посмотрим, — усмехнулся Балсан и поспешил навстречу цирику, который обследовал верховье реки.

Тот задыхался от быстрого бега. Вид у него был взволнованный — было ясно, что он принес тревожную новость. И действительно, не успев отдышаться, он выпалил:

— Беда, командир! Противник переправляется через реку в плавнях за зарослями ивняка.

— За мной! — крикнул Балсан, понимая, что в такой ситуации нельзя терять ни единой секунды.

Какая-то неведомая сила с огромной быстротой понесла его вдоль берега. Остальные цирики следовали за ним, не отступая ни на шаг. Едва они укрылись в неглубокой лесной балке, как слева на опушку выехали всадники Баяр-гуна. Кони их ступали осторожно, видимо, враг опасался снова нарваться на засаду.

Цепь всадников, приближавшихся к балке, подъехала почти вплотную, когда Балсан подал сигнал к атаке. Прогремели винтовочные выстрелы. Передовой всадник качнулся в седле и, медленно оседая, упал на землю. «Чей меткий выстрел сразил врага?» — подумал Балсан и увидел, что один из пленных торопливо перезаряжает винтовку.

Тем временем цирики продолжали атаку, а передовые всадники частей Баяр-гуна, подпираемые сзади мощной лавиной конников, растерялись, но уже не могли остановиться. Меткие выстрелы Балсана и его солдат уничтожили еще нескольких врагов. В задних рядах сообразили, что дело плохо, и быстро ретировались в лес. Фактор внезапного нападения утратил силу, и Балсан понял, что его отряду придется теперь очень трудно. После короткой пристрелки противник временно затих, но затем вновь обрушил на балку шквальный огонь. Под его прикрытием белые приблизились к балке и с громким криком ринулись в атаку. Балсан приподнялся и швырнул в гущу врагов свою единственную гранату в надежде, что взрыв гранаты даст его взводу возможность выиграть немного времени, выбраться из балки и окольным путем пробраться в чащу леса, где стояли на привязи их кони. Расчеты Балсана были верны. Враг замешкался, а он со своими солдатами торопливо покинул балку. Теперь важно было поскорее проникнуть в лес и, не давая противнику опомниться, атаковать его с тыла.

— Товарищ командир, посмотрите! — закричал солдат, указывая в сторону брода.

Там поспешно спускалась к воде другая лавина всадников. Очевидно, противник разбил свои силы на две части, и одна из них, приняв на себя удар, обеспечила переправу другой. Балсан посмотрел на небо: солнце стояло в зените. Если гонец своевременно добрался до Кяхты, Сухэ-Батор со своим отрядом должен скоро подоспеть на подмогу. «А что, если на пути гонца возникли какие-либо непредвиденные препятствия?» Эта мысль пронзила мозг Балсана, и тут он заметил, что цирики обступили его, очевидно ожидая дальнейших указаний. Действительно, сложилась очень неблагоприятная ситуация: противник, имеющий огромный численный перевес, уже переходил реку вброд, и, если его не остановить, он сегодня же достигнет Кяхты.

— Товарищи, братья, — обратился Балсан к своим солдатам, — настал решающий момент нашего сражения. Враг движется с двух сторон. Главная наша задача максимально использовать свои силы. Разделимся на две группы. Первая будет сдерживать противника на востоке, вторая — на западе. Соблюдайте дисциплину и спокойствие. Важно продержаться до прихода своих, а они должны появиться здесь с минуты на минуту.

Балсан остался с западной группой и руководил боем. В ходе ураганной перестрелки он заметил, как, тщательно целясь, стреляли пленные. Глаза у них горели ненавистью, лица были напряжены. «Молодцы, не подвели!» — подумал он и хотел было подбодрить их добрым словом, но в этот момент увидел, что самый молодой боец как-то странно вскинул голову и тотчас уткнулся лицом в приклад винтовки. Балсан подполз к нему. Густая красно-коричневая струя крови, заливая лицо, стекала на землю. Балсан приподнял ему голову, но она безжизненно поникла. Это была первая потеря во взводе. Балсан ощутил ее особенно остро, потому что, не зная ни имени бойца, ни откуда он родом, обнаружил в нем храброго и мужественного солдата, от руки которого погибло много врагов.

Перетащив тело погибшего бойца в укрытие, Балсан схватил винтовку и бросился вперед. Он посылал врагу пулю за пулей, движимый желанием отомстить за смерть молодого бойца. Он не заметил, как вышел из укрытия и сделался мишенью для врагов. Внезапно острая боль обожгла ему правую руку. На рукаве выступило темное пятно. Оно быстро увеличивалось. «Ранили, проклятые», — мелькнула мысль, и Балсан приник щекой к прикладу. Из зарослей ивняка показался всадник, и Балсан уложил его с первого выстрела. В азарте боя он не сразу заметил, что кто-то осторожно дергает его за гимнастерку, а когда оглянулся, увидел одного из пленных.

— Вы ранены, давайте я сделаю вам перевязку!

— Обойдусь! Не прекращайте стрельбы! — закричал Балсан, указывая в сторону, откуда наседал враг.

Пленный посмотрел на него с состраданием, вскинул винтовку и сразил наповал еще одного беляка.

— Товарищи, стреляйте с расчетом, берегите патроны! — крикнул Балсан.

Патронов оставалось мало, и он мысленно готовился к рукопашному бою. Внезапно над лесом прокатилось глухое эхо, оно повторилось снова и снова, и наконец Балсан отчетливо различил боевой клич «ура». К ним на помощь шла конница Народной армии.

— Это наши, наши! — воскликнул Балсан. — По коням!

Цирики быстро отвязали коней, и не прошло минуты, как Балсан уже был в седле и с шашкой наголо ринулся на противника, увлекая за собой свой маленький взвод. Наступил переломный момент: белые в панике бросились наутек. Одних ошалевшие от пальбы кони понесли в лес, другие стали прыгать в воду. Когда сражение завершилось победой частей монгольской Народной армии и Балсан со своим взводом проезжал по берегу мимо пленных солдат Баяр-гуна, его окликнул чей-то знакомый голос. Балсан резко остановил коня, обернулся и увидел главкома Сухэ-Батора. Сидя верхом на красивом буланом коне, главком наблюдал с берега, как Балсан и его цирики спускаются к броду. Балсан пришпорил коня и мгновенно очутился перед Сухэ-Батором.

— Разрешите доложить, товарищ главком, ваше задание выполнено! — отрапортовал он.

— Товарищ Балсан, вы со своими бойцами совершили настоящий подвиг. Спасибо за службу! — ответил Сухэ-Батор и вдруг нахмурился. — Что с вами? Вы ранены? Ну-ка, слезайте с коня! Слезайте, слезайте!

Балсан нехотя повиновался. К нему подскочил красноармеец, быстро снял с него гимнастерку, обработал рану и забинтовал. Только сейчас Балсан почувствовал сильную слабость: слишком много потерял он крови. Однако, собравшись с духом, сказал:

— Товарищ главком! Противник форсировал реку еще и в другом месте — в плавнях, к западу отсюда.

— Знаю, Балсан, знаю, там сейчас сражается еще один наш отряд. А ты немедленно возвращайся в Кяхту.

— Рана у меня пустяковая, — возразил Балсан, — разрешите остаться, — умоляющим голосом обратился он к Сухэ-Батору.

Но Сухэ-Батор уже не слышал его последних слов. Он помчался туда, откуда доносилось жаркое дыхание боя. Балсан вскочил на коня и, увлекая за собой окружавших его цириков, стал переправляться на южный берег, где шло ожесточенное сражение.

Мерный рокот реки Хангаи слился с боевой песней цириков, с которой они в свое время шли на штурм Кяхты. Эта песня стала как бы боевым гимном Народной армии:{37}

Песня все нарастала. Суровые мужские голоса старательно выводили мелодию. Всего несколько дней назад на берегах этой реки шли ожесточенные бои, в ходе которых войска монгольской Народной армии под руководством главкома Сухэ-Батора разгромили передовые части Баяр-гуна. Оправившись после ранения, Балсан со своим взводом в составе частей Народной армии защищал Кяхту — колыбель монгольской революции — от войск барона Унгерна. Основные силы белых были разгромлены, но мелкие воинские подразделения рассеялись по обширной территории страны, укрылись в лесах и оттуда совершали набеги на селения, чинили расправу над мирными гражданами и грабили их. Балсан вновь был направлен на берег Хангаи, на сей раз для несения караульной службы. Сейчас здесь размещался целый полк. Уже прошло трое суток, как стихли бои, и солдаты как следует отдохнули. Однако далеко не везде было спокойно. В местности Тужийн-нарс, в Прихубсугулье, в Урянхайском крае и особенно в западных районах страны шли ожесточенные бои. Части монгольской Народной армии бок о бок с войсками Красной Армии добивали остатки белых банд.

Выставив четырех часовых, взвод Балсана расположился в балке. Одни солдаты развели бездымные костры и готовили ужин, другие, воспользовавшись светом костров, приводили в порядок свою амуницию. Сидя в отдалении на высоком берегу реки, Балсан прислушивался к мелодичному пению цириков. Перед его мысленным взором возникла быстрая река, носившая название Янгирт, что означает местность, где обитают горные козлы. Он вырос на берегу Янгирта и с детства привык вслушиваться в ее мелодичное журчание. Порой ему в этом журчании слышался нежный женский голос, напевающий ласковую песню, порой — жалобный плач ребенка. Он мечтал о родных краях, и, если бы на то была его воля, он день и ночь напролет несся бы верхом на скакуне навстречу свежему ветру, напоенному запахом родной степи.

Балсана не покидало приподнятое состояние духа. Во время недавних боев за Кяхту он воевал бок о бок со старым знакомым — бывшим стражником. Из всех карауливших черную юрту это был самый сердобольный человек, он жалел Балсана и всячески поддерживал его, пока Балсана не спас Дондог-гуай. Бывшего стражника звали Дорж. Побег Балсана доставил Доржу много неприятностей, хотя он был к нему совершенно непричастен, и даже более того, в ночь побега не дежурил у черной юрты. Но старший стражник, видевший однажды, как Дорж относил чай Балсану, донес на него начальству, и того засадили в деревянный ящик и продержали там несколько месяцев. Однажды на допросе доведенный до исступления Дорж выразил сожаление, что ничем не помог бедному узнику. Рассвирепевшие чиновники избили его до полусмерти. Отсидев предписанный ему срок, Дорж больше в стражники не пошел, и его погнали на военную службу. Служил он в столице, в Урге. Через несколько лет гамины, занявшие Ургу, распустили монгольскую армию. В поисках своей судьбы Дорж отправился на север страны и там, под пограничным городом Кяхтой, стал служить под началом известного монгольского военачальника Пунцага{38}. Прослужив примерно год у Пунцага, он в числе пятидесяти цириков присоединился к армии главкома Сухэ-Батора. Едва Дорж кончил свой рассказ, как Балсан засыпал его градом вопросов.

— Что случилось с Дондогом? — спросил Балсан.

— Власти не заподозрили его в причастности к твоему побегу. Два года назад я случайно встретил его в Урге. Он рассказывал о себе немного, только сообщил, что долгое время провел в Барге, — поведал ему Дорж.

— А где Цэрма?

Когда Балсан произнес имя любимой, ему показалось, что сердце его остановилось. Но то, что он услышал в ответ, доставило ему огромную радость.

— Старый князь, отец сгоревшего жениха, хотел взять Цэрму себе в жены. Однако ламы предсказали, что брак с ней принесет князю одни несчастья, и старшая жена воспользовалась этим, чтобы отговорить мужа от женитьбы на Цэрме. Действительно, из-за этой девчонки они лишились сына, и кто знает, не лишится ли теперь княгиня еще и мужа. Словом, Цэрму отослали к родителям. Однако вышла ли она замуж или нет, я не знаю, — заключил свой рассказ Дорж.

Теперь Балсана неудержимо потянуло на родину. Как было бы хорошо повидать своего спасителя — Дондога-гуая. Коль скоро Дондог жив и здоров, Балсан непременно его разыщет. А вот Цэрма… Не может быть, чтобы она все еще ждала его. И все-таки Балсан чувствовал инстинктивно, что она ждет. В таком случае они непременно поженятся, размечтался он. Новые обстоятельства, новая жизнь вселили в него новые надежды. Только бы поскорее кончилась война…

Крошечные огоньки костров на дне глубокой балки были подобны отражающимся в воде звездам. Товарищи Балсана пели песню о новом мире, о своих надеждах, о счастливом будущем, которое не может не прийти на их родную землю. Пели скотоводы с берегов Селенги и Орхона, охотники и араты из далекой Гоби. Всех их объединяла любовь к родине, любовь к монгольскому народу, ради счастья которого они, не щадя своей жизни, сражались с полчищами Баяр-гуна.

Шумел лес, сквозь листву деревьев пробивалось яркое солнце и освещало небольшой холмик. Здесь похоронили молодого цирика, погибшего в бою с конниками Баяр-гуна. Балсан пришел почтить память товарища и, грустя над его могилой, вспомнил своего русского друга Андрея, отдавшего жизнь за счастье народа, за революцию.

Двадцать первый год — самый счастливый, самый знаменательный год для страны! Монголия пробудилась наконец от многовекового сна. На ее землю пришла весна. Интересно, какой станет его родина лет этак через пятьдесят. Доживет ли до той поры Балсан? А если и доживет, то усы у него станут белыми, спина сгорбится. Словом, он превратится в старика, а его Цэрма — в маленькую старушку. И будет у них много внуков и даже правнуков… Он так размечтался, что вздрогнул от неожиданности, когда раздался зов трубы. Он широким шагом направился в балку, где бойцы уже седлали коней, разбирали оружие. Балсан торопливо вскочил в седло.

— Цирики! Слушай мою команду! За мной! — приказал он и тут же пустил коня вскачь.

Выбравшись из балки, они поехали лесом. Повсюду царило необычайное оживление. К штабу полка, разместившемуся на опушке леса в редкой поросли осин, стекались воины и выстраивались в длинную колонну. Вскоре перед колонной появилось несколько всадников. Приподнявшись в седле, командир полка торжественно провозгласил:

— Товарищи цирики! Получен приказ главкома Сухэ-Батора. Завтра на заре армия монгольской Народной партии вместе с частями Красной Армии выступает из Кяхты и берет курс на Ургу. Наш полк идет первым, его задача расчищать дорогу. По имеющимся сведениям, нам предстоит принять на себя первые бои в Ерогийн Зулзаге, Харагийн Мандхайе, где скопились значительные силы недобитых белобанд. Цирики и командиры должны проявлять в пути максимальную бдительность, чтобы избежать каких-либо неожиданностей. Мы выступаем всем полком, но один из взводов передовой роты отправится несколько раньше, чтобы произвести разведку.

Командир роты обратился к Балсану:

— Задача произвести разведку возлагается на ваш взвод. Выполняйте приказ!

И его взвод двинулся в путь. Перейдя реку вброд, бойцы Балсана выбрались на берег и гуськом въехали в лес. И подобно бурной, неукротимой, свободной реке вслед за взводом Балсана устремилась мощным потоком объединенная армия Советской России и Монгольской Народной Республики, чтобы дать врагам последний и решительный бой.

Перевод Г. Матвеевой.