Повести монгольских писателей. Том первый

КТО ОН?

Поистине необычайное зрелище предстает перед глазами, когда солнце, появившееся из-за горизонта, словно раскаленный шар, зажигает края облаков. Жарок и томителен бывает долгий летний день. Но Сувда не замечает жары — она молится. Временами шепот ее становится громче, и тогда можно разобрать:

— О милосердные боги, сжальтесь надо мной, ниспошлите моей дочери ум и мудрость, благополучие и радость…

— Придержите собак! — доносится до слуха матери звонкий девичий голос.

«Ага, значит, Нэргуй вернулась от учителя», — думает Сувда, и в ту же минуту тоненькая девичья фигура появляется в дверях.

— Здравствуйте, мама!

Сувда отвечает дочери взглядом, полным нежности и любви, но от молитвы не отрывается. И все же на этот раз она кончает моление раньше обычного, так как внимание ее привлекает чудесная протяжная песня, донесшаяся откуда-то издалека. Сувда поднимается с колен и выходит из юрты. А вот и сам певец — стройный, красивый юноша. Увидев Сувду, он поспешно соскочил с коня и опустился перед ней на одно колено.

— Разрешите приветствовать вас, матушка.

Сувда подошла к нему, держа в руке молитвенную палочку. Солнце стояло уже высоко. Лучи его отвесно падали на коленопреклоненного юношу, и, пожалев незнакомца, Сувда дотронулась до его плеча, разрешая ему встать. Легкая усмешка тронула ее губы, — она уже трижды видела этого юношу, когда он с песней проезжал мимо ее двора, направляясь к Западным холмам. Так было и вчера вечером, когда она, сидя у порога, украшала серебряным узором уздечку, а Нэргуй только что вернулась домой. Девушка каждый день после полудня отправлялась в табун, чтобы испытать силу и выносливость степных скакунов и проверить свое умение справляться с ургой.

— Встань, сынок, — сказала Сувда, видя, что юноша не поднимается, — зайди к нам.

С этими словами она повернулась и медленно направилась к дверям юрты, украшенным причудливым орнаментом и рисунками религиозного содержания. Привязав своего коня, юноша последовал за Сувдой на почтительном расстоянии и прошел на мужскую, западную половину юрты. Сувда наполнила горячим чаем серебряную чашу и, согласно обычаю, подала ее гостю. Когда чаша опустела, Сувда спросила:

— А теперь скажи мне, юноша, кто ты и откуда родом?

— Зовут меня Цолмон. Я — сын Гарьды из Хан-хушатского кочевья, — робко ответил юноша и покосился на Нэргуй, молчаливо сидевшую у низкого столика.

— Куда же ты держишь путь, Цолмон, сын Гарьды?

— Я ищу буланого жеребца, принадлежащего самому хутухте. Мне разрешили взять его для поездки на состязание.

«Так это и есть Цолмон, по прозвищу Упрямец. Люди говорят, что он храбрый борец и нет ему в этом деле равных. Кажется, я знала его мальчиком. Как он, однако, изменился», — подумала Сувда и сказала вслух.

— Ты найдешь его в моем табуне.

— Мама, да как же он заарканит буланого жеребца? Ведь это вожак нашего табуна. Да и конь у гостя притомился. Впрочем, — Нэргуй едва заметно улыбнулась, — Цолмон может спеть, и на звук его голоса жеребец сам прибежит к нему.

Услышав насмешливые слова от девушки, которую он так давно мечтал увидеть, юноша невольно растерялся.

— Вы, пожалуй, правы, я пойду, — ответил он невпопад, не смея даже поднять глаз. — Да будет счастливым и благополучным ваш дом.

— Да увенчаются твои поиски успехом, — раздалось ему вдогонку.

Он так и не понял, кто сказал ему эти слова, мать или дочь. Юноша быстро подошел к коню и вскочил в седло. Отдохнувшая лошадь уже нетерпеливо перебирала ногами. Проезжая мимо Нэрэна-левши, сидевшего на пороге своего дома, Цолмон придержал коня.

— Не можете ли вы передать своей ученице, чтобы она пришла завтра к роднику, как только в небе появится созвездие Семи Старцев{32}? — просительным тоном сказал он Нэрэну и, стегнув коня, скрылся за холмом.

Старик с изумлением долго смотрел ему вслед.

НАСТАВНИК НЭРЭН

Утренняя синева небес отражалась в спокойных водах реки Сэр. Долина нежилась в лучах только что взошедшего солнца. На склонах гор пасся скот, и, глядя на него издали, можно было подумать, что чья-то щедрая рука разбросала по зеленым склонам жемчужины.

Старый Нэрэн вышел из своего дощатого домика и стоял теперь, прислонясь к дверному косяку и радуясь утру, солнцу, жизни. На нем был очень широкий дэл коричневого цвета с просторными рукавами, перехваченный в талии желтым узорчатым хадаком. На голове почтенного старца красовалась черная шапка; синие ленты завязок были обшиты серебряным позументом с изображением двух рыб — символом мудрости, отличающим на Востоке ученых мужей. В молодости, когда у него были силы и здоровье, Нэрэн исходил вдоль и поперек родные края, чтобы познать жизнь, ее радости и горести. Он все видел, все, кроме собственной смерти. А на старости лет его потянуло домой, и он вернулся в родное кочевье. В бесконечных скитаниях Нэрэн так и не обзавелся семьей, он доживал свой век бобылем. Зато никто не мешал ему заниматься любимым делом: читать книги и переводить с китайского и тибетского.

Сегодня старец не торопился взяться за кисть: с минуты на минуту должна прийти его ученица и воспитанница Нэргуй.

А вот и она! Девушка сложила свои узкие ладошки и прижала руки к груди, приветствуя Нэрэна. Они уселись друг против друга в тесной комнате.

— Как здоровье почтенного наставника? — осведомилась Нэргуй.

— Все по-прежнему, ничего не изменилось, — ответил старик. — Ну, давай заниматься.

В комнате учителя все до мельчайших подробностей было знакомо Нэргуй. Однако каждый раз, переступая порог, она удивлялась огромному количеству свитков и книг в деревянных или картонных переплетах, что громоздились чуть ли не до потолка.

— Учитель, что это за толстая книга в красивом тисненом переплете? — спросила Нэргуй.

— Тебя интересует содержание или переплет? — насмешливо спросил старик. — Пойми, девочка, цена — снаружи, а ценность — внутри. Скажи-ка лучше, отчего ты такая красная, уж не захворала ли?

— Нет, учитель, я здорова. Просто матушка меня отругала за то, что я вмешалась в разговор.

— В какой разговор?

— С проезжим певцом. Почему она меня все бранит? Ведь я уже взрослая!

— Хорошо, я поговорю с твоей матерью, — обещал Нэрэн.

Девушка посмотрела на него с благодарностью и наклонила голову. Несколько минут они сидели молча. Затем старик встал, чтобы налить в чашки остывшего чаю.

— А ты знаешь, что мне сказал твой певец?

— Что?

— Он просил, чтобы ты пришла сегодня вечером к роднику. Пойдешь?

Нэргуй ничего не ответила, только румянец ярче прежнего залил ее смуглые щеки. Нэрэн внимательно посмотрел на нее.

— Ну, что же, займемся делом. Читай вот отсюда.

— «Грамота, как лампада, разгоняет тьму и делает вещи светлее, — дрожащим голосом начала Нэргуй. — Свет в юрту проходит через тоно, знания, просвещая человека, даруют ему разум…»

— Погоди, не спеши. Вдумайся в слова, ведь они связаны между собой, и каждое из них имеет особый смысл.

Нэргуй слушала своего наставника и испытывала глубокое удовлетворение оттого, что ей доступен смысл многих книг. Она ушла от Нэрэна успокоенная.

Когда дверь за ней закрылась, старик взял кисточку, окунул ее в тушечницу и вывел на листе бумаги, любуясь каждой буквой, следующие строки:

НЭРЭН БЕСЕДУЕТ С СУВДОЙ

Написав четверостишие и поставив точку, Нэрэн встал и направился к матери своей ученицы. Сувда встретила старика по обыкновению приветливо, усадила его на почетное место и поднесла угощение. Долгое время они сидели молча, словно и не были знакомы уже много лет.

— Смотрю я на тебя, Сувда, и кажется мне, что печаль лежит на твоем челе.

Сувда ничего не ответила, только с трудом подавила горький вздох.

— Послушай, Сувда, я догадываюсь, что тебя печалит. Ты озабочена судьбой Нэргуй. Но мне кажется, ты забываешь, что она уже не ребенок. Послушай меня: твоя дочь — взрослая девушка. Настало время позаботиться о ее будущем.

— Да я только и думаю об этом день и ночь, — невольно вырвалось у Сувды. — Я знаю, что девушку пора отдавать замуж. А у меня для нашей Нэргуй и на примете-то никого нет. Как плохо, что она не просватана с детства!

— Нэргуй — девушка непростая, ученая. Да к тому же и красавица, каких свет не видал.

— А ты слышал, что завещал ее отец?

— Слышал! Одно я тебе скажу, дорогая Сувда, — пусть она выберет себе человека по душе. Я хотел бы, чтобы ты не мешала ей в этом.

— Тут повадился один певец мимо нашего двора ездить…

— Ну, сегодня он — певец, а завтра твой зять.

Старик хитро улыбнулся.

— О том, чтобы дочь сама выбрала себе мужа, и речи быть не может, — возразила ему Сувда. — Хайдав на смертном ложе завещал, чтобы мужем дочери стал тот, кто угадает ее настоящее имя, а это имя знают лишь двое: лама да я.

— Дело твое, Сувда. Но смотри, может случиться, что ты найдешь зятя, а дочь потеряешь.

— Нет, брат, я уверена — моя дочь будет счастлива.

Нэрэн только вздохнул.

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

В этот же день Сувда выехала из дому после полудня. Путь ее лежал к монастырю Номто, прилепившемуся к крутому склону горной пади. Спускаясь по извилистой каменистой тропе, Сувда увидела двоих всадников, поднимающихся ей навстречу. На первом коне, сгибавшемся под тяжестью седока, мешковато сидел лама — грузный старик с двойным подбородком, узкими подслеповатыми глазами. Он был облачен в широкий бархатный дэл, через плечо у него шла красная перевязь — орхимжи. За ламой ехал молоденький хуврак, монастырский послушник. У него было тощее рябоватое лицо, казавшееся еще бледнее от старенького, выцветшего дэла. Сувда заметила, что вместо седла под молоденьким послушником был кусок простой рогожи. Его кобыла то и дело спотыкалась, и он без конца понукал ее, дергая поводья.

Завидев встречных, Сувда поспешно сошла с лошади, развернула хадак и, держа его на ладонях, обращенных к небу, по очереди поднесла к груди и губам. Подъехавший лама остановил своего коня, величественным жестом поправил на себе орхимжи и только тогда неторопливо спустился на землю. Хуврак почтительно взял поводья, отвел коня в сторону и застыл в скромной позе. Сувда подала хадак ламе и, низко поклонившись, встала на одно колено.

— Желаю вам здоровья и благополучия, наставник!

— Да исполнит всевышний твои желания, — ответил лама сиплым голосом и церемонно принял подношение.

Затем, повернувшись к монастырю Номто, он с трудом опустился на землю и скрестил ноги.

«Интересно, о чем они беседуют», — думал молоденький послушник, облокотись на холку своей старой кобылы и с любопытством наблюдая, как немолодая, но еще красивая и важная женщина что-то горячо говорит ламе.

— О высокочтимый наставник, пришел час исполнить то, что завещал мой покойный супруг. Тайну имени моей дочери знаем только мы с вами. Пора собрать людей и найти среди них того, кто угадает подлинное имя моей Нэргуй и произнесет его всенародно. Сделайте милость, скажите, что суждено моей дочери, какая судьба ее ждет.

Устремив неподвижный взор на далекие горы, простиравшиеся за монастырем, лама долго перебирал старые четки.

— Рано отошел от мирских дел твой супруг, уважаемая Сувда, — наконец изрек он. — Рано умер он, оставив сиротами близких своих и причинив тебе большое горе. Но теперь дела твои, Сувда, поправились, и живешь ты в полном достатке. Дочь твоя, Нэргуй, выйдет замуж за добродетельного человека и жизнь свою проведет в счастии и радости. Поторопись со свадьбой.

— Благодарствую за хорошее предсказание! — воскликнула Сувда.

Из дорожной сумы она извлекла и положила перед ламой кусок блестящего шелка и слиток серебра в пятьдесят ланов. Лама благосклонно принял дар, потом высоко поднял руки с четками и, вскинув редкие брови, произнес:

— Да будет жизнь твоя долгой, а дом благополучен! Возвращайся домой, дочь моя. Раз мы встретились в пути, в монастыре тебе делать нечего.

Получив благословение, Сувда поднялась с земли.

— Еще раз примите мою благодарность, учитель. О дне свадьбы я извещу вас, — почтительно сказала она.

Лама тоже встал, завернул серебряный слиток в шелк и сунул сверток за пазуху. При этом он предусмотрительно потряс внутреннюю полу дэла, где, согласно поверью, прячутся злые духи и прочая нечисть. Чтобы избавиться от них, надо обязательно отряхнуть эту полу.

Взмахом руки лама подозвал послушника.

— Непозволительно, сын мой, так заглядываться на женщин, — сурово промолвил он.

Молоденький хуврак потупился, однако, опуская очи долу, он кинул вороватый взгляд на величественное и прекрасное лицо женщины.

СВИДАНИЕ

Вечереет, сумерки надвигаются на степь. Оживленно и шумно в становище Сувды. Под гостеприимным кровом малой юрты вечером собрался приезжий люд, зная, что найдет здесь ночлег и ужин. Тут же сидит мать хозяйки, прозванная Искусницей Гусыней, и отчим Шухэр. Давным-давно скитаясь в поисках пропитания, он остановился однажды у матери Сувды, да так и остался жить в ее юрте. Шухэр не упускал случая выгодно перепродать что-либо или смошенничать в азартной игре, за что люди звали его не иначе, как Прохвостом, а за излишнюю любовь к пересудам он получил еще кличку Сплетник. Конечно, столь нелестное прозвище больше подходило бы старухе, а не почтенному старцу. Однако так звали его в глаза и за глаза. По вечерам старик любил посидеть в малой юрте, рассказывать незнакомым людям всякие небылицы.

Но если шутки и говор не смолкают в малой юрте до позднего вечера, то в большой юрте уже царит тишина. Нэргуй свернулась клубочком, закрыла глаза и делает вид, что крепко спит. Сувда лежит, плотно смежив как и дочь, густые ресницы. Она тоже не спит. Мысли ее то и дело возвращаются к дочери. Выросла Нэргуй красивой и умной. И мать сделала все, чтобы девочка научилась книжной премудрости. Не совершила ли она тут ошибку? Сколько раз отчим твердил: «Для мужчины ум — счастье, для женщины — горе». Может быть, он и прав? Что-то уж очень задумчива и серьезна ее Нэргуй!.. Конечно, она — послушная дочь, однако нет-нет и прорвется у нее желание все делать по-своему. А тут еще предстоит выдать девушку замуж за человека, которому суждено угадать ее имя. Правда, лама обещал девушке счастливую судьбу. Может быть, предсказание и сбудется.

Постепенно сон сморил Сувду, дыхание ее стало ровным. Нэргуй осторожно приоткрыла глаза и посмотрела на открытое тоно; в небе зажигались первые звезды. Как сказал тот юноша? «Пусть придет к роднику». Какая самонадеянность! Наверное, он ждал ее, пока не погас закат. Уже поздно. А что, если он до сих пор там? Эта мысль не давала ей покоя.

После некоторого колебания девушка осторожно приподнялась, спустила ноги с постели и долго прислушивалась к спокойному дыханию матери. Убедившись, что та спит, Нэргуй сложила одеяло так, будто под ним и впрямь кто-то лежит, потом надела дэл и выскользнула из юрты. Огромный мохнатый пес лениво поднялся с земли и хотел было зарычать, но, узнав знакомый голос, ласково окликнувший его, снова улегся. Нэргуй побежала по высокой некошеной траве. Ночная роса холодила босые ноги. Возле родника никого не было. Запыхавшись, девушка села у воды и отыскала в небе созвездие Семи Старцев. Оно стояло прямо над головой, и звезды его горели синим огнем. Послышался отдаленный стук копыт. Нэргуй вздрогнула, ей захотелось убежать, спрятаться, но было уже поздно, — из-за холма появился всадник.

— Ты долго меня ждала? — спросил Цолмон, соскакивая с коня.

Девушка отвернулась, в смущении теребя рукав.

— Посмотри же на меня! — настаивал он.

Нэргуй тихо засмеялась и подняла на него большие черные глаза. Они долго глядели друг на друга, ничего не говоря, и счастливая улыбка не сходила с их лиц. Потом Цолмон посмотрел на небо и сказал девушке, что ей пора возвращаться, не то ее могут хватиться.

— Мы скоро увидимся вновь, — пообещал он.

Нэргуй летела домой, словно на крыльях. Цолмон провожал ее взглядом, пока в ночной темноте не растворилась легкая девичья фигурка. Потом он вскочил на коня, стегнул его и скрылся за холмом.

СВАДЕБНОЕ ПИРШЕСТВО

Сувда усердно готовилась к свадьбе. Вскоре по всей округе разнеслись слухи о необычайном пире, на котором будут состязаться женихи, и что счастливым мужем Нэргуй окажется тот, кто волею небес угадает ее настоящее имя. Сколько людей желало попасть на этот пир и попытать счастье! Об этом мечтали и юноши из соседних аилов, и храбрецы из далеких кочевий. Каждый перебирал в памяти десятки прекрасных женских имен, лелея надежду угадать настоящее имя Нэргуй и получить красавицу в жены вместе с богатым приданым. Многие пытались заранее выведать у Сувды имя ее дочери, только ничего из этого у них не получилось.

Гости стали съезжаться заранее. В толпе приезжих вечно толкался отчим Сувды, Шухэр. Ковыляя на кривых ножках в стоптанных сапогах, он ходил от одного гостя к другому и доверительно шептал каждому что-то на ухо. А накануне свадебного пира пожаловали почтенные ламы. Их ждало обильное угощение. До самого утра они провели время за вином да душеспасительными беседами.

И вот наступил тот самый день, которого с надеждой ждала Сувда и которого так боялась ее дочь Нэргуй. Казалось, погода не благоприятствовала пышному празднеству: небо хмурилось, собирался дождь. Но, несмотря на это, задолго до полудня из юрты Сувды вышел юноша-глашатай, поднес к губам рог, повязанный хадаком, и затрубил, приглашая гостей на пиршество. Следуя этому призыву, в большую юрту повалили толпы гостей. А глашатай, одетый в нарядный дэл, в лихо сдвинутой на ухо шапочке, все трубил и трубил.

Пиршество началось не только в большой юрте, но и еще в нескольких юртах, разбитых для такого случая. Столы ломились под тяжестью изысканных яств. В центре каждого стола возвышалось огромное блюдо, на котором было искусно приготовленное седло барашка — излюбленное кушанье монголов; вокруг него теснились тарелки и миски с грудами ароматного и нежного печенья, в жбанах и чашах пенился душистый айрак, томилось сладкое молоко и простокваша.

В большой юрте, справа, сидел старый Нэрэн, погруженный в свои мысли. Задумчивость не оставила его даже тогда, когда, неторопливым движением засучив рукава своего дэла, он осторожно взял большую сандаловую чашу и, согласно обычаю, высоко поднял ее обеими руками. Шум в юрте немедленно стих. Неторопливо полились слова, в которых Нэрэн величал невесту:

Закончив величание, Нэрэн передал пиалу с айраком сидящему рядом с ним Шухэру.

— Да исполнятся твои пожелания! — несколько раз прокричали пирующие.

Откинувшись на подушки, Нэрэн стал украдкой оглядывать гостей. Не найдя того, кого он искал, старик подумал: «Почему же нет здесь молодого певца? Неужто весть о свадьбе обошла его стороной? Бедная девочка! Знать, такой ей удел — выйти за немилого! Может быть, молодой певец еще придет?» Произнеся свои пожелания, удалились высокопоставленные гости из Обители святых. Проводив их, все вернулись к столу и принялись за обильную трапезу. Цолмона все не было. «Господи, пошли счастье и удачу моей единственной дочери. А певца почему-то нет, — видать, не захотел испытывать судьбу», — думала Сувда. Когда же в юрту вошел новый гость, молодой лама в изношенной, заплатанной и пропыленной одежде, не только хозяйка, но никто из присутствующих не обратил на него внимания. Только у Нэргуй, словно кто-то дотронулся до нее, учащенно забилось сердце. Она вскинула глаза и затрепетала: конечно, это был Цолмон, — и на душе у девушки стало спокойнее.

— Что ж, давайте приступим, — тихо сказала Сувда и подала знак юноше, сидевшему позади нее.

Тот взял в руки грифельную доску и приготовился записывать женские имена, которые будут называть. Нэргуй взглянула на ламу из монастыря Номто: он сидел рядом с влиятельным князем Гампилом и время от времени поглядывал на девушку, а один раз, наклонившись к князю, что-то прошептал ему так тихо, чтобы никто ничего не мог услышать. Сердце девушки вдруг сжалось от дурного предчувствия, и она поспешила отвернуться. Потом лама, видно, пресытившись едой и питьем, принялся лениво перебирать четки. Иногда он приоткрывал один глаз и недоброжелательно косился в сторону пришельца.

Нэргуй смотрела на Цолмона, а по щекам ее струились слезы. «Ну же, милый Цолмон, угадай мое имя, и мы будем счастливы навек. О боги, шепните моему Цолмону, каким именем нарек меня отец при рождении! Сжальтесь надо мной, о боги!»

Как раз в эту минуту встал красивый юноша, у которого над улыбчивым ртом чернела узкая полоска усов, и громко произнес:

— Девушку зовут Алтаншага?

— Красивое имя, — одобрительно сказал лама, — да не то!

И тут пошло:

— Зансого?..

— Заянэмэх?..

— Энэбиш?..

— Тодгэрэл?..

— Одонцэцэг?..

С каждым новым именем душа у Нэргуй уходила в пятки. Однако лицо ламы оставалось непроницаемым, а отчим Сувды, Шухэр, отвечал вместо него:

— Красивое имя, да не то!..

Тут выступил Цолмон и спросил:

— Имя девушки Мосонболор?..

— Нет! — Лама открыл глаза. — Нет, юноша, ты ошибся.

Цолмон побледнел и, устремив взор прямо перед собой, тихо запел старинную песню:

Начатая вполголоса песня становилась все громче, словно у нее вырастали незримые крылья.

Сувда не заметила быстрого взгляда, которым Гампил обменялся с ламой, — песня вызвала у нее воспоминания о собственной молодости. Но едва умолк, оборвавшись на высокой ноте, прекрасный голос юного певца, как князь Гампил громко откашлялся и властным голосом, как подобает знатной особе, размеренно произнес:

— Нам кажется, что высокочтимую девушку, дочь богатой и добродетельной женщины Сувды, зовут, ээ… зовут Цасанчихэр!..

Лама громко ударил в ладоши и посмотрел на Сувду. Кровь отхлынула от ее лица, придав ему восковую бледность.

— Угадал! Угадал! — пронеслось по юрте.

Поздравления и пожелания полились рекой. В общем веселье, к которому, правда, у многих примешивалось чувство зависти и разочарования, никто не заметил, как Цолмон пробрался к дверям, вышел из юрты и исчез. Юноша уже не слышал, как пирующие грянули хвалебную песню в честь жениха-князя, и не видел, как прекрасную Нэргуй проводили в княжеский шатер, где она должна была дожидаться своего суженого.

В летнем шатре князя Гампила слабый свет от лампады отбрасывал на стены колышущиеся тени. Цасанчихэр подошла к лампаде и выплеснула масло. Свет погас. Она взяла седло и уздечку и, стараясь не шуметь, покинула покои, еще не ставшие для нее супружескими. У самой коновязи в темноте она натолкнулась на сторожа — маленького, сухонького, горбатого старичка.

— Кто здесь? — громко спросил он, схватив девушку за руку.

— Это я, — досадливо ответила Цасанчихэр, — не кричи, дедушка, подержи-ка лучше седло.

Освободив руки, она проворно вытащила из волос тяжелые золотые заколки.

— Вот, возьми, дедушка, как плата за жизнь — это еще мало. Я уезжаю из дому навсегда.

— Если так, захвати с собой мой нож. Беглецу часто приходится несладко.

Она сунула нож за пояс, вскочила в седло и с места пустила коня вскачь. Ярко светили звезды, указывая путь беглянке… Но куда направить путь? Не важно куда, лишь бы подальше от дома, от старого князя Гампила, нелюбимого жениха.

ЗАБЛУДИЛАСЬ

Сколько времени прошло после ее бегства из родного дома, Цасанчихэр не знала. Однако, если судить по тому, что конь охотно еще повинуется ей, то ускоряя, то замедляя бег, не так уж много. Хоть девушка и ринулась бесстрашно в ночь навстречу неизвестности, иной раз ей становилось страшно и тоскливо, и она оглядывалась назад, невольно натягивая поводья. Единственная дочь, она росла под крылышком матери, не зная горя, забот и нужды. Что ждало ее теперь?

А куда мог исчезнуть Цолмон? Где его искать? Ночь двигалась навстречу рассвету. С далеких падей потянуло холодом, и Цасанчихэр стала мерзнуть. Хорошо бы обогреться у очага. Но кругом никаких признаков жилья — только глухая степь. «Может быть, вернуться?» — закралась в голову трусливая мысль, но девушка тут же отвергла ее. Вернуться к старому князю, к нелюбимому?.. Ни за что! Ей бы только встретить юношу-певца, ему навеки отдала она свое сердце. Цасанчихэр торопила коня и твердила про себя: она непременно разыщет Цолмона. Но когда взошло солнце и рассеялся туман, уверенность ее поколебалась. Сколь властны свет и тьма над человеческой душой! Цасанчихэр подстегивала коня и скакала все дальше и дальше, так и не зная, куда она едет, где найдет пристанище. Теперь было ясно ей одно — она заблудилась!..

ПОЖАР

Напрасно Цасанчихэр думала, что никто не заметил ее бегства. В ту самую минуту, когда она садилась на коня, старый Нэрэн вышел из большой юрты, чтобы подышать воздухом и насладиться ночной прохладой. Тут он увидел откинутый полог шатра и сразу догадался обо всем. Старец чувствовал себя виноватым перед своей воспитанницей, — ведь он не только не предостерег ее от необдуманных поступков, но и поощрял ее чувство к Цолмону. Старик поспешил вернуться к гостям в большую юрту, но сесть на прежнее место уже было невозможно, слишком много народу собралось здесь. За недолгое отсутствие старого Нэрэна среди пирующих вспыхнула ссора. Спесивый князь Гампил оскорбил кого-то, за что едва не был побит. Поняв, что дело плохо, новоявленный жених вдруг вспомнил о невесте и стал пробираться к выходу. Однако сделать это было нелегко; князю пришлось расталкивать тесно сидящих гостей, шагать через тела пьяных. У выхода он споткнулся и наступил Нэрэну на руку — у старика даже кость хрустнула. Нэрэн, не зная, как ему лучше задержать Гампила, схватил здоровой рукой князя за ногу и закричал, с трудом сдерживая боль:

— Кто сломал мне руку?

К удивлению старика, князь нагнулся к нему и прошипел:

— Меня зовут Нэрэн-гуай, я спешу к своей воспитаннице, пропусти меня скорее.

— Ты врешь, Гампил! Нэрэн — это я, а не ты!

Хмельная ярость ударила в голову князю. Он выхватил нож и вонзил его в грудь старика.

— Ох! — только и успел произнести Нэрэн, но в общем шуме никто не расслышал его предсмертный стон.

Выскочив наконец из большой юрты, Гампил обтер нож. К нему подбежал телохранитель.

— Беда, господин, девчонка исчезла.

— Не до нее мне теперь… Неси быстрее лампадного масла, да побольше!

Вместе со слугой они облили маслом пустую телегу и придвинули ее к дверям юрты. Дрожащими руками Гампил высек огонь. Вскоре пламя, раздуваемое ветром, охватило всю юрту. Почуяв неладное, заржали кони, замычали коровы, заблеяли овцы. Сувде и еще двоим-троим удалось выскочить из юрты, их не остановила горящая телега. Но многие из тех, кто опьянел на пиру или перепугался так, что не нашел дверей, погибли в огне. Безуспешно пытались люди погасить огонь. Они лили воду, сыпали сухую землю, но все было напрасно, — юрта горела, как свеча.

Кто-то вдруг крикнул, что Нэргуй — в огне. Словно раненая тигрица, заметалась Сувда.

— Спасите! — кричала она. — Спасите мою дочь! Где ты, Нэргуй!? Дочь моя, доченька!

Как ни крепко держали ее люди, она вырвалась из их рук и бросилась в горящую юрту. Тут юрта рухнула, и всепожирающее пламя поглотило Сувду.

ПРИСТАНИЩЕ

Солнце стояло уже высоко, когда Цасанчихэр заметила струйку дыма. Обогнув холм, она увидела наконец юрту. Прежде чем подъехать к ней, девушка спрятала свои косы, потуже затянула пояс, — лучше ей сказаться юношей.

Забрехали дворовые псы.

— Эй, придержите собак! — крикнула Цасанчихэр, осаживая коня.

Из юрты навстречу ей вышла пожилая женщина и уняла псов. Привязав коня, девушка обратилась к хозяйке со словами приветствия:

— Как поживаете? Как проходит для вас летняя пора?

— Неплохо, неплохо. Спасибо вам, — пробормотала женщина, с удивлением рассматривая необыкновенного юношу.

По нарядной, богатой одежде можно было предположить, что путник направляется в монастырь на какой-нибудь праздник.

— Входи же, сынок, — ласково сказала она, отворив дверь перед Цасанчихэр.

В юрте ее встретил хозяин, старик Хайнзан. Цасанчихэр низко поклонилась ему и прошла на мужскую половину.

— Куда следует прекрасный юноша? — поинтересовался старик. — Из каких мест будет он родом?

— Моя родина отсюда не близко — на востоке, а еду я по делам, — уклончиво ответила Цасанчихэр, спотыкаясь на каждом слове.

«Не привык обманывать мальчик», — подумал старик. Что-то казалось странным ему в облике этого юноши, слишком нежным было белое тонкое лицо и голос — высокий, звонкий, — совсем девичий.

— Как же тебя зовут?

— Билгунгэрэл.

— Жена, накорми скорее Билгунгэрэла. Разве ты не видишь, что он голоден?

С этими словами старик вышел из юрты, осмотрел усталого коня, его сбитые копыта. Видно, неблизким был путь гостя.

Пока старика не было в юрте, Цасанчихэр мучительно раздумывала, как ей поступить: продолжать ли выдавать себя за юношу или открыться старикам? Ведь говорится в пословице: кто плохо спрятался, того легко найти, — не лучше ли ей сразу заручиться доверием и поддержкой хозяев?

— Матушка, — ласково обратилась она к старухе, — послушайте, что я вам скажу: я приехала из долины реки Сэр, — я — дочь тамошней богатой женщины, Сувды-авгай.

— Так ты — девушка? — удивленно воскликнула старуха, обратив к Цасанчихэр изрезанное морщинами доброе лицо.

— Да, — ответила Цасанчихэр, — вам во всем откроюсь. Я убежала из дому и заблудилась. Даже не знаю, в какие края забросила меня судьба. Ведь нет у меня теперь пристанища, и негде голову мне приклонить. Беглянка, матушка, она — вроде камушка, — толкнули его носком сапога, и он покатился, сам не ведая куда…

— Мы слыхали много хорошего о достойной женщине по имени Сувда. Ты, дочка, можешь оставаться у нас, сколько захочешь, — ответила женщина, а сама подумала: «А что, если за ней уже выслана погоня? Тогда всем нам несдобровать», — но промолчала и только спросила: — Хозяину можно обо всем рассказать?

Цасанчихэр кивнула головой. Старуха вышла. Вскоре вернулся старик, бормоча себе под нос, что конь, на котором приехала гостья, хоть и устал, но очень хорош, настоящий чистокровный скакун. Он приветливо улыбнулся Цасанчихэр и сел рядом с ней.

ПОИСКИ

После ужасного несчастья, случившегося во время свадебного пиршества, князь Гампил прибрал к рукам все имущество, оставшееся после гибели Сувды. Теперь князя только одно мучило: куда исчезла Цасанчихэр? Девчонка сделала из него посмешище на всю округу, а сама пропала. Но он найдет ее во что бы то ни стало! Из-под земли достанет! Он разослал во все стороны своих людей на поиски. А потом, взяв с собой слугу, самолично отправился искать беглянку. Он объехал в округе многие аилы, пока не достиг местности Убур-тойлбо, и остановился отдохнуть в той самой юрте, где нашла себе когда-то приют Цасанчихэр.

— Одни со стариком живете? — спросил Гампил у хозяйки.

— Нет, у нас еще сынок есть, он в горах пасет нынче овец, — ответила она, незаметно подмигнув старику. — А вы кто будете, путники?

— По приказу самого хутухты мы ищем беглянку одну, она подожгла родительский дом, а сама скрылась. Ведьмой, что ли, обернулась? Не иначе. Вы ничего не слыхали о беглой девушке? Мы дорого заплатим тому, кто укажет, где она скрывается.

Старик пожал плечами.

— Рады бы помочь. И заработать — тоже дело хорошее, ведь мы люди не богатые. Только, увы, ничего нам не известно. Правда, одно время поговаривали в народе, что дочка Сувды не ведьмой стала, а святой. Вот и все, что мы слыхали про нее.

— А вы не врете? — резко спросил Гампил, устремив на старика угрожающий взор.

— Как вам будет угодно, милостивый господин, — ответил старик.

Приняв из рук жены блюдо с вареным мясом, он почтительно поставил его перед гостями. Те вынули ножи и принялись за еду. Блюдо почти опустело, когда дверь юрты отворилась, и на пороге показался молодой лама в старой, заплатанной одежде. Его тоже пригласили к трапезе. Но гость ел нехотя, словно кусок не лез ему в горло.

— Эта Цасанчихэр натворила много бед: родную мать сожгла! — облизывая жирные губы, процедил Гампил. — Мне бы только найти ее, — уж живой от меня она не уйдет…

Тут, к общему удивлению, лама отставил чашку и так посмотрел на Гампила, что князю невольно стало не по себе.

— Никому не дозволено отзываться столь непочтительно о Цасанчихэр, прекраснейшей из девушек! — грозно воскликнул лама.

— Дерзкий служитель бога, ты пожалеешь о своих словах! А ну, слуга, держи его. Мы его мигом доставим куда следует. Под пытками у него развяжется язык. Небось этот лама и сбежал с девчонкой. — Все больше распаляясь, Гампил вскочил с места и приблизился к молодому ламе: — Ну-ка вытяни руки, вязать буду, — приказал он.

Лама покачал головой.

— Нет, почтенный, этого ты никогда не сделаешь.

— Это еще почему? — взревел Гампил и, вытащив нож, кинулся на ламу.

Однако тот схватил его за руку и с силой оттолкнул от себя. Не ожидавший столь решительного отпора, князь не устоял на ногах и повалился на спину. Падая, он ударился затылком об острый край сундука, дернулся и затих.

— Убили! — заголосила старуха. — Что теперь с нами будет?

— Не тревожьтесь, матушка, скоро очнется, — сказал лама, направляясь к выходу. — Когда он придет в себя, передайте ему, что меня зовут Цолмон.

— Ой-ой!.. — Гампил поднял голову. — Чего же ты стоишь, болван! — закричал он слуге. — Беги, догоняй этого мерзавца, я с него три шкуры спущу…

Напрасно слуга пытался задержать Цолмона, — только топот копыт был ответом на его крики. Тем временем Гампил снял с руки золотое кольцо и сунул его старику.

— Молчи о том, что видел и слышал.

— Господин, — робко доложил слуга, — небо помогло Цолмону бежать.

— Ты не мог догнать пешего?

— Господин, он взял вашего скакуна!

ОХОТНИК

В предгорье Зун-бурэн-хан-улы поселился одинокий охотник. Мало кому могла прийти в голову странная мысль выбрать для жилья этот медвежий угол. Шалаш, лук, стрелы да конь — вот и все, что было у него. С рассветом он уезжал в горы и возвращался на закате. Сводив коня на водопой, он устраивался на ночлег.

Стоял осенний погожий, хоть немного и ветреный, день. Охотник поднялся, как обычно, засветло и, напоив лошадь у ручья, стал… расчесывать черепаховым гребнем длинные черные косы.

«Сегодня должен приехать Хайнзан и привезти припасов. Повезло же мне встретить таких добрых людей, как этот старик и его жена! Наверное, о своей родной дочери они не заботились бы лучше, чем обо мне», — думала Цасанчихэр.

После наезда соглядатаев на аил Хайнзана старики решили, что оставаться у них девушке слишком опасно, а спрятать ее у знакомых негде, — вот и придумали они отвезти ее в безлюдные горы. Цасанчихэр заплетала косы, а губы ее шептали стихи, слагать которые она теперь стала часто:

У девушки сегодня было особое настроение. Словно предчувствуя ожидавшие ее перемены, Цасанчихэр устремляла взор на горные вершины, покрытые желтеющими лесами, и чувства, теснившие ей грудь, становились прекрасными словами:

Интересно, получится ли песня, если к этим стихам подобрать мотив? Цасанчихэр вскочила на коня и поехала в горы, звонко распевая только что сложенные стихи. И песня достигла слуха случайно забредшего в эти места охотника. Он придержал свою лошадь, пока певец не выехал прямо на него.

— Ай, кто тут? — испугалась Цасанчихэр.

— Не бойся, юноша, я такой же охотник, как и ты.

— Откуда тебе известно, что я охотник? Я тебе этого не говорил.

— Ведь за спиной у тебя лук, а в колчане, надо полагать, стрела. Не так ли?

— Верно!

Цасанчихэр наскучило вынужденное одиночество, и она охотно поддержала беседу. Только где она слышала этот низкий голос, где видела это красивое лицо с узкой полоской усов? И вдруг представился свадебный пир, юноши, наперебой выкрикивающие женские имена. Кажется, это он сказал тогда, что ее зовут Алтаншага. Цасанчихэр прикусила губу, — как бы он не узнал ее. Всадники вскоре разъехались. Встреча эта растревожила девушку. И незнакомый охотник в волнении стал припоминать, где же он мог видеть это прекрасное белое лицо и эти брови, похожие на размах ласточкиных крыльев.

СТИХИ, СТИХИ

Цасанчихэр сидела у обломка скалы, заменившего ей стол, и, опустив голову на руки, пыталась собраться с мыслями. Недавно она решила записывать все стихи, которые приходят ей на ум. По ее просьбе старик Хайнзан привез бумагу, кисточку и тушечницу с тушью. Новое стихотворение Цасанчихэр назвала «Лето». Вот оно:

Кончив писать, Цасанчихэр вытерла кисточку и убрала ее в деревянный футляр. Вздохнула и растянулась на груде ветвей отдохнуть. Она не видела, как на горе появился всадник и вскоре выехал на небольшую площадку перед шалашом. Только тогда девушка испуганно вскочила на ноги.

— Что вам здесь надобно?

— Я посланец князя Хишик-ульзия, правителя здешних мест.

Всадник спешился. Это оказался невысокий человек, уже начавший полнеть. Он изогнулся в почтительном поклоне.

— К чему низко кланяться перед тем, кто живет вдали от мира и не ищет почестей? Скажите лучше, что заставило вас подняться сюда?

— Правитель края, князь Хишик-ульзий, прослышал о живущем в одиночестве прекрасном юноше и просит его пожаловать к себе.

Посланец ждал ответа, слегка склонив голову набок и наблюдая за тем, как юноша играет кнутом.

— Рыба не водится в грязном пруду, а у бездомного нет над головой крыши. Мне некуда пригласить вас. Садитесь-ка на коня и поворачивайте обратно.

Цасанчихэр поклонилась незнакомцу и пошла к шалашу.

— Погодите, погодите! — закричал посланец. — Послушайте, дорогой юноша, если вы не согласитесь приехать, правитель снимет мне голову. Не подводите меня под беду, умоляю вас!

В голосе посланца слышалось неподдельное отчаяние. На пороге своего жилища Цасанчихэр остановилась и долго стояла молча, думая о чем-то своем.

ПОД ЧУЖИМ КРОВОМ

Князь Хишик-ульзий сидел в своей просторной юрте, поглядывал на незнакомого юношу и размышлял. Судя по одежде, по манерам, этот юноша вырос в богатой семье, судя по его речам, он получил хорошее образование. А вот зачем он явился в эти места? На вора и преступника он не похож. Ну да ладно. Немало, есть способов выведать, что он за птица.

— Благодарю тебя, юноша, за то, что пожаловал к нам. Конечно, тебе интересно узнать, для чего я пригласил тебя. Скажу сразу: хочу просить тебя заарканить моего лучшего жеребца-трехлетку. Не дается в руки моим ловцам. Поймаешь коня — получишь щедрое вознаграждение.

Юноша покачал головой.

— Вряд ли смогу помочь вам. А за вторжение в ваши владения прошу извинить меня. Так уж получилось. Лучше отпустите меня. Неужели во всем крае не найдется смелого человека, чтобы заарканить вашего коня?

— Не скрою: много было у нас смельчаков, да ни одного не осталось. Конь этот лучший во всей округе. Прошу тебя, попытайся. — И, услышав шум за стенами юрты, князь добавил: — Вот и табунщик приехал, пойдем со мной, юноша.

Хишик-ульзию подвели светло-серого коня в богато разукрашенной сбруе. Из соседней юрты вышла жена князя. Слуга придержал стремя, и она села в седло, покрытое голубым шерстяным ковром. Цасанчихэр ничего не осталось, как тоже вскочить на коня. Хишик-ульзий подал знак, и все отправились в степь, где паслись несметные табуны князя. Слуга, сопровождавший Цасанчихэр, разговорчивый мужчина, указал ей на рослого ладного жеребца, своей статью превосходящего всех остальных.

— Вот он, лучший жеребец!

Гонщики отделили коня от табуна. Цасанчихэр с ургой в руках ждала, когда жеребец проскачет мимо. Он мчался, распластавшись, как птица. Была не была! Она занесла руку над головой, и минуту спустя конь уже попал в петлю. Все, кто наблюдал эту сцену, ахнули. К Цасанчихэр уже спешили другие ловцы. И тут, чтобы удержать коня, девушка напрягла все свои силы, откинулась назад, шнурок, на котором держалась ее высокая шапка, лопнул, и длинные косы упали до самой земли.

— Да это девушка! — воскликнул пораженный князь.

Когда же Цасанчихэр подъехала к нему, он только промолвил:

— Окажи нам великую честь, о незнакомая девушка, скажи, кто ты и чья ты дочь.

— Судьбе не угодно было, чтобы я унаследовала дом и славу своего дома, — тихо ответила она. — А теперь отпустите меня, не нужны мне никакие почести.

Долго уговаривал ее Хишик-ульзий, прежде чем она согласилась вернуться в его юрту. Он усадил девушку на самое почетное место и больше ни о чем не расспрашивал. Тогда, немного подумав, она сама сказала ему:

— Может быть, до вас дошли слухи о пожаре, который случился во время одной свадьбы? Так вот, прежде чем случиться такой беде, невеста убежала…

— И ты будешь скитаться всю жизнь?

— Не осталось у меня на свете ни одного близкого человека: моя мать и наставник погибли во время пожара.

— Да снизойдет покой на твою душу, девочка. Ты хотела любить, но небу было угодно послать тебе горькие испытания. Послушай меня, оставайся здесь. У тебя нет отца — я заменю его, у тебя нет матери — моя жена станет для тебя матерью. У нас, видишь ли, есть сын, только он болен еще с самого рождения, — слаб умом он и немощен телом. Будь нам дочерью. Сейчас я провожу тебя к моей супруге. — Глаза Цасанчихэр наполнились слезами. — Тебе у нас будет хорошо, девочка, — ласково промолвил Хишик-ульзий, — а чтобы никто не нашел тебя здесь, мы будем звать тебя Магнайцэцэн.

ПРИЕМНАЯ ДОЧЬ

Так Цасанчихэр, получившая имя Магнайцэцэн, осталась у князя Хишик-ульзия. Дни ее проходили в скорбных воспоминаниях: перед глазами неотрывно стоял образ матери; безуспешно она старалась не думать о Цолмоне, — сердце болело, тоскуя по нему.

Девушка привыкла вставать чуть свет. И здесь она поднималась с первыми лучами, открывала тоно, разжигала огонь в очаге.

— Зачем ты берешься не за свое дело? На что тогда слуги? — ворчала приемная мать и принималась распекать за нерасторопность молоденькую служанку.

Напрасно Цасанчихэр говорила, что ей не стоит труда разжечь огонь, — ей так и не давали заниматься хозяйством.

— Много богатства скопили мы за свою жизнь, — начал как-то разговор ее приемный отец. — Но оба мы уже стары. И коли умрем, все достанется слабоумному сыну, — и пойдут тогда труды наши прахом, обманут, оберут нашего сына, придется ему просить милостыню. Будет лучше, если мы поженим вас. Просим тебя: согласись!..

Скромной, невеселой была эта свадьба. Словно птица, пойманная в силок, жила теперь Цасанчихэр. Но мысли ее то и дело возвращались к прошлому: она видела Цолмона, и не было сил прогнать мечты и мысли о нем. В глубине души девушка верила, что рано или поздно они встретятся, найдут друг друга, — правда, она не знала, откуда у нее такая уверенность. Может быть, потому, что бродячий монах рассказал ей о человеке, который расспрашивал его о невестке князя Хишик-ульзия. Больше всего она теперь любила оставаться одна в своей юрте. Там она читала старинные книги, старалась проникнуть в тайны далеких времен, разгадать вечную загадку: дано ли человеку вкусить счастье на земле. Когда молоденькие служанки приносили ей завтрак, она иногда удерживала их.

— Послушайте, девушки, какие стихи я написала прошлой ночью, — говорила она им, и служанки усаживались подле нее.

Цасанчихэр глубоко вздыхала, высоко поднимала брови, отчего лицо ее делалось прекрасным и безмятежным, и начинала читать нараспев мягким грудным голосом:

Потом Цасанчихэр шла в другую, маленькую юрту, где ее ждали соседские дети, которых она обучала грамоте. Ученики встречали ее почтительными возгласами. Она садилась на почетное место, и занятия начинались. Детям все казалось необычным в учительнице, все в ней внушало уважение: расшитый узорами дэл, желтый пояс, четырехугольная шапочка и низкий грудной голос, диктовавший:

СУДЬБА ЛЮБВИ

В поисках своей возлюбленной Цолмон забрел и в те края, где нашла пристанище Цасанчихэр. У горящего костра, где грелись путники, возле походной палатки, разговорился он с каким-то бродячим монахом.

— Куда держишь путь, юноша? — спросил его монах.

— Долог мой путь, и конца ему не видно, — печально отозвался Цолмон. — Я ищу девушку, прекрасную, как лотос, мудрую, как десять мудрецов.

— И давно ищешь?

— С лета, а теперь, сам видишь, уже зима на носу. Я даже к ее жениху, князю Гампилу, ездил. Да только беду накликал: до того разъярился Гампил, что едва ноги я унес. Говорят, он до сих пор меня разыскивает. А мне ничего другого не надо, только бы увидеть ее еще раз, а там и умереть можно.

— Такой молодой, а думаешь о смерти! Пока человек жив, на его долю много страданий выпадает. Ты в полную меру всех тягот еще не изведал, — сказал монах и задумался. — Послушай, а ведь у здешнего князя есть невестка. Ходят слухи, что ее нашли в горах, где жила она под видом юноши. Я сам видел ее: красива, умна, ученость ее вошла в поговорку, даже стихи пишет. Где это видано, чтобы женщина была такой умной? Тут что-то неспроста.

У Цолмона сердце готово было выскочить из груди.

— Как зовут невестку князя?

— Магнайцэцэн.

— Нет, это не она.

— Постой, говорят, раньше у нее было другое имя. Только я позабыл какое.

— Не Цасанчихэр ли?

— Вот-вот, именно Цасанчихэр…

— А ты не придумал все это?

— Истинная правда. Не веришь — я познакомлю тебя с одним охотником, он покажет тебе шалаш, где она жила в горах. Говорят, она тайком приходит туда, правда, очень редко.

— Поедем немедленно!

— Куда?

— К твоему охотнику.

Как ни отбивался монах, как ни говорил, что ночь, костер горит, у огня тепло, но Цолмон настоял на своем. Над степью сияли звезды, холодный воздух теснил дыхание, но кони бежали резво. Женой другого стала прекрасная Цасанчихэр. Все рухнуло. Осталось одно: не смущая ее покоя, умереть.

ЛЮБОВЬ

Ночью выпал снег. Рано утром Цасанчихэр вышла из юрты, и смутная тревога, которой давно не испытывала она, вдруг охватила ее. Повинуясь внезапно возникшему чувству, она отвязала коня. Все еще спали, и никто не видел, как она ускакала. Подъезжая к подножию горы Бурэн-хан, она увидела следы человека. А вот и потухший костер. Она спешилась. Постояла у кострища. «Здесь побывал Цолмон», — в этом она была уверена, так подсказывало ей сердце.

Цасанчихэр опять вскочила в седло и поехала по следу. Все выше в горы уводил он ее. Стало припекать, и она подстегнула коня, — ведь снег мог растаять, и тогда следы пропали бы. Конские копыта скользили, но Цасанчихэр не думала об опасности, ее не страшило то, что конь может оступиться на узкой горной тропе. Вот и знакомая скала и около нее — шалаш, где она жила когда-то. Следы ведут прямо к входу.

«Мы убежим с тобой, Цолмон, так далеко, что никто никогда нас не разыщет», — подумала Цасанчихэр и громко позвала:

— Цолмон, а Цолмон!

Но никто не вышел на ее голос. Она чутко прислушалась: вокруг царила привычная тишина…

А потом еще долго из уст в уста передавали такой рассказ:

Сам князь Хишик-ульзий поехал в горы на поиски исчезнувшей Цасанчихэр. Он отыскал старый шалаш, где скрывался одинокий охотник. Никто не откликнулся на зов князя. По приказу князя один из его приближенных спешился и подошел к шалашу. Он толкнул плетеную дверь, и взору его представилась страшная картина: две неподвижных фигуры — прекрасная женщина сидела рядом с распростертым на земле юношей. Он сразу узнал молодую госпожу свою, Магнайцэцэн. Ее руки покоились на груди юного певца, Цолмона, одетого в изношенное платье. Оба они были мертвы.

Перевод Е. Акининой и Г. Матвеевой.