Повести монгольских писателей. Том первый

Чадраавалын Лодойдамба (1917—1970) — видный прозаик, драматург, литературовед, общественный и государственный деятель. Родился в Тумэн сомоне Гоби-Алтайского аймака в семье сказителя. Был послушником у ламы, сбежал из монастыря. Получив неполное среднее образование, поступил на рабфак в Улан-Удэ. В 1954 году окончил Монгольский государственный университет, после чего учился в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС. В 1959 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Основные идеи и образы современной монгольской драматургии». Занимал пост Первого заместителя министра культуры МНР.

В 1945 году в печати появился рассказ Ч. Лодойдамбы «Волк в шапке» (русский перевод 1955), посвященный монголо-советской дружбе. Эта публикация положила начало двадцатипятилетней творческой деятельности писателя. Далее последовали рассказы «Солонго» (русский перевод 1974), «Несгибаемый», «Завет» (русский перевод 1974), «Чулун» (русский перевод 1969).

Ч. Лодойдамбе принадлежат первый в истории современной монгольской литературы роман «На Алтае» (1949, 1951, русский перевод 1955), роман «Прозрачный Тамир» (часть первая — 1962, часть вторая — 1967, четыре издания на русском языке), повесть «Наши школьники» (1952, русский перевод 1955, под названием «Ты живешь для народа»), пьесы «Эрдэнийн Дорж» (1950, совместно с Ц. Зандраа), «Одноклассники» (1955, совместно с Д. Намдагом), комедия «Можно верить» (1962), а также статьи по литературе и искусству. Роман «На Алтае» и повесть «Наши школьники» удостоены Государственной премии МНР за 1954 год.

ТЫ ЖИВЕШЬ ДЛЯ НАРОДА

Наконец наступило 10 июня 1950 года. Это был обыкновенный солнечный день.

С утра по небу плыли мягкие белые облака. Казалось, в вышине разбросаны комья пушистого хлопка. Но понемногу тучки все до одной растаяли, скрылись за горизонтом. Небо очистилось. Чистое и словно умытое, оно отливало ласковой бархатной синевой.

Обыкновенный этот день был вместе с тем самым радостным и торжественным в моей жизни: мы собирались с Дулмой отпраздновать нашу свадьбу.

Мы дружили с ней с детства и вот уже пять лет, как полюбили друг друга.

Все эти годы я учился в Советском Союзе и вернулся теперь, чтобы преподавать в одной из школ. Пока меня тут не было, Дулма окончила университет. Она работала два года в худоне и сейчас тоже возвратилась в город. Позавчера мы расписались в загсе. Тогда же мы назначили день, когда отпразднуем свадьбу. Праздновать решили в моей комнате.

Нас регистрировал мой старый друг Идэр. Покончив с формальностями, он встал и, пожимая нам руки, пошутил:

— Я уж думал — ты останешься навеки холостяком.

Ну, теперь я спокоен.

Идэр по-своему прав. Мне уже тридцать три года, и можно было опасаться, что меня ожидает холостяцкая участь. В другое время его шутка, пожалуй, меня бы обидела, но перед свадьбой я вообще не способен был сердиться.

День свадебного пира наконец настал. Хотя небо было удивительно чистым, все же на моем горизонте появилось маленькое облачко: Дулма обещала прийти к девяти часам утра, стрелка показывает час дня — Дулмы все нет.

Скоро начнут съезжаться гости. Когда они появятся, положение мое будет не из приятных. Опоздать в такой день! Да и брат со своей женой, собравшиеся помочь мне по хозяйству, также не показываются.

Не бросить ли все и отправиться на розыски Дулмы? А гости? Неужели они будут гнаться за женихом, в то время как жених гонится за невестой? Нет уж, лучше подождем дома.

Я нетерпеливо бродил по комнате. На столах — вина, закуски. Пытаясь как-нибудь убить время, я то и дело передвигал бутылки. Затем я зашагал из угла в угол. Тревога моя не уменьшалась, напротив — она увеличивалась с каждой минутой. Я подошел к окну и облокотился на подоконник.

Улица была залита солнечным светом. Торопливо проносились внизу машины, мчались конные, мелькали пешеходы. На другой стороне виднелось большое белое здание. Заливая все золотыми лучами, горело в окнах дома летнее солнце. Озаренное им здание словно светилось. Заглядывали в высокие окна тополя. Сквозь их зеленую листву я разглядел женщину с ребенком. Она вышла на балкон. Легкий ветер прошелестел в листве, в глазах зарябило. Лицо женщины на балконе вдруг превратилось в какой-то сказочный, распустившийся в листве цветок.

Что-то нашептывая своему ребенку, женщина улыбалась. Ее улыбка была такой радостной, словно в ней воплотились любовь и мирное цветение нашей жизни. Я подумал: «Дулма вскоре вот так же прижмет к груди младенца. Дулма станет матерью, она подарит миру новую жизнь. Нет на земле ничего более прекрасного, чем мать — источник жизни».

В дверь постучали. Решив, что это Дулма, охваченный озорным чувством, я забрался под стол. Увы! То пришли мой брат с женой. Брат держал в руках игрушку и корзинку с продуктами.

Я, должно быть, походил на тарбагана, покидающего на восходе солнца нору. К счастью, брат с женой не заметили, что я вылезаю из-под стола. Они изумленно разглядывали уставленные винами и яствами столы.

— Ты все же намерен справить свадьбу? — спросил брат.

Задетый нелепым вопросом, я раздраженно спросил в свой черед:

— Неужели так трудно было прийти вовремя?

Брат и его жена переглянулись, потом посмотрели на меня.

— Разве… разве Дулма-гуай не уехала в худон?

Тут настал мой черед удивляться.

В худон? Э, да они решили надо мной подшутить! А может, намереваются таким образом оправдать свое опоздание?

Я внимательно посмотрел на обоих. Лица их были серьезны, они выражали сожаление.

— Не пойму, о чем вы тут толкуете! — проговорил я.

— Нам сказал Тогс. Он ведь работает вместе с Дулмой. Тогс сказал: Дулму срочно вызвали на операцию в Южно-Гобийский аймак. Мы были уверены, что свадьба отложена, и не спешили. Заглянули по пути в магазины, купили продуктов и для своего мальчика вот эту игрушку…

Поглядывая то на брата, то на его жену, я начинал понимать: они вовсе не пытаются меня разыграть. Перед празднично накрытыми столами я почувствовал себя шахматным королем, которому объявили мат.

Положение мое было незавидным. В пять часов начнут собираться гости, а главная-то фигура на шахматной доске отсутствует.

История невиданная и неслыханная: пригласив на свадьбу гостей, невеста укатила в Южно-Гобийский аймак!

Бывают на свете, конечно, такие легкомысленные пары: едва познакомившись, они мчатся в загс. Через несколько месяцев клятвы, которые они надавали друг другу, позабыты, совместная жизнь становится тягостной, и выясняется, что они не сошлись, видите ли, характерами. Для таких людей зарегистрироваться, а затем развестись — дело обычное. Но ведь Дулма не из их десятка. Для нее жизнь — не забава, а люди — не игрушки. Да оно и не могло быть иначе: такие люди, как она, справляют свадьбу только раз в жизни.

Размышляя таким образом, я все же был охвачен тревогой. Взглянув на часы, я изумился: «Как! Три часа? Дурацкие, видно, часы — они всегда спешат. Ведь на них только что был час дня…» Но и ручные часики показывали три. Тяжело вздохнув, я обменялся взглядами с братом и его женой.

— Почему Дулма ничего не сказала мне о своем отъезде?

В старину говорили: «Не хвали девку до свадьбы, она еще себя покажет». Не может быть, чтобы поговорка эта относилась к моей Дулме.

— Но отчего же она умолчала? Можно было предупредить гостей. И как мне поступить сейчас?

Зазвонил телефон. Нет, не Дулма. В трубке прозвучал мягкий мужской голос:

— Прошу прощения, — начал незнакомец. — Дулма дала мне к вам срочное поручение, но я потерял номер вашего телефона, а адрес ваш мне неизвестен. Так вот, я звоню с опозданием. Дулма выехала ночью на срочную операцию в Южно-Гобийский аймак. Она не успела вас предупредить — когда жизнь человека в опасности, дорога каждая минута. Помнится, вы сами писали: «Поединок врача со смертью решают секунды». Сказано верно… Так вот, Дулма не успела вам позвонить. Она просила меня это сделать, но, как на грех, я потерял номер вашего телефона. Что вы говорите?

Он, видимо, еще к кому-то обращался.

— Ладно. Простите, — сказал он мне, — я попрошу вас чуточку подождать — меня тут вызывают.

В телефоне что-то щелкнуло.

— Алло! Алло! — закричал я, но трубка молчала.

Подержав некоторое время в руке, я медленно опустил ее на вилку. Холодные капли пота ползли по моему лицу. Мне стало душно. Я расстегнул ворот рубахи, вытер лоб платком.

В комнате тишина. Только тикают часы. Но внутри у меня бушевала буря.

Брат, все время нетерпеливо поглядывавший на меня, спросил:

— Как же обстоит дело?

— Что вы стоите тут, как истуканы? — отозвался я с раздражением.

— Значит, она приедет?!

Они по-своему истолковали мои слова. Жена брата чуть не запрыгала от радости, а брат, собираясь, видно, взяться за дело, отложил в сторону игрушку. Я не в силах был разочаровывать их и сказал:

— Чуточку подождем. Мне должны сейчас еще раз позвонить.

И я передал им вкратце содержание разговора по телефону.

Жена брата налила мне пиалу холодного чая. Возвратив ей пустую пиалу, я опустился в кресло. В полном молчании поглядывали мы на телефон.

Звонок нарушил наше оцепенение. Все сразу вскочили, я схватил трубку.

— Простите, это опять я. Вы, пожалуй, заждались. Я был очень занят. Итак, Дулма просила передать: ничего не отменяется, она обязательно приедет.

Наученный опытом, я, в свою очередь, поспешил задать вопрос собеседнику:

— Как же она приедет? Вы говорите — она уехала в Южно-Гобийский аймак?

— Приедет! И разрешите вас поздравить. Создание семьи — дело не только семейное. Мы разделяем ваше счастье. Да! Она просила меня передать еще, чтобы все было готово к приезду гостей…

Я снова его перебил:

— Неужели она успеет вернуться сегодня?

Мне послышался в трубке смех.

— Разумеется! Теперь ведь ездят не на волах. Обязательно приедет!

— Алло! — крикнул я вне себя от радости. — Слушайте, я приглашаю вас на свадьбу.

— Спасибо. Дулма тоже меня пригласила. Как только она вернется, мы приедем к вам вместе. Прошу вас еще раз простить меня за опоздание.

— Ничего! — я счастливо улыбался.

— Воображаю, как взволновало вас ее исчезновение. Моя вина…

Снова вмешались посторонние звуки. Голос в телефоне заторопился:

— Меня опять вызывают. До свиданья!

Не выпуская из рук трубку, я взглянул на брата и его жену. Они в свой черед смотрели на меня с раскрытыми ртами, широко улыбаясь.

— Ну, давайте быстро готовиться!

Положив наконец трубку, я глубоко вздохнул, словно с момента прихода брата с женой в моих легких не побывало ни глотка воздуха.

— Дулма приедет скоро? — спросил брат.

— Конечно, скоро! Не на волах же теперь ездят!

Жена брата рассмеялась:

— Разве «скорая помощь» раньше ездила на волах?

Мне пришло на память давно прошедшее. Я вспомнил, как когда-то легко прикасались к моему лбу маленькие белые ручки врача.

— Да, было время, — медленно ответил я, — когда и «скорая помощь» ездила на волах.

Нелегко пережить жестокую зиму, когда еды у вас маловато, а одежда еле прикрывает тело.

Мы все же ее пережили и дождались весенних дней.

Бурная зелень вокруг, запах весенних трав, зашумевший листвой лес, беспокойный гомон перелетных стай, — весна!

Прекрасное время!

В тот год партия и правительство создавали, несмотря на множество препятствий, первые народные школы. Еще не было тех сотен зданий, к которым мы привыкли, еще не стали образованными те сотни тысяч людей, которые строят сейчас нашу жизнь.

В маленькой школе собрались дети больше чем из десяти сомонов. Было нас тридцать ребят, и жили мы в пяти сереньких войлочных юртах. В нашей школе было два класса. Двое учителей занимались с нами, обучали нас четырем действиям арифметики, монгольскому языку, заставляли зубрить молитвы. Школьные юрты стояли у подножия горы Зурх-Хайрхан. Неподалеку находился монастырь Арын Хурээ. Нередко мы убегали туда и нанимались к ламам пилить и колоть дрова, чистить хашаны, таскать воду.

Они давали нам за работу немного лепешек, арула или еще что-либо съестное.

В одиночку мы к монастырю не ходили — между нашими юртами и монастырем лежала огромная мусорная свалка. Там жили бездомные бродячие собаки. Если ребятишек собиралось немного, собаки на них нападали. Но были у нас враги и пострашнее собак — банди, ламские послушники. Завидя одного или двух школьников, они собирались гурьбой и также нападали на нас. Их было много; между собой у них происходили вечные потасовки. Из банди вырастали ловкие забияки.

Но и они нас все же побаивались, так как знали: новая власть защищает школу. Того и гляди, придут вооруженные солдаты и посадят банди за бесчинства в тюрьму. Так говорили послушникам старые монастырские ламы, опасавшиеся дружбы банди со школьниками: как бы не набрались они от нас новых мыслей и не вздумали тоже учиться.

Поймав как-то одного из самых заядлых драчунов, мы поволокли его с радостными криками: «В тюрьму! В тюрьму!» Драчун плакал и каялся, обещая, что никто никогда больше не тронет школьников. Однако все оставалось по-прежнему. Стоило ученику показаться в одиночку близ монастыря, как банди подстерегали его, избивали, всячески над ним издевались.

Один раз я решил, как обычно, сходить в монастырь и заработать там лепешек. День был ненастный, с утра мела пурга. Но меня терзал такой голод, что не удержала бы и ледяная буря, не то что снежная. Утром я поссорился с одним учеником из-за того, кто первый нальет в свою пиалу чаю. Мы сцепились, и я пролил весь чай на пол. В наказание директор лишил меня на целый день еды. Правда, товарищи тайком давали мне из своих порций ложку-другую, но обеды у нас были жалкие, одно название. Сколько раз, бывало, пытались мы выловить половником из кастрюли кусочек мяса или горстку вермишели! Кастрюля была полна одной мутноватой бурды.

Помимо всего, если бы директор узнал, что его приказ нарушен, не миновать мне его щелчков. А палец у него был твердый и жесткий — долго потом горела на лбу шишка. Не поздоровилось бы и тем, кто поделился со мной обедом.

Итак, я должен был во что бы то ни стало проникнуть в монастырь. На дворе выла пурга, на свалке меня поджидали бродячие собаки, около монастыря бродили толпы ужасных банди. Но голодный желудок повелительно заладил одно: «Есть!»

Попутчика я не нашел. И только маленькая Бурантаг вызвалась пойти со мной. Ей тоже хотелось заработать лепешек. Бурантаг была самой юной из учеников, она уверяла, что ей десять лет. Но ребята, знавшие ее по сомону, говорили, что ей не больше семи. Девочка в этих случаях начинала обиженно плакать и кричать, что это не так, ей давно, мол, исполнилось десять. Ходила она в рваном красном дэле и в валенках с загнутыми кверху носами. Рожица у Бурантаг была смуглая и обветренная. Под носом у нее всегда висела капля, и девочку прозвали за это Бурантаг. О ней говорили еще, что она больная — у нее на животе опухоль.

Я не очень обрадовался, услыхав предложение Бурантаг. Что толку в такой худенькой и слабенькой девчонке! Но, настаивая на своем, она жаловалась, что мальчики отняли у нее обед.

Одна подруга дала ей на дорогу свой дэл, другая — шапку; уж очень была она оборвана. За это Бурантаг обещала им уделить кое-что из заработанной еды.

Дэл оказался для девочки очень длинным. Она приподняла его и затянула поясом. Мы вооружились палками и пошли. Ветер, дувший сбоку, сбивал нас с ног.

В вышине сгущались облака. Был один из первых дней ранней весны. Все яростнее свистел ветер, слепя снегом глаза, не давая вздохнуть. Снежные клубы катились по земле подобно морским волнам. Проваливаясь то и дело в свеженаметенные сугробы, мы тратили последние силы на то, чтобы из этих сугробов выбраться. Но голод продолжал толкать нас вперед, и мы почти бежали, борясь с резким, пронизывающим холодом.

Отыскав в нашей одежонке дыру, ветер забивал ее колючим снегом. Оттаяв, снег растекался по всему телу ледяными струйками. Я поглядывал на маленькую Бурантаг. Она все пыталась укрыться возле меня от ветра. Рожица ее побледнела. Стараясь не отстать от меня, девочка бежала рядом. Она была похожа на беззащитную овечку.

— Ну и погода! Вдруг нас еще заставят пилить? — услышал я ее дрожащий голосок.

— Ну, тогда нечего было и мечтать о лепешке! — крикнул я ей.

— Мне так хочется есть! — пожаловалась она. — И и еще обещала угостить девочек.

— Тогда придется поработать, — сказал я.

Возле свалки на нас с лаем накинулись голодные псы. Размахивая изо всех сил палками, нам удалось их отогнать. Они еще долго скулили нам вслед.

— Первая трудность позади! — крикнул я сквозь ветер.

— Если банди нападут, — сказала Бурантаг, — нам с ними не справиться.

Вскоре мы вступили в монастырский поселок. Пурга утихла. Шагая вдоль улицы, мы обсуждали, в какой же нам заглянуть хашан. Толкуя о том, где лучше заплатят, мы заметили на другой стороне четверку банди. Завидев нас, они с улюлюканьем кинулись к нам. Мы повернули назад, но и тут нам навстречу мчалось несколько банди. Окружив нас, они с криком и свистом тыкали в нас пальцами. Один банди, в большой, залихватски заломленной ушанке, подскочил к Бурантаг и, сорвав с нее шапку, бросил ее на землю. Девочка даже не нагнулась за ней. Испуганно озираясь, она прижималась ко мне.

— Ты чего притащилась сюда, сопливая девчонка? — заорал банди в ушанке. — Монастырь наш поганить?

— Ну-ка, протащим ее по снегу! Будет знать, как сюда шляться!

Банди бросились на Бурантаг. Они пытались оттащить ее от меня, но девочка с плачем уцепилась за мой дэл. Один из банди — он был больше других — дернул ее за плечо и кинул в снег. Девочку окружили. Поднявшись, она стояла испуганная, точно котенок среди своры псов.

«Броситься к ней на помощь? — думал я. — Мне не справиться со всеми. Пустить в ход палку? Но их так много! Неужели они не отстанут от Бурантаг? Она совсем еще маленькая!»

В это время к ней подскочил банди в ушанке. Он попытался снова повалить ее в снег, но Бурантаг вскрикнула и изо всех сил ударила его палкой по шее. Банди в ушанке упал, снег набился ему в рот. Это сразу воодушевило меня. Я бросился яростно вперед, колошматя послушников направо и налево.

Надо было видеть в эту минуту Бурантаг! Ее глаза восторженно горели.

Банди стали разбегаться. Мы даже с минуту мчались за ними. Когда же мы остались один, произошло нечто неожиданное. Бурантаг, отважная Бурантаг, кинула палку в снег и громко, навзрыд, заплакала.

Я долго уговаривал ее успокоиться. Наконец она притихла, и мы опять отправились искать хашан, где бы могли побольше заработать.

В тот день мы пилили дрова, и каждый из нас получил по две лепешки.

Уж очень хотелось есть, и мы съели все до крошки. Бурантаг сперва пыталась кое-что сохранить для подруг, но на обратном пути не выдержала.

Когда мы возвращались, сильно похолодало. Бурантаг отморозила себе щеки, а я — ухо.

Вот какие происходили с нами случаи. И все же мы пережили зиму и встретили весну. Даже удивительно, как много вмещает в себе это коротенькое слово! Для нас, перенесших и голод и холод, оно звучало по-особенному весело.

Весна! Песня радости, молодость жизни! Это солнце, вздымающееся все выше, это пробуждение дремавших сил природы. Стало жарче пригревать солнце, подернулась голубой дымкой долина Южной горы. Все ожило, зашевелилось. Распустились почки, закричали удоды. До самой вершины разоделась цветами гора.

Мы теперь все чаще собирались вместе, вспоминая о кочевьях, о матерях и братьях, и рассказывали друг другу старинные были.

Иногда толковали и о директоре школы. Он был злой человек. Не по-доброму поблескивали из-под сдвинутых черных бровей его глаза. Даже зубы, казалось, были всегда крепко стиснуты.

Директора звали Ням-гун. Широкий в плечах, он чуть сутулился и ходил вразвалку. Его никогда не видели улыбающимся. За любой проступок Ням-гун больно щелкал нас длинной коричневой линейкой по лбу. Мы не зря прозвали его Уртай багш — злой учитель.

Мы очень боялись директора. Говорили, что он был до революции гуном.

Ням-гун был не только директором, но и преподавателем, однако почти никогда не вел занятий, ссылаясь на загруженность. Если он изредка и давал урок, то заставлял нас зубрить монгольский алфавит. Мы пели хором, не переставая:

— Аа-а, ба-а, ха-а… агу-у, нагу-у, багу-у…

На уроках арифметики директор медленно и однообразно бубнил, растягивая последний слог:

— Одиножды один — оди-и-ин, одиножды два — два-а-а, одиножды три — три-и-и.

Затем он уходил, а мы повторяли так до конца урока. Впрочем, в то время как одни школьники продолжали нудно тянуть заданное, другие загадывали друг другу загадки, рассказывали сказки. Так шло у нас ученье.

Если бы в ту пору нас спросили, что для нас страшней всего на свете, мы ответили бы, не задумываясь:

— Коричневая линейка и коричневый палец Ням-гуна.

А самой прекрасной была та минута, когда директор, уходя с урока, оставлял нас одних.

В соседнем классе преподавал новый учитель. Его звали Далханямбу. Он окончил в прошлом году педагогический техникум и был всего лет на шесть старше иных наших учеников. Новый учитель был ростом невелик, но широк в плечах. Глаза его всегда улыбались. Дэл его был покрыт зеленой далембой и перетянут кожаным ремнем.

После уроков он придумывал для нас всяческие развлечения. Он научил нас борьбе и показал игру в «белого верблюда». Далханямбу знал много былин и сказаний, никогда не ругался, не оставлял без обеда. Но мы вели себя на его уроках тихо. Мы любили нового учителя.

Помню, как мы его впервые увидели. Утром Чулун, Эрдэнэ и я стащили на кухне здоровенный кусок мяса и тайком пожарили его в своей юрте. Как только мясо было готово, возникла драка — каждый из нас хотел отхватить кусок побольше.

В самый разгар схватки злополучный кусок очутился у меня в зубах. Я чуть его уже не проглотил, когда Эрдэнэ больно сжал мне кулаками щеки, и мясо выскочило у меня изо рта. Но и Эрдэнэ не повезло — Чулун вырвал из его рук добычу… В эту минуту в юрту неожиданно вошел незнакомый человек. Он был опоясан поверх дэла кожаным ремнем. Незнакомец спокойно взял мясо из рук оторопевшего Чулуна. Решив, что это новый ученик, мы полагали, что он сейчас разделит мясо между нами. Кулаки мы на всякий случай держали наготове — чтобы ему не вздумалось самому уплести всю добычу.

Медленно оглядев нас, незнакомый человек тихо проговорил:

— Вы не собаки. Люди не должны решать вопросы дракой, на то у них есть голова.

Он нагнулся и, открыв печную дверцу, бросил мясо в огонь. Оно мигом обуглилось, зашипело. По юрте разнесся вкусный запах.

Незнакомец вышел. Словно пригвожденные к месту, мы долго молча смотрели на огонь. Затем, нерешительно переглянувшись, захохотали.

И верно, глупость! Чуть не расцарапали друг другу лица из-за куска мяса!

Опомнившись, мы кинулись к выходу. Человек с кожаным ремнем прошел в юрту учителей.

Так произошла наша первая встреча с Далханямбу.

Приезжая к нам на свидание, родители прежде всего знакомились с новым учителем. В ту зиму у нас побывал отец Эрдэнэ. Он провел в школе несколько дней и успел за это время поссориться с директором школы, обругав его гуном. Он добился перевода сына в класс Далханямбу.

Отец Эрдэнэ перед отъездом долго прогуливался с сыном. Он сказал ему на прощанье:

— Надо только сильно захотеть — и человек пересилит судьбу, добьется своего. Тебе есть чему поучиться у нового учителя. Упорно занимайся, чтобы взять все, что возможно. Хватит с нас того, что мы веками росли в невежестве. Дело за тобой, сын.

Надо сказать, что наши учителя не ладили между собой. Ням-гун часто затевал споры и доводил дело чуть ли не до драки. Раза два он даже ударил Далханямбу.

Новый учитель вскоре после своего приезда заговорил о том, что школу надо перевести подальше от монастыря и не менее двух раз в год менять ребятам одежду. Ням-гун перевести школу отказался, и спор дошел до хошунных властей. В хошуне спор решили в пользу директора. Оттуда приехал сам председатель хошуна, Гуржаб. Толстый человек, с черными усами, он походил на наполненный кровью овечий желудок.

Учеников выстроили на линейку. Председатель хошуна отчитал перед строем Далханямбу. Тот хотел возразить, но Гуржаб завизжал:

— Я тебя выгоню из школы! В тюрьму упеку!

Отдуваясь, он засеменил к своей рыжей лошадке. Тучность мешала ему на нее вскарабкаться, и Ням-гун поспешил ему на помощь.

— В тюрьму, говоришь? — крикнул Далханямбу. — Ты, видно, полагаешь, что я для того кончал техникум и ехал сюда, чтобы такие, как ты, грозили мне тюрьмой?

Гуржаб даже не обернулся. Стегнув лошадь, он ускакал прочь.

Другой случай произошел зимой. Как только выпал первый снег, мы затеяли игру в снежки. Доржи запустил в меня рыхлым комком, угодил мне за ворот, и я, конечно, бросился на него. Он спрятался в юрту учителей. Подбежав туда, я чуть не споткнулся о Доржи. Он прислушивался к доносившемуся из юрты спору. Остановился и я.

— Ты заставляешь их голодать, — говорил Далханямбу. — Неужели тебе не жалко ребят? Я этого так не оставлю!

— Не оставишь? — насмешливо переспросил Ням-гун. — Не оставишь? Ну-ка, попытайся это сделать, и поглядим, кто тебе поможет. Ерунда! И не пробуй!

— Обойдусь без твоих советов! — отвечал Далханямбу. — Ты намерен прикарманить казенные денежки…

— Ах, так! — закричал Ням-гун.

Голос его заставил нас вздрогнуть. В наступившей тишине мы услышали тихие слова Далханямбу:

— Хочешь меня ударить?

— Да, тебя нужно бить. Видно, урок пропал даром.

Они показались в дверях юрты. Ням-гун нанес сильный удар. Учитель далеко отлетел и упал. Когда он поднялся, у него из носа текла кровь. Вытирая лицо, он сказал:

— Твой кулак сильнее, но завтра мы уберем вас прочь с дороги.

— Уберешь? Попытайся только! — Ням-гун расстегнул верхнюю пуговицу дала, засучил рукава.

Мы знали — Ням-гун силач. Далханямбу выглядел рядом с ним щуплым. И потому, увидев, как директор готовится к драке, мы желали одного: чтобы новому учителю поскорее удалось от него убежать.

Но Далханямбу и не думал уходить. Он медленно пошел навстречу Ням-гуну. Подойдя совсем близко, он сказал:

— Если не я, то мои товарищи уберут тебя прочь.

Мы разглядели в его глазах ненависть, а на лице — холодную улыбку.

— Мальчишка! — крикнул Ням-гун. — Если привязать козе седло, сколько бы она ни дрыгала ногами, никогда его не скинет, а верблюду ввек не доскакать до неба. Заучи эту пословицу и запомни: за дерзость придется держать ответ!

Кинув на Далханямбу косой взгляд, директор повернулся и, посвистывая, пошел в юрту.

— Нет, недолго тебе тут командовать! — проговорил Далханямбу. — Приедут новые учителя, и дело у нас пойдет по-иному.

Он не спеша полез в карман за папиросой и закурил.

Вот какие схватки случались у нас между учителями. Весной в школе вспыхнул тиф. Ссоры разгорелись еще сильней. Как-то утром мы заметили, что Далханямбу куда-то собирается. Сбежавшись, мы окружили его в ту минуту, когда он садился на коня. Тут подошел и директор.

— Лекарь Лубсан-оточ будет лечить наших учеников, — громко сказал он. — Это знаменитый лекарь. Я отвечаю за жизнь школьников. Тебе незачем вмешиваться в это дело.

— Я не считаю возможным доверить жизнь детей первому встречному шарлатану, — ответил, отвязывая коня, Далханямбу.

— Жалкая пигалица задумала заниматься государственными делами! — захохотал Ням-гун.

Его громкий хохот испугал нас.

— Да, мы будем заниматься государственными делами, — отвечал Далханямбу. — Не растоптать вам наши новые посадки на запущенной вами земле!

Ням-гун вскипел. Засучив на ходу рукава, он угрожающе надвинулся на учителя. Тот не двигался с места. Только брови на его лице сошлись, а рука крепко сжимала тяжелую плетку. Ням-гун не отважился его ударить и только злобно процедил:

— Погоди же, я найду на тебя управу! Ты едешь самовольно, ты бросаешь школу!

Улыбнувшись, Далханямбу покачал головой:

— И у меня найдется кое-что о тебе рассказать, Ням-гун. Ты, пожалуй, уже слыхал, что Гуржаба сняли, — некого тебе теперь подсаживать на коня.

Он спокойно вскочил в седло и тронул поводья. Ням-гун сделал еще один шаг:

— Ну к чему спорить, Далханямбу? Разве мы не можем решить миром?

— Я пытался миром — бесполезно. Да и некогда!

К западу от школы виднелась невысокая сопка. Мы пристально следили, как мчалась по ней лошадь нового учителя.

По небу ползли черные лохматые облака. Тени от них скользили по земле. Почернело и над сопкой — оттуда шла на нас огромная туча. Казалось, что она хочет нас проглотить.

Весенний ветер дул нам в лицо. Подобно листьям на этом ветру, трепетали и наши сердца.

Вырвавшись чуть вперед, маленький ученик Бата пронзительно закричал:

— Далханямбу! Учитель!

Мы кинулись за Батой. Новый учитель был уже на вершине сопки. Услыхав крики, он оглянулся и, поворотив коня, поскакал обратно, к нам.

— Я скоро вернусь, ребята, — сказал он. — Вы должны дружно жить без меня. Тиф — опасная болезнь, вам нужно бережно, очень бережно ухаживать за больными. Помните об этом!

Его голос дрогнул. Окинув нас всех еще раз взглядом, он стегнул коня.

После минутной оторопи мы снова помчались за ним. Он помахал нам с вершины шапкой и, что-то крикнув, скрылся за гребнем.

Мы добрались до вершины сопки. Учитель наш был далеко. Только клубы степной пыли указывали его след. В это время мы услышали позади чей-то тонкий и жалобный голосок:

— Подождите меня! Подождите меня! — Держа под мышкой свои гутулы, догоняла нас Бурантаг.

Вскоре недалеко от наших юрт выросла новая белая юрта. Она была прекрасна, как солнце. О такой именно юрте говорилось в старинных монгольских сказках. Там поселился приглашенный директором ламский знахарь Лубсан-оточ. Он приехал изгонять из учеников болезнь.

Рядом с юртой лекаря поставили другую, поменьше. В ней готовили Лубсану еду. С той поры, как появилась эта маленькая юрта, до нас доносились запахи мяса, жареных пирожков и бозов. Эти запахи тянули к себе, точно магнит, но нам было строго запрещено близко подходить к «вкусной» юрте, как мы ее называли.

Однажды меня и еще двух товарищей позвали туда заворачивать в бумажки какие-то порошки. Там сидел директор. Смеясь, он играл с Лубсаном в шахматы. Его смех был для нас еще большей диковинкой, чем наше пребывание в юрте.

Лекарь Лубсан объяснил: хозяин гор наслал на нас болезнь — он был недоволен тем, что мы собирали цветы на Зурх-Хайрхан. Отобрав у нас коллекцию цветов, директор пригласил из соседнего монастыря десять лам на церемонию торжественного жертвоприношения. Наш гербарий был разорван в клочья и брошен в костер. Жалко было с ним расставаться, но надо было умилостивить горного духа и спасти больных товарищей.

В день отъезда учителя Далханямбу заболела Бурантаг. На другое утро слег Бата, а за ним и я. Для больных отвели особую юрту, перетащив туда наши койки. Моим соседом оказался Балдан. Будучи самым старшим и сильным среди учеников, справедливый Балдан никогда никого не обижал. Уважая его и дорожа дружбой с ним, мы называли его старшим братом. Как-то, прошлой зимой, я отнял у Бурантаг обед и уже собирался было его съесть, как ко мне подошел Балдан. Он отобрал еду и тут же вернул ее Бурантаг. Затем он взял мою порцию и роздал ее ученикам.

— С каждым, кто станет обижать малышей, будет поступлено таким же образом! — грозно сказал он, оглядев обедающих школьников.

Меня обрадовало его соседство. С другой стороны поставили койку Бурантаг, и это было не так приятно — девочка все время звала в бреду маму. Но это было все же лучше, чем иметь соседом Бату. Его койка стояла на другом конце юрты. Он не переставая говорил и пел и даже пытался в бреду соскочить с кровати.

Товарищи навещали нас часто, забегая по нескольку раз в день. Они приносили новости. Уроки из-за эпидемии прекратились, и ученики были свободны. Многие убегали на заработки в монастырь и, возвращаясь оттуда, делились с нами полученной едой.

Тяжелее всех болел Балдан. Школьники ухаживали за ним как могли. Иногда к нам заходил Лубсан-оточ с директором. Присаживаясь на кровать, Лубсан-оточ щупал своими коротенькими пухлыми пальцами наши руки. Его красные и узкие глаза, еле прорезанные щелочки, прятались в тени ресниц. На нем был шелковый красный дэл с широким поясом. Он носил остроконечную ламскую шапочку и одной рукой все время перебирал круглые коричневые четки.

В один из приходов Лубсана Балдан, приподнявшись с трудом на подушке, сказал:

— Мне очень больно, лекарь! Мне нужно много лекарств. Дайте мне, пожалуйста, какие-нибудь порошки.

— Нельзя, — важно отвечал лекарь, — тебе надо пить рашан-манала. Эта святая вода тебе поможет, если только судьба не начертала тебе путь к смерти.

— Конечно, поможет, — сказал Ням-гун и с усмешкой добавил: — пока Далханямбу не притащил сюда доктора.

— О, бурхан! — воскликнул лекарь. — Доктор умеет только резать людей и ничего больше! (Лубсан вместо «к» выговаривал «в», и у него получалось «довтор».) Заболела У приятеля моего голова. Он пришел ко мне, и я тут же изгнал из него болезнь. Потом он уехал в Ургу и снова заболел. Кто-то ему посоветовал обратиться к доктору. А доктор разрезал ему острым ножом живот. Человек не выдержал и умер. «Ом мани падме хум!»{27} Как у него блестели глаза, как широко раскрылись от боли его губы, когда ему резали живот! Бурхан мой! Если доктор приедет, он погубит бедных детей. Что делать! Что делать! Наступило плохое время…

Смиренно сложив ладони и закатив глаза, он зашептал молитву. На лице Ням-гуна появилось злое выражение. Он подал Лубсану знак. Оба вышли из юрты.

Мы немного помолчали, потом Чулун сказал:

— Скоро Далханямбу привезет доктора. Что же с нами будет?

Вопрос этот, видно, вертелся на языке у каждого — все заговорили сразу.

— Ну нет, я-то ни за что не дамся резать! Пусть только подойдет — я буду драться, — грозился Чулун, поглядывая на дверь, словно доктор должен был сейчас появиться.

— А я дамся, пусть меня режут, — глухо произнес Балдан.

Было неясно — во сне ли он говорит или наяву. Бурантаг резко повернулась к нему.

— Брат мой Балдан, — воскликнула она, — не надо! Не позволяй себя резать! Я даже осмотреть себя не позволю.

Балдан молчал.

— Я согласен, чтобы он осмотрел, — сказал Доржи, — но если только он пообещает не резать.

— Наобещать он может, — отозвался Чулун. — Ты не слыхал разве, что рассказывал Лубсан?

— Я бы хотел посмотреть на этого доктора, — вмешался Бата, — я сразу распознаю, хороший он или плохой. Если плохой — ни за что не дам дотронуться до себя.

Мы еще долго толковали о враче. А ночью товарищи, навестившие нас, рассказали, что ходили с директором в горы, и тот им все объяснил. Директор сказал:

— Далханямбу — человек образованный, но молодой. Он боится отвечать за приглашение Лубсана-оточ и уехал за доктором. А доктор, если он только захочет, может любому из вас вспороть живот. Я не вправе буду вас защитить. Решайте сами, что вам делать, пока вы здоровы и еще можете убежать. С больными дело обстоит хуже, и мне их жалко.

По словам некоторых школьников, Ням-гун чуть не заплакал. Правда, иные полагали, что он просто вытирал платком сухие глаза.

— Глупости! Врачи — хорошие люди, — сказал Эрдэнэ. — У моего старшего брата ослепла жена. Она четыре года ничего не видела, а доктор пришел и вылечил ее.

Ребята закричали в один голос, что Эрдэнэ все это выдумал.

Многие школьники договорились между собой: они не позволят доктору себя осматривать, если же их заставят насильно, то они убегут домой.

Температура у меня между тем все поднималась. Временами я терял сознание. Мои товарищи тоже бредили, призывая матерей, братьев, отцов.

Однажды я услышал сквозь сон чьи-то голоса. Я открыл глаза. Было утро. Возле койки Балдана стояли директор с лекарем. Они о чем-то шептались. Балдан лежал вытянувшись. Он не двигался, и зубы его блестели так, словно он улыбался. Я заметил, как лекарь прикрыл его лицо одеялом. Затем он и директор торопливо вышли. Вскоре пришли повар и истопник. Они завернули Балдана в одеяло и вынесли его из нашей юрты. Все это казалось непонятным. Я растерянно оглядывал пустую койку товарища и вдруг заметил, что Доржи, сосед Балдана, тихо всхлипывает.

— Ты чего? — удивился я. — Соскучился по дому?

Доржи глянул на меня заплаканными глазами:

— Не знаешь разве? Наш Балдан… он умер. Ты же видел, как его уносили.

— Глупости болтаешь! — вмешался Бата. — Балдан вовсе не умер. Когда человек умирает, в юрте закрывают тоно. Я это хорошо помню. Дома я жил в дедушкиной юрте и, проснувшись однажды утром, заметил: тоно закрыто. Я спросил — почему? А мне ответили, что умер дедушка. Здесь же тоно открыто.

— Умирают старики, — поддержал его Сурэн. — Молодые не умирают. Я никогда не слышал, чтобы умирали дети.

— Неправда, дети тоже умирают, — возразил Чулун. — У меня был младший брат, и он умер. Но Балдан не умер — директор нам бы сказал.

— Это враки, что Балдан умер! — закричала Бурантаг. — Он совсем не умер, нехорошо так о нем говорить! Я расскажу учителю и Балдану тоже расскажу!

Достав из-под подушки черствую лепешку, она принялась ее грызть.

— Это вы глупые, — проговорил плача Доржи. — Разве я не видал мертвых? Мой Балдан! — зарыдал он.

— Кто умер, обратно не возвращается, — пояснил Бата. — Дедушка домой не вернулся. А вот Балдан скоро вернется.

Помолчав, он обратился кукующей Бурантаг:

— Дай кусочек.

Та ответила, продолжая жевать:

— И вечно ты попрошайничаешь! Ничего я тебе не дам!

И протянула ему кусок лепешки.

Мы долго спорили, но так и не решили, умер Балдан или жив. Некоторые из нас были уверены, что он умер, остальные не знали, что думать. Сам я тоже ничего толком сказать не мог. Я же не видел, как он умирал!

К чему надо было завертывать его в одеяло? И что из того, что Балдана унесли? Правда, он совсем не шевелился. Неужели он и в самом деле умер?

Доржи не переставал плакать.

— Ну, что ты? — жалобно успокаивала его Бурантаг. — Не умер Балдан! Зачем так думать? — и сама всхлипнула.

— Вдруг и мы умрем? — спросил неожиданно Чулун.

— Я не хочу! — крикнул, заплакав, Бата.

Теперь уж никто не мог себя сдержать. Долго раздавался в юрте плач школьников.

— Мама говорила мне — плакать грех, — лепетала сквозь слезы Бурантаг. — Она такая хорошая, моя мама… Она приезжала ко мне зимой, а теперь, я знаю, она сварила для меня дома молозиво с сахаром. Мама ждет — я скоро приеду. Ну, не надо плакать! Ребята, кто любит молозиво с сахаром? Я очень люблю. А папа делал мне игрушечные барабаны…

Плач постепенно прекратился. Больные ребята стали толковать о барабанах и пистолетах.

Товарищи, навещавшие нас, тоже ничего не знали о Балдане.

Прошло два дня, а он все не возвращался.

Вдруг в юрту вошел отец Балдана. Постояв некоторое время у опустевшей койки, он сел на нее и долго сидел и молчал. Мы помнили его по прошлой зиме, когда он часами беседовал с Балданом о родном кочевье. Он тогда достал из-за пазухи смятое письмо.

«Это от дяди, — сказал отец Балдану. — Все к писарю собирался, чтобы прочитал мне, да уж больно далеко живет. Ты не сумеешь?»

Балдан развернул письмо.

«Дорогой брат Ендон, — громко и торжественно прочитал он, — из-за гор высоких, из-за степей широких, из-за рек глубоких пишет тебе золотыми буквами на бумажном листе твой покорный брат…».

Отец сперва поглядывал на сына недоверчиво, но постепенно глаза его стали раскрываться все шире, и наконец он засмеялся:

«Чудеса! Мой сынок, сын глупого Ендона, который батрачил у Доная и думал, что весь мир лежит между двумя перевалами, мой сынок читает! И еще как!»

Обняв Балдана, он поцеловал его в лоб. Потом стал оглядывать его со всех сторон, будто видел впервые.

«Земляки теперь скажут: «У Ендона образованный сын!» — Он взглянул на нас: — Вы тоже умеете читать?»

Мы ответили:

«Умеем!»

Ендон еще больше развеселился.

«Сколько же стало грамотных! Не придется теперь гонять коней за несколько уртонов, чтобы кто-нибудь прочитал письмо».

Он по очереди нас расцеловал. Запомнились его колючие усы. Мы рассказали ему о своих уроках, показали книги. Он с трудом верил и все удивлялся.

«Нет более могучего оружия, чем мудрость, — сказал он сыну на прощанье. — Вещи копить — занятие нехитрое. Знания копить — в этом сила и богатство».

Теперь Ендон сидел на опустевшей койке, и глаза его словно потухли, а по обожженному солнцем лицу катились слезы. Одни падали на дэл, другие исчезали в усах.

— Зачем ты ушел от меня, сын мой? Не ожидал я этого. И что скажу я твоей матери? Зачем ты ушел, зачем умер?

Значит, Балдан умер!

— Балдан! — закричала Бурантаг.

Соскочив с кровати, она бросилась к двери. Истопник поймал ее и уложил осторожно в постель.

Наш Балдан умер! Тот самый Балдан, который загадывал нам загадки, играл, смеялся… Мы не услышим его, не увидим…

— Я не умру, — торопливо заговорил Чулун. — Я вырасту большой, буду знать много, очень много, как Далханямбу, и помогать матери.

— Мне страшно! — крикнул Бата. — Подбежав к койке Доржи, он юркнул под его одеяло.

Мы все же не представляли себе, что можем умереть. Понемногу мы перестали говорить о Балдане.

Здоровье больных школьников становилось все хуже. Тяжелее всех проходила болезнь у Бурантаг. Ее лицо побледнело, глаза запали, волосы были растрепаны, а живот сильно вздут.

Больно было смотреть на Бурантаг.

Однажды утром меня разбудил крик Чулуна:

— Пустите! — орал он. — Я не дам себя резать.

Я сперва подумал, что он бредит, но затем услышал чужие голоса. Три человека стояли возле кровати Чулуна.

Одного я узнал сразу — Далханямбу! Лица остальных были мне незнакомы. То были мужчина-монгол и русская девушка, оба в белых халатах.

Мы вскочили с кроватей. Кто не имел для этого сил, повернул голову, и только Бурантаг лежала недвижно. Казалось, она ничего не слышала.

Оглядывая нас и улыбаясь, русская девушка что-то сказала, но мы ее не поняли.

— Доктор спрашивает, как вы себя чувствуете, — обратился к нам монгол в белом халате.

Мы молчали. Девушка подошла ко мне и погладила меня по голове. Заметив мои испуганные глаза, девушка внимательно посмотрела на меня, покачала отрицательно головой и снова улыбнулась.

— Ай-яй-яй! — проговорила она и подошла к кровати Доржи.

— Вы не будете нас резать, правда? — спросил Бата.

Монгол в белом халате перевел по-русски его слова. Девушка громко засмеялась и подошла к постели Баты. Погладив и его по голове, она что-то сказала.

— Ты такой большой, — перевел ее слова монгол, — а сидишь раздетый. И тебе не стыдно? Ложись!

Резким движением Бата натянул на себя одеяло. Мы также укрылись, продолжая поглядывать на девушку-доктора. Достав из кармана блестящий круглый предмет с двумя длинными резиновыми трубками, она показала его Бате.

— Доктор говорит, она тебя сейчас послушает, — перевел монгол, — и тогда будет видно, надо тебе делать операцию или нет.

Бата с недоверием потрогал аппарат, который выглядел совсем безобидным. После Баты, позволившего себя осмотреть, девушка подошла к Доржи. Никакого ножа она не вынимала. Доржи тоже не сопротивлялся.

Но выслушать его девушке не удалось.

Снаружи донесся шум, треск, скрип… Слышно было, как окликают друг друга школьники. Затем в юрту вбежал, запыхавшись, Эрдэнэ. Он кинулся к Далханямбу.

— Они собираются бежать, — крикнул он, — домой! Они складывают юрты, разбирают стропила!..

Далханямбу выскочил вслед за Эрдэнэ из юрты.

— Что вы делаете? — кричал он. — Сейчас же прекратите!

— Мы не хотим, пускай доктор уезжает обратно! — орали ему в ответ школьники.

Они и в самом деле собирались бежать из школы.

— Стропила воткнуть! Юрты на место! — командовал Далханямбу, обращаясь то к одному, то другому ученику. — Ну-ка, быстрей!

Девушка оставалась в юрте. Она, видимо, не понимала, что происходит. Монгол ей объяснил, и мы заметили, как с лица девушки сошла улыбка. Прекратив осмотр Доржи, она встала и, опустив в карман блестящий предмет с резиновыми трубками (мы потом узнали, что он называется стетоскопом), пошла к выходу. В дверях она столкнулась с Ням-гуном.

— В школе неспокойно, — быстро заговорил он, — ученики требуют отослать доктора, угрожают бросить школу. Обстановка серьезная: ведь они — как дикари. Благодарности от них не ждите, они не верят, что вы желаете им помочь.

Монгол перевел. Девушка выслушала слова директора и задумалась. Потом, пристально взглянув на Ням-гуна, спросила:

— Что вы предлагаете?

— Придется вам вернуться домой, — сокрушенным тоном произнес Ням-гун.

Глядя на то, как он горестно разводит руками, мы решили: директор нас защищает.

— Нет, я не уеду, — твердо сказала девушка, — я поговорю с ними сама.

Она вышла из юрты, монгол в белом халате — за ней. Ням-гун проводил ее взглядом, затем, обернувшись к нам, прошептал:

— Я видел ее вещи. Она привезла полный ящик ножей.

Я так и не узнал, о чем толковала с учениками девушка-доктор, только ни в тот день, ни позже никто из них не уехал. Вернувшись в сопровождении монгола в юрту, девушка продолжала осмотр. Чулун попытался было отказаться, но его быстро уговорили. Сурэн трусил больше других.

— Я прошу, не режьте меня, пожалуйста! — говорил он дрожащим от страха голосом.

Наконец остались неосмотренными я и Бурантаг, которая с той минуты, как у нас появился врач, не шевельнулась и не сказала ни слова.

Девушка сперва подошла ко мне. Она присела на мою койку. Я не мигая смотрел ей в лицо. Слегка откинув одеяло, она приложила стетоскоп к моей груди, ощупала живот, велела показать язык. Я подчинялся ей во всем без страха — ведь она еще никого не резала. Но на всякий случай я пристально следил за ее движениями: как бы не вытащила откуда-нибудь нож.

— Как ты себя чувствуешь? — перевел ее вопрос монгол в белом халате.

Я чувствовал себя плохо.

— Дорогой брат, — сказал я тихо, — когда вы поедете в сторону хошуна, то увидите на южном склоне мою юрту. Я прошу вас туда заглянуть и передать родным о моей болезни…

Я заплакал. Девушка, выслушав перевод моей просьбы, улыбнулась и укрыла меня одеялом.

— Скоро ты выздоровеешь, — перевел ее ласковые слова помощник. — Настанут каникулы, и ты сам поедешь домой.

Но лишь когда девушка встала с моей койки, я понял, что мне нечего бояться, и, облегченно вздохнув, улыбнулся ей в ответ.

Оставалась одна Бурантаг. Лежавшая неподвижно до этой минуты, она мигом вскочила.

— Уходи! — крикнула Бурантаг. — Я не дам себя осмотреть! Мама! — И она замахнулась кулачками.

Девушка, смеясь, пыталась ее успокоить, но никак не могла поймать руки больной девочки. Внезапно Бурантаг выхватила из-под подушки вилку. Она чуть не попала этой вилкой девушке в глаз, но та успела откинуть голову. Оружие Бурантаг скользнуло по ее лицу. Над бровью выступила кровь. Словно не замечая этого, девушка крепко прижала к себе тельце Бурантаг.

— Уйди! Не хочу! Уйди! — кричала та, стараясь вырваться из объятий девушки.

В юрту вошел Далханямбу. Он стал уговаривать Бурантаг.

— Она тебя не тронет, она только осмотрит тебя, назначит леченье, и ты будешь здорова.

Но Бурантаг не хотела ничего слушать.

Уложив ее в кровать, девушка ласково заглянула ей в глаза и потрепала по руке, затем, сопровождаемая монголом и Далханямбу, она вышла из юрты.

Мы наперебой заговорили о докторе. Все в ней казалось нам необычным: светлые, золотистые волосы, прямой нос, голубые глаза. В глубине души мы все же опасались, что за голубыми глазами кроется что-то коварное, и это мешало каждому из нас признаться, что русская девушка нам очень понравилась. Неужели от нее можно ждать беды?

— Я ни за что ей не дамся! — упорствовала Бурантаг, размышляя вслух о побеге.

Вскоре в юрту снова зашел Далханямбу с монголом в белом халате. Отобрав порошки, которые нам дал Лубсан, они заставили нас принять другие, горькие. Одной Бурантаг они не дали никаких порошков. Далханямбу присел на ее кровать. На нем сейчас тоже был белый халат, делавший его каким-то чужим. В таком халате можно было спрятать любой нож.

Мы стали упрашивать учителя, чтобы он не позволял нас резать.

— Врачи не так уж охотно режут, как это вам кажется, — ответил Далханямбу. — Есть много способов лечения, — сказал он. — Правда, бывают такие болезни, что без ножа, то есть без операции, не обойдешься.

Затем он рассказал нам, из каких далеких краев приехала в нашу школу русская девушка. Желая нам помочь, спасти нас, она много дней добиралась сюда на волах.

— А ты ее ударила, — укоризненно обратился он к Бурантаг. — Разве так благодарят за помощь?

Бурантаг упрямо молчала. Она и потом, когда учитель ушел, не отвечала никому, пока не вернулась русская девушка-доктор. Глаз ее заметно припух. Присев на кровать Бурантаг, девушка вытерла платком лицо больной. Та некоторое время вела себя спокойно, но потом высунула из-под одеяла руку и, коснувшись брови доктора, осторожно потрогала припухшее место.

— Не бо-лит… — медленно проговорила по-монгольски девушка и улыбнулась.

Она ласково погладила исхудалое лицо Бурантаг, и та заплакала.

Продолжая гладить ее, девушка-доктор что-то ей говорила. Не понимая смысла слов, мы все же почувствовали их теплоту. Откинув одеяло, девушка заметила опухоль на животе у Бурантаг и стала ее ощупывать. Больная вела себя спокойно. Глаза доктора стали серьезными. Поднявшись и заботливо укрыв Бурантаг одеялом, девушка ушла.

В юрте наступила тишина. Снаружи что-то зашуршало, послышались осторожные шаги. Подошел кто-то из учеников. Мы не могли разобрать по голосу, кто это был.

— Ну, как вы себя чувствуете? — услышали мы шепот. — Вас не позволяют навещать. Докторша сказала, она не будет нас резать. Вам она тоже обещала? А нам дали сегодня такой обед! Вам тоже дадут. Тссс… учитель!..

Шаги быстро удалились.

Вскоре принесли обед. Он оказался и в самом деле прекрасным. Огромные, посыпанные сахаром сдобы, каша с маслом и еще какие-то чудесные блюда. Повар сказал нам: обед приготовлен доктором. Она поселилась в той юрте, где до сих пор варили для нас пищу.

Бата и Бурантаг были довольнее всех. Бата восхищался:

— Это лучше свежего мяса в середине лета!{28}

— Вкуснее весеннего тарага, — поддержала его, облизывая ложку, Бурантаг.

— Смотря на какой желудок. Скажем, я пасу весной овец и пришел домой голодный…

— Все равно этот обед лучше, — настаивала Бурантаг.

— Ну, а городское печенье?

— Обед лучше всего!

Мы ненадолго уснули, а проснувшись, опять заговорили о великолепном обеде. Наш разговор прервал помощник доктора, принесший нам лекарства. За ним снова вошла в юрту девушка-доктор с Далханямбу. В руках у нее была стеклянная трубочка с иголкой. Девушка подошла ко мне. В трубочке переливалась какая-то жидкость. Помощник перевел мне слова доктора:

— Доктор говорит, надо сделать укол, тогда скорей выздоровеешь.

«Ага, дело пахнет операцией», — решил я и замотал головой: не хочу, мол.

— Ничего страшного, — успокоил меня учитель.

Я согласился. А боли-то никакой и не было! Не потому ли, что я уж очень ее страшился?

Далханямбу предложил мне рассказать об этом другим больным. Затем сделали уколы еще четверым.

Оставшись одни и поболтав об уколах, мы стали играть в загадки. Заводилой был Бата. Он здорово умел их загадывать — громко, нараспев.

Постепенно мы начали поправляться. Для нас установили специальную диету. Еду нам готовила сама девушка-доктор, а повар, разнося тарелки, говорил, что он учится у нее. О, пусть приезжает какой угодно гость — он сумеет теперь его угостить.

Каждый день перед заходом солнца девушка-доктор навещала нас. С ней приходили ее помощник и наш учитель Далханямбу. Она рассказывала нам интересные истории, разучивала с нами русские песни. Иные я помню до сих пор: «Винтовочка, бей, бей», «Мы кузнецы, и дух наш молод…» или «Вставайте, дети обновленья». И еще «Смело, товарищи, в ногу» и «Кирпичики». Всякий раз, когда я теперь слышу эти песни, мне вспоминается русская девушка и те далекие годы. Хороших певцов слышал я в своей жизни немало, но ее голос был особенный.

Однажды, когда учителя и врача поблизости не было, к нам заглянул Ням-гун.

— Поздравляю вас, дети, с выздоровлением, — сказал Ням-гун. — Еще никому не делали операцию? Приходится за вас волноваться.

Вздохнув, он ушел.

Нам было разрешено переговариваться со здоровыми школьниками через стенки — посещать больничную юрту им запретили. Мы узнавали от них, какой у них был обед, когда пришел караван верблюдов с одеждой для школьников, и многое другое.

Здоровье наше с каждым днем улучшалось, и только Бурантаг было плохо по-прежнему.

В один из вечеров девушка-доктор долго расспрашивала Бурантаг о ее доме и родителях, о школе. А нам она рассказала о великом русском писателе Максиме Горьком — какое тяжелое было у него детство, как он скитался бедняком по России и как в упорной борьбе с невзгодами жизни он сделался человеком, которого любят миллионы.

Мы слыхали о Горьком и раньше, но истории, рассказанные доктором, мы узнали впервые и поэтому слушали их с такой жадностью, с какой сухая, вся в трещинах, земля Гоби впитывает каждую каплю дождя. Мне особенно запомнилась девушка-доктор в этот вечер, и я уже никогда не забывал ее большие ласковые глаза, пышные светлые волосы. Лицо ее светилось радостью. У нее был широкий и выпуклый лоб, прямой нос. Я запомнил ее высокой и стройной, с белыми нежными руками.

Вскоре после ее приезда я перестал бредить, боли уменьшились, я уже мог сидеть и даже двигаться. Все это сделала она. В глубине своей детской души я решил, что русская девушка обладает чудодейственной, божественной силой.

В тот вечер она ушла от нас поздно. Мы долго потом говорили о Горьком, вспоминали нашего Балдана, который не дождался доктора. Балдан никогда ее не увидит, не услышит рассказанных ею историй, не попробует ее обедов. Бурантаг заплакала, когда мы вспомнили о Балдане. Она никак не поправлялась. Мы долго ее успокаивали.

Лучше всех чувствовал себя Бата. Он бегал по юрте, дурачился, позже всех засыпал, раньше всех просыпался. Язык его также начинал свою работу раньше, чем у других, и кончал позже всех. Русская девушка с ним очень подружилась. Начиная обычно осмотр с него, она всегда здоровалась с ним за руку.

— Когда я вырасту, то обязательно стану таким же доктором, как она, — говорил Бата, — буду спасать людей, рассказывать интересные истории.

Да и каждый из нас мечтал стать таким, как она, как Максим Горький…

…Настало утро следующего дня. Девушка-доктор вошла к нам до того озабоченная, что не поздоровалась даже со своим другом Батой. Она прошла прямо к кровати Бурантаг и долго ее осматривала, опять разговаривала с девочкой о ее братьях и сестрах, потом задумчиво замолчала. Замолчали и мы, надеясь услышать новую историю. Через тоно в юрту проник солнечный луч, и было видно голубое весеннее небо с легкими облаками. Стояла удивительная тишина, которую никто из нас не решался нарушить.

Первой заговорила девушка-доктор, сказав что-то помощнику-монголу.

Помощник перевел слова доктора Бурантаг:

— Доктор говорит, тебя надо обязательно оперировать. Иначе ты не выздоровеешь. Она хочет сегодня сделать операцию. Хорошо?

Вот как! Мы тревожно насторожились, услышав это страшное слово «операция», Бурантаг побледнела. Натянув на себя одеяло, она укрылась с головой.

Слово было сказано. Как же теперь поступит Бурантаг? В юрте — волнующая тишина. Девушка-доктор пристально смотрит на то место, где была под одеялом головка Бурантаг.

Что же теперь будет?

Если Бурантаг согласится, то вслед за ней станут резать и других, и меня тоже?

Что же скажет Бурантаг?

Медленно высовывая из-под одеяла голову, она протянула доктору свои худые ручонки. Неужели она снова начнет царапаться?

Пытливо глядя на Бурантаг, русская девушка также протянула ей руку, и Бурантаг жадно за нее ухватилась.

— Ладно, — прошептала она, пожимая своими слабыми ручками руку девушки.

Вздохнула и тихонько заплакала.

Нам показалось — девушка-доктор побледнела. Губы ее дрогнули. Медленно склонившись к Бурантаг, она обняла ее и поцеловала. А мы раньше думали, что доктор обрадуется операции! Я вспоминаю сегодня ее волнение — ей было не до улыбок и хороших слез: маленькими, хрупкими ручонками Бурантаг доверила ей свою жизнь. Может, доктора испугала большая и чистая вера ребенка? Вдруг не удастся ей спасти больную, вдруг уронит она и разобьет доверившуюся ей жизнь?

Учитель Далханямбу помог русской девушке вынести из юрты печальную Бурантаг, которая окинула нас грустным взглядом и закрыла глаза. Нам вспомнился в ту минуту человек, про которого рассказывал лекарь Лубсан. Тот человек ужасно кричал от боли. Невольно зажмурившись, я зарылся под одеяло. Молчание в юрте было долгим и тягостным. Никто не знал, куда унесли Бурантаг и что ее ждет впереди. Правда, кто-то сказал: такой доктор, как эта русская девушка, сделает операцию хорошо. Однако другой заметил: а вдруг с Бурантаг случится то же самое, что произошло с человеком из рассказа Лубсана? Тогда Бурантаг никогда не вернется, как не вернулся тот человек.

Волнение наше росло.

Вскоре принесли обед. Повар рассказал нам, что на рассвете очистили юрту учителя. Бурантаг сейчас лежит там, и туда прошла девушка-доктор с помощником. У входа стоит Далханямбу, в юрту никого не пускают, и потому повар ничего больше не знает о Бурантаг.

Обед был, по обыкновению, очень хорош, но тревога и волнение лишили нас аппетита. Время тянулось медленно, солнечный луч едва продвигался по юрте. Мы прислушивались: не идет ли кто? Наконец раздался голос:

— Наверно, Бурантаг очень плохо. Они так волнуются, так бегают… Туда-сюда, туда-сюда…

Мы снова вспомнили рассказ Лубсана.

Медленно и тоскливо полз по юрте солнечный луч.

И опять голос снаружи. Это шептал Эрдэнэ.

— Я нашел в юрте учителя щелочку. Бурантаг лежит на спине и не двигается. Помощник переливает из руки девушки-доктора в стеклянную трубочку кровь и затем вливает ее Бурантаг. А она все не двигается…

Мы услышали чьи-то шаги. Потом прозвучал резкий окрик Далханямбу:

— Ну-ка, по домам! Живей! Сюда не ходить!

И девушка-доктор с помощником внесли на носилках Бурантаг. Они осторожно уложили ее на кровать. Следом за ними в юрту вошел и учитель Далханямбу. Знаком требуя от нас молчания, русская девушка опустилась на стул подле кровати Бурантаг. У больной были закрыты глаза, губы не шевелились. Все же она не исчезла, как Балдан. Она была тут, с нами, значит, не умерла! Девушка время от времени проверяла ее пульс, кивала помощнику. Послушный помощник давал больной таблетку, либо делал ей иголкой укол и вливал из стеклянной трубки какую-то желтую жидкость.

В юрте тишина. Каждому из нас хотелось спросить о здоровье Бурантаг, но слова замирали на языке. Солнечный луч поднялся до самого тоно.

Видно, Бурантаг становилось все хуже. Дыхание ее сделалось затрудненным, частым, выражение глаз застывшим. Учитель беспокойно смотрел то на нее, то на доктора.

Проверив еще раз пульс, девушка что-то сказала вполголоса помощнику. Тот стрелой вылетел из юрты. Засучив рукава, Далханямбу глазами показал на свои руки доктору. Она отрицательно покачала головой, и учитель разочарованно вздохнул. Помощник принес какие-то стеклянные предметы. Девушка обнажила правую руку, и помощник, набрав в трубку ее крови, перелил эту кровь Бурантаг. Девушка-доктор снова проверила у больной пульс и кивнула помощнику. Ее кивок означал: надо повторить процедуру. Заглядывая в лицо Бурантаг, девушка словно искала ее пульс. Затем достала стетоскоп, выслушала больную и снова кивнула. На этот раз помощник взял кровь из ее левой руки.

Так повторилось несколько раз. Потом Бурантаг сделали вливание какой-то желтоватой жидкости.

Русская девушка встала. Не сводя по-прежнему взгляда с больной, она не выпускала из своей руки безжизненную ручонку Бурантаг.

Солнечный луч нерешительно выбрался через окно наружу. Хлынули сумерки, заполнившие западную часть юрты. Небо в тоно потемнело. Все еще скользили в вышине редкие облака. Всего этого не видела Бурантаг, лежавшая с закрытыми глазами. Бесконечно тянулось время. Девушка и учитель стояли не шевелясь. Вдруг лицо больной дрогнуло. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и тихо проговорила:

— Доктор!

Девушка-доктор выпрямилась. Лицо ее осветилось радостью, но внезапно глаза ее сомкнулись, и девушка, не выпуская из своей руки ручонку Бурантаг, упала на пол.

Все в юрте вскочили. Лишь одна Бурантаг не шевелилась. Быстро подхватив русскую девушку, учитель уложил ее на кровать Балдана.

— Что с ней? — спросил он дрожащим голосом помощника.

— Обморок, — ответил тот. — Она отдала слишком много крови. Это пройдет.

— Но я же предлагал свою!.. — с негодованием произнес учитель.

— Ваша кровь не исследована. Нельзя было рисковать. А у нее первая группа — она подходит любому.

— Чего же вы стоите? — крикнул, схватив помощника за плечо, учитель. — Надо что-нибудь делать.

— Подождем, — ответил тот.

Не выдержав, я заплакал. Выступили слезы и на глазах у Бурантаг. Они поползли по ее щекам. В юрте стало совсем темно. Зажгли плошки. Огонь то вспыхивал, выхватывая из темноты дальние углы юрты, то угасал, играя тенями на лицах товарищей. Неровно билось мое полное ожидания сердце. Его стук походил на миганье плошки. Издалека доносился нудный лай монастырских собак. Я представлял себе, как они бродят вокруг монастыря и как горят во мраке их голодные глаза.

Мы продолжали неотрывно глядеть на доктора.

Время словно остановилось, а сердцу стало тесно в груди. Лицо девушки было бледно, глаза закрыты. Но вот шевельнулись ресницы, раскрылись голубые глаза, сперва посмотревшие вверх, на тоно, потом с тревогой на Бурантаг. Затем девушка снова закрыла глаза и с облегчением вздохнула.

— Сестренка, доктор, сестреночка! — залепетала Бурантаг, заливая слезами подушку.

Через несколько дней Бурантаг начала поправляться. Мы же чувствовали себя совсем хорошо. В школе за это время произошло много событий. Из хошуна приехали обследовать школу два инспектора. Говорили, что нам скоро выдадут новую одежду.

Совсем не видно было Ням-гуна. От товарищей мы все же знали, что он здесь, в школе. Его равнодушие к нам удивляло и даже обижало нас.

Русская девушка тоже выздоровела. Навещая нас, она садилась обычно на кровать Бурантаг, по-прежнему рассказывала разные истории и разучивала с нами песни. Мы узнали, что она помогает девочкам пришивать пуговицы к новой одежде и нам ее скоро выдадут. Слухи эти разжигали желание поскорее выздороветь.

Как-то русская девушка сказала, что нам нужно поехать в столицу и закончить там среднюю школу. Она советовала продолжать потом образование в Советском Союзе.

Она передала нам чудесные слова, сказанные Горьким: «Человек — это звучит гордо!» Она говорила нам:

— Мы должны дерзать, стремиться вперед. В жизни все добывается трудом и борьбой, и в этом красота жизни.

Когда мы спрашивали ее, какая профессия самая лучшая, она отвечала:

— Все они лучшие, только в каждой надо быть смелым, трудолюбивым, настойчивым.

Мы тогда поздно уснули. Глубокой ночью я услыхал шорох у полога. Затем кто-то его приподнял и, шагнув, стал у моей кровати, часто и тяжело дыша. Стараясь никого не разбудить, я тихо спросил:

— Кто тут?

— Это я, мой мальчик, — ответил голос из темноты.

Проснулся Доржи и зажег плошку. В ее слабом и неровном свете мы увидели около очага Лубсана-оточ. Он был в красном шелковом дэле и улыбался нам.

— Ну как, ребятки, совсем поправились?

Он присел на стул. Мы ответили, что чувствуем себя хорошо, нам скоро разрешат выходить. Он очень обрадовался.

— Чудесный дух послал нам этого прекрасного доктора!

Продолжая хвалить доктора, он обошел нас, проверяя у каждого пульс. Лекарь нашел, что мы поправляемся.

— Нехорошо только, что вы живете без мяса. Это плохо для здоровья. Но, видно, докторша знает, что делает.

Мы удивились, как это Лубсан-оточ сразу определил по пульсу, что мы не едим мяса. Чтобы успокоить его, мы сказали: вместо мяса нам дают замечательные кушанья. Мы о таких раньше и не слыхали.

— Хорошо, очень хорошо. — Он достал табакерку, высыпал на ладонь щепотку табаку и понюхал разок-другой.

— Лубсан-гуай, — попросил Бата, — дайте мне, пожалуйста, глоток чая.

Лекарь спрятал табакерку. Подойдя к очагу, на котором стоял большой чайник, он налил Бате полную пиалу. Нам никогда раньше не оставляли на ночь чайника. Повар, видно, забыл захватить его с собой. Выпив полную пиалу, Бата вернул ее Лубсану.

— Кто еще хочет пить, ребятки? Пожалуйста!

Почувствовав жажду, я также попросил налить мне чаю и выпил полную пиалу. Лекарь Лубсан-оточ — мне все казалось, что он к чему-то прислушивается, — внезапно уронил со звоном пиалу и шагнул к двери, но, видимо, раздумав, вернулся назад. Бата попросил налить ему еще чаю. Осмелев, потянулись за питьем и другие. Я не смог допить вторую пиалу, и Лубсан, дополнив ее, протянул Бурантаг. Та отказалась.

— Докторша сказала — не надо чай пить… — Бурантаг зевнула, потерла кулачком глаз. Переворачиваясь на другой бок и зарываясь с головой под одеяло, девочка нечаянно задела руку лекаря. Лубсан-оточ пролил немного чаю на пол. Выплеснув остатки чая из пиалы в чайник, Лубсан некоторое время задумчиво смотрел на него, потом обернулся к нам:

— Холодный чай, ребятки, пить вредно, — сказал он, — придется вылить.

Он вышел с чайником наружу.

— Ну, поправляйтесь, — сказал он возвращаясь, — я уж по вас соскучился. Давно бы навестил, но к вам не пускают. Вот я и выбрал ночное время. Доктору лучше об этом не говорить: еще разозлится. Да и к чему расстраивать хорошего человека? Ладно, ребятки, до свиданья. Когда совсем поправитесь, заходите ко мне, пирожками угощу.

Как только Лубсан покинул юрту, Доржи погасил плошку. Но спать не хотелось, и Доржи затеял рассказ о своем черном коне. У него есть дома такой конь — он всегда участвует в скачках. В этом году Доржи станет наездником. Бата сказал, что и ему отец это обещал.

— У нас гнедая трехлетка, ей будет осенью четыре года, а скачет она с трех лет и всегда выходит первой. Летом у нас будет надом, и я займу первое место, вот увидите! Я напишу письмо нашему учителю Далханямбу… Послушай, в каком ряду лучше скакать на больших скачках? — обратился он к Доржи.

— Надо держаться середины, — с важностью ответил Доржи, — или с наветренной стороны. Но главное — это конь. Иной идет хорошо вначале, другой, наоборот, в конце.

— А если твоего коня стегнули по морде, что тогда делать?

— Бей по коням тех, кто ударил, — засмеялся Доржи. — Гин-го, гин-го! — закричал он, подражая наездникам.

— Отец говорил, есть такие кони — томские, очень красивые, — не унимался Бата. — Ты их видел?

— Брат видел, — ответил Доржи. — Он служит в армии и там видел их. Томский конь высокий, как палатка… Они бывают всякой масти. Однако не быстрые.

— Ага, отец говорил то же самое. Эх, если бы соединить рост томского коня с быстротой моего гнедого! Вот был бы конь так конь! Как ты думаешь, есть такая наука? Если есть, то я таких выведу коней, что ни одна птица не догонит. А вы будете меня просить: «Бата, голубчик, как бы мне получить такого жеребца?»

— Ничего особенного! Раз летающие телеги делают, почему же нельзя вырастить таких коней?

В разговор вмешался Чулун:

— Мы завтра узнаем у учителя, есть такая наука или нет.

Уснули мы только на рассвете, когда в юрту проник первый солнечный луч.

Меня разбудило яркое, бившее в глаза солнце. На соседней койке стонал и метался Бата.

— Доктор, доктор, — звал он задыхающимся голосом, — я буду очень послушный, сделайте мне операцию…

— Никакой операции не нужно, — услышал я ответ, — все обойдется, мой мальчик.

Удивленный, я захотел привстать, чтобы поглядеть на Бату, но у меня не хватило сил подняться. Тело мое отяжелело, живот вздулся, а в груди что-то царапалось и горело.

До моего затуманенного сознания доносились отдельные обрывки слов. В глазах зарябило, юрта начала вертеться. Сперва она закружилась медленно, а потом все быстрей и быстрей. Казалось, я вот-вот вылечу из этого вертящегося круга.

Чтобы не упасть, я изо всех сил вцепился в края койки. Черная тяжесть навалилась мне на грудь, она все сильней прижимала меня и давила. Я попытался вырваться, крикнуть — и потерял сознание.

Не знаю, сколько времени пролежал я так, пока очнулся. Около меня хлопотало много людей. Из-за шума и звона в ушах я не мог разобрать, о чем они говорили. Чья-то мягкая и нежная рука прикоснулась к моему лбу. Это прикосновение напомнило мне ласковые руки матери. Зимой мать приезжала ко мне в гости. Мне представилось, что это она ласкает меня и шепчет:

«Ты стал такой большой, сынок! Весной я приведу тебе солового коня. Дружи, сынок, с ребятами, слушайся учителей. Ням-гун? Да, я знаю, он всегда был плохим человеком. Но у вас есть новый учитель, хороший…»

Прижимая мою голову к своей груди, она нежно гладила меня. Рука моей матери! Бережно сняв ее со лба, я положил эту руку к себе на сердце. Открыв глаза, я думал встретиться со взглядом матери. Но на меня печально смотрели другие глаза. Это были голубые глаза нашего доктора. Губы ее чуть улыбались, но во взгляде — страданье и тревога. Убрав со вздохом свою руку, она отошла от моей кровати.

— Мама, — прошептал я, — мама!

Девушка-доктор шагнула к учителю и, достав белый платок, приложила его к глазам. У учителя тоже выступили на глазах слезы. Было похоже — все вокруг меня плачут. Я оглянулся — кровать Баты пуста.

— Где он? — спросил я.

— Умер Бата, — тихо ответил Чулун.

— Скончался, — прошептала Бурантаг.

Я пролежал, как оказалось, без сознания около полутора суток. Доктор и Далханямбу были все время возле меня. Другим тоже было плохо, их тошнило, но девушка дала им лекарства, и у них все прошло.

А Баты нет — умер Бата. Умер один из лучших наших друзей, навсегда исчез, как Балдан. Слезы хлынули у меня из глаз.

Снова к нам пришла смерть. Как же это так? Нас лечил лекарь — и смерть унесла Балдана. Приехала девушка-доктор — и смерть унесла Бату.

Через несколько дней нам стало лучше, и мы получили разрешение выйти из юрты. Было так радостно повидаться опять с товарищами!

Как-то мы сидели около нашей юрты. Солнце грело не жарко, воздух был напоен запахами цветущих трав. На юге в долине играл мираж. Казалось, там волнуется прозрачная, чистая речка. Лес, уходивший далеко, сливался у горизонта с безоблачным небом, словно где-то там расстелили переливчатую шелковую ткань. Поздравляя нас с выздоровлением, куковала кукушка.

Стада, пасшиеся в южной долине, были такими странными в диковинной игре миража. Они то непомерно вырастали, то удивительно уменьшались. Мир, лежавший перед нами, был еще интереснее, чем до болезни.

— Директора ведут и лекаря! — крикнул кто-то. Оглянувшись, я разглядел вооруженных всадников.

Они уводили с собой лекаря и Ням-гуна.

Директор шел впереди, Лубсан-оточ — за ним. Они хмуро плелись, опустив глаза. У Ням-гуна развязался пояс. Он волочился за ним по земле. Лекарь нечаянно на него наступил. Ням-гун злобно обернулся и, оскалив зубы, выругался.

— Иди, иди! — приказал ему один из всадников.

Белые юрты Лубсана-оточ исчезли. На месте юрт были большие черные круги. Дальше мусорная свалка, за ней — монастырь. Но монастыря не было видно — его окутал густой черный дым, валивший из печных труб. Мы долго смотрели вслед уходящим. Учитель сказал:

— Не рой другому яму — сам в нее попадешь. На солнце летучая мышь высыхает… Наконец-то их арестовали!

— Арестовали?

Мы были изумлены.

— Они же вас отравили. Если бы не доктор, многие из вас погибли бы.

Вспомнилось лицо лекаря с его узкими, еле прорезанными глазами-щелочками, вспомнились его пухлые красные пальцы… и опустевшая кровать Баты.

Отравителем оказался наш лекарь в шелковом дэле, проповедник любви к ближнему, постоянно шептавший молитвы!

Я с ненавистью плюнул ему вслед. Потом мы окружили нашу русскую девушку. Она была в этот день особенно хороша. Казалось, ее золотистые волосы были сплетены из солнечных лучей, а глаза отражали голубое бездонное небо. Все благородство ее души светилось на ее лице, более прекрасном, чем когда бы то ни было.

— Какая она замечательная! — сказал Чулун, когда девушка ушла готовить нам обед.

Оказалось, Ням-гун присвоил себе значительную часть отпущенных школе средств. Немало денег перепало и лекарю.

Мы узнали еще, что они ненавидели всей своей черной душой русскую девушку. А она должна была через несколько дней нас покинуть.

Для нее запрягли самого красивого черно-бархатного, с огромными раскидистыми рогами хайнака. Пожимая нам на прощанье руки, девушка остановила на мне свои голубые, по-матерински нежные глаза. Помощник-монгол перевел ее слова:

— Ты должен хорошо и много учиться. В этом будет твоя жизнь — ведь ты живешь для твоего народа.

Я хотел крикнуть: «Мама!», но не знаю, крикнул ли я или онемел от волнения.

Подняв на руки Бурантаг, девушка поцеловала ее.

— Вы долго будете жить, ребята, — перевел монгол русскую речь. — Вы станете и учеными, и врачами, и инженерами, и мастерами. Вы украсите свою землю и построите чудесное здание на том месте, где сейчас заложен фундамент. Я желаю вам, ребята, счастья и обещаю всегда вас помнить.

Прижав к себе Бурантаг, девушка еще раз поцеловала ее и опустила на землю. Затем достала из чемоданчика книгу и дала ее девочке.

Долго махала нам рукой девушка-доктор. Быстро удалялась ее повозка, а мы неотрывно следили, как черный хайнак увозит нашего доктора. Хайнак стал взбираться на сопку, на него упала тень проходящего облака. Затем облако уплыло, снова показалось солнце, озарившее дорогу, по которой удалялась повозка.

Легкий ветер развевал волосы Бурантаг. Она подняла над головой свои маленькие руки в ответ на прощальные приветствия русской девушки.

Прошло много лет, но мне никогда не забыть нашего доктора. Порою кажется — ее мягкая, нежная рука и сейчас касается моего лба.

Вот уже хайнак почти на вершине. Кто-то запел:

Все подхватили:

Песня лилась так складно, словно девушка-доктор была здесь и пела вместе с нами. Звуки песни все выше взлетали в небо, заглушая звон колокола и заунывное гуденье монастырской трубы.

В эту минуту хайнак достиг вершины сопки. Девушка в последний раз махнула нам рукой, и повозка скрылась за гребнем. Но мы продолжали петь.

Когда песня кончилась, Далханямбу с улыбкой произнес:

— Пора, ребята, обедать и приступать к занятиям.

Его слова звали нас к новой жизни.

Меня совсем одолели воспоминания. Не рассказать ли вам лучше, какую книгу подарила девушка нашей Бурантаг? В той книге было сказано следующее:

Вы, пожалуй, догадались, что это за книга? Кстати, прозвище Бурантаг забыто, ее зовут теперь настоящим ее именем: Дулма.

Однажды я рассказал Далханямбу, как шутки ради дали мы девочке прозвище Бурантаг.

— Нехорошо! — возмутился Далханямбу. — Это скверный обычай — давать прозвища. Это дело таких, как Ням-гун и Лубсан. Надеюсь, дрянная привычка исчезнет вместе с ними.

Замечание учителя меня неприятно задело. Ударь он меня, мне было бы, пожалуй, легче!

И вот сегодня день нашей свадьбы.

Да, теперь «скорая помощь» добирается не на волах — самолетом. Стало быть, Дулма поспеет вовремя. Я жду…

Те, кто знал в своей жизни праздничный свадебный день, знает также, как изнемогают от счастья сердца влюбленных. Они сами не могут выразить словами свои чувства, и потому тосты произносят обычно гости.

Но сегодня я нарушу обычай и подниму первый бокал сам. Я подниму его за русскую девушку-доктора, чьи нежные руки когда-то прикасались к моему пылающему лбу и которую мне вовек не забыть. Я подниму его за советский народ, посылающий нам таких людей, и за дружбу наших народов. Я знаю, меня в этом все поддержат, ведь среди гостей сегодня будут и заслуженный учитель Далханямбу, и давний мой друг, кандидат наук Доржи. Будут также учитель Эрдэнэ, артист Сурэн и инженер Чулун.

А второй бокал выпьем за здоровье Далханямбу. Он все еще учит детей познанию мира, но делает он это теперь не в серых, маленьких юртах, а в большом и светлом двухэтажном доме.

Собирайтесь же, дорогие гости, прошу за стол! Дулма не опоздает. Вы слышите — скрипит дверь? Я мчусь к ней навстречу — здравствуй, любимая!

Кто это рядом с Дулмой? Он с улыбкой протягивает мне руки. А, помощник доктора — монгол в белом халате! Я узнал его, хотя он изменился. Он, конечно, он!

Перевод А. Ринчинэ и С. Муратова.