Повести монгольских писателей. Том первый

Цэрэнжавын Уламбаяр — видный прозаик, публицист, детский писатель, известны также его поэтические произведения. Родился в Тамир сомоне Архангайского аймака в 1912 году. С ранней юности учительствовал в сельской местности, много времени прожил среди героев своих будущих произведений — скотоводов Центральной Монголии.

В литературу Ц. Уламбаяр пришел как детский писатель. Популярными стали его рассказы «По дороге на надом» (русский перевод 1951), «Гэрэлт» (русский перевод 1977), «Дед, который на год моложе внучки» (русский перевод 1977), рассказы о животных и охотниках, собранные в книгах «Две девочки» (1964) и «Пятнашка» (1966). В книгах «Посланец Сухэ-Батора» (1955), «Кто виноват?» (1955), «Книжка и библиотеки» (1958) писатель развивает морально-этическую тему, рассказывает об обычаях своего народа. Широкую известность получили повести Ц. Уламбаяра «На страже мира» (1950, русский перевод 1951) и «Горе и счастье» (1962, русский перевод в отрывках 1971). Им написаны очерки о маленьких жителях далекой провинции — «Дети Архангая», «Они живут в Убур-Хангае».

Стихи писателя, а также его проза для детей и взрослых неоднократно публиковались в Советском Союзе.

НА СТРАЖЕ МИРА

— Машина! Машина с почтой идет! — послышался чей-то радостный крик.

Пограничники, игравшие в волейбол, позабыли о мяче и все как один повернули головы на северо-восток.

За рекой Буданчи, в долине, подернутой прозрачно синей дымкой, клубилось облако пыли и слышался шум перегревшегося мотора. Машина держала путь к небольшой, поросшей зеленью сопке, где был расположен штаб пограничного отряда. Она везла почту.

Был выходной день. Каждый занимался, чем хотел, но при виде машины все бросились к штабу. Те, кто участвовал в стрелковых соревнованиях в долине к северу от сопки, прекратили стрельбу.

Даже подполковник Зонроб, с увлечением игравший в шахматы у входа в клуб, бросил игру и подошел к бойцам, собравшимся у штаба. До сих пор никому и в голову не приходило пожаловаться на жару — с самого утра все были увлечены своими делами, а сейчас, глядя на приближавшуюся машину, все сразу заговорили о жаре. День был действительно жаркий. Если вы думаете, что почта на этот раз опаздывала, вы ошибаетесь. Нет, почта не опаздывала. Но она приходила сюда раз в неделю. Вот почему все с таким нетерпением ждали, когда подъедет машина. Всем хотелось поскорее получить письма, книги, газеты и журналы.

Здесь, у далекой границы, жили люди, для которых насущной потребностью было знать, чем наполнена кипучая жизнь их цветущей родины. Так они были воспитаны и такие требования предъявлял своим бойцам подполковник Зонроб. У подполковника было правило: поздоровавшись с бойцом, обычно спрашивать, какую книгу тот сейчас читает. И, услышав название книги, он продолжал свои расспросы:

— Ну как, хорошая книга? Нравится она вам?

Наконец машина подъехала к штабу и остановилась. Казалось, что она переводит дыхание. В радиаторе клокотала вода, как бы жалуясь на шофера, который гнал машину без передышки из далекого Улан-Батора. Но можно ли было порицать его за это? Ведь он знал, как его здесь ждут.

Пограничники расстелили брезент, достали из машины большой кожаный мешок с почтой, открыли его и поспешно вытряхнули содержимое. Начали разбирать газеты. Секретарь партийного бюро, получивший увесистую пачку, тщетно пытался развязать узел.

— Товарищ секретарь, да вы разрежьте ножом! — нетерпеливо советовали бойцы.

Писем пришло несколько сотен — больших и маленьких, с разными штемпелями, написанных разными почерками. К ним со всех сторон тянулись руки.

«А мне есть что-нибудь?..», «Держи! Тебе письмо!» — раздавались возгласы.

Здесь собрались все, кроме часового, стоявшего на посту у здания штаба и смотревшего на далекую вершину голубой сопки, да связиста, который неустанно работал, поддерживая связь с заставами.

Прошло два часа после раздачи почты, а пограничники все еще читали письма, пришедшие из родных мест от родителей, братьев и сестер, от любимых девушек, товарищей. Они делились новостями, писали ответы, читали газеты и журналы.

Подполковник Зонроб ознакомился с приказами и документами, присланными из центра, продиктовал ответы на срочные запросы и, захватив с собой несколько газет, вышел из штаба.

Придя домой, он расстегнул ворот гимнастерки, сел за стол, налил чашку холодного молока и погрузился в чтение. Газеты были полны сообщений о том, что отдельные рабочие и целые предприятия страны, готовясь к встрече 27-й годовщины Народной революции, выполняют и перевыполняют производственные планы. Не отставали от рабочих и скотоводы обширных степей, помогая своим трудом выполнению задач первого года первой чойбалсановской пятилетки.

В дверь постучали. Вошел дежурный связист и передал сообщение:

Зонроб нахмурился, отложил газеты и, застегнувшись, быстро направился в штаб.

— Я решительно с вами не согласен. Разве можно захватить живого пограничника из Внешней Монголии, не заходя далеко в глубь их территории? — сказал господин Цзо Пусан. Он чиркал спичками, безуспешно пытаясь закурить папиросу, и тревожно поглядывал на сидевшего рядом с ним ничем не примечательного человека в штатской одежде и очках с квадратными темными стеклами.

Человек этот совсем недавно (всего два часа назад) в сопровождении десяти грузовых машин, покрытых брезентом, прибыл из города N, находившегося под властью гоминьдановцев, в городок S, расположенный в провинции Синьцзян, на северо-западной окраине Китая.

«Я работаю в разведке тридцать с лишним лет и за это время ни разу не совершил ии одного промаха. Ни одному, даже самому опытному и осторожному разведчику не удавалось скрыть от меня, на кого он работает», — любил обычно похвастаться господин Цзо Пусан. Но на этот раз он не только не догадывался, на кого работает человек, который сидит перед ним, но даже до сих пор не знал его имени. Мы назовем его господин X.

Документы этого господина придавали ему большую важность. Некоторые из них были подписаны самим Чан Кайши, что приводило в трепет видавшего виды Цзо Пусана.

Неизвестный господин был чем-то взволнован. Перед ним, видимо, стояла очень трудная задача, которую он не знал, как разрешить. Он что-то писал на листке бумаги, вернее, не писал, а рисовал какого-то зверя, каких не было на земле и в доисторические времена. Прошла минута, другая. Оба молчали. Затем господин X скомкал листок, бросил его в корзину для бумаг и наконец спросил Цзо Пусана:

— Почему вы так думаете?

Тот ответил, пустив струнку дыма:

— Эти монголы — сущие дьяволы. Они тотчас начнут трубить по всему свету, что мы, гоминьдановцы, нарушаем мир и спокойствие. Нужно также принять во внимание еще одно неприятное обстоятельство — они немедленно направят ноту протеста, что вот, мол, гоминьдановские войска вторглись на столько-то километров на монгольскую территорию и так далее и тому подобное. И мы не сможем этого отрицать. Правительство Чан Кайши окажется в неудобном положении. Вот что меня беспокоит, — закончил Цзо Пусан и склонился над картой Внешней Монголии. Он притворялся, будто ищет и никак не может найти какой-то нужный ему пункт на этой карте.

Господин X поднялся с места и прошелся по комнате из угла в угол. Потом остановился у окна и, отдернув черную штору, поглядел на улицу.

Управление Цзо Пусана помещалось в уединенном кирпичном здании, выкрашенном в синий цвет. «Работать здесь, вероятно, очень удобно», — подумал господин X. Во дворе стояло несколько по виду совершенно одинаковых домиков. Войдя в один из них, нужно было нажать кнопку, скрытую под шторой, и тогда стена домика раздвигалась, образуя проход в следующий двор, замыкавшийся высокой стеной. Вот за этой-то стеной и находилось здание, в котором сейчас происходила беседа между господином Цзо Пусаном и господином X.

Этот синий дом был известен лишь немногим жителям города S, а что касается таинственной деятельности его обитателя, господина Цзо Пусана, то о ней никто ничего не знал. Имя этого господина было окружено глубокой тайной.

За окном лежал городок S, окутанный глубокой ночной тьмой. Эта тьма действовала удручающе.

Господин X глубоко вздохнул и, задернув штору, снова подошел к Цзо Пусану.

— Нас меньше всего должно беспокоить, как будут реагировать монголы. Если правительство Внешней Монголии пошлет такую же, как и всегда, ноту протеста, то наше гоминьдановское правительство сумеет дать на нее надлежащий ответ. Оно напишет, что наши войска никогда не вторгались на территорию Монголии. Вторжение было совершено на нашу территорию со стороны монгольских пограничных войск. Если такой ответ не подойдет, можно придумать что-нибудь другое. Например, заявить, что вторжение в Монголию совершила группа бандитов, не имеющая никакого подданства… Впрочем, давать ответ не так уж обязательно. Нас, людей секретной службы, все это не должно беспокоить. Это — дело дипломатов с их церемониями и условностями. Правда, сейчас наши гоминьдановские дипломаты уже перестали придерживаться этих пустых и ненужных условностей. Да, собственно говоря, много рассуждать тут и не приходится. Надо послать людей сегодня же ночью. Время настало. Скажите, Цзо Пусан, готов ли у вас план нападения? — И господин X склонился над картой, на которую смотрел его собеседник.

Господин Цзо Пусан нацепил на нос большие старинные очки в латунной оправе и тонким пальцем ткнул в отмеченное коричневыми точками место на карте. На его костлявой руке с длинными и острыми ногтями отчетливо проступали вены.

— По-моему, выгодней всего напасть вот отсюда, — ответил он.

Господин X посмотрел на жирную красную линию, проведенную через коричневые точки, и весь подтянулся, словно готовясь к прыжку. Схватив со стола бутылку красного вина, он налил рюмку, выпил залпом и спросил:

— Как называется это место?

Цзо Пусан с удивлением посмотрел на него из-под очков своими потухшими серыми глазами. Такой вопрос мог задать только совершенно несведущий человек.

— Это гора Байдак-Богдо.

Худощавое лицо господина X сморщилось.

— Разве граница Монголии проходит через эту вершину? — спросил он.

— Если рассматривать этот вопрос исторически, — ответил Цзо Пусан, — то на самом деле это не так. Гора Байдак-Богдо находится в глубине Внешней Монголии. Это их гора, — и, указывая на тонкую синюю линию, которая проходила через территорию, отмеченную коричневыми точками, он продолжал: — Вот это — река Будун-Харгайту.

Господин X, выпивший лишь одну рюмку вина, нисколько не опьянел, просто у него прибавилось храбрости. Он заложил руки за спину и, выпятив грудь, проговорил:

— «Халгай»! По-монгольски это значит ядовитая трава, до которой нельзя дотрагиваться. В том месте, вероятно, очень много этой травы.

Цзо Пусан удивленно поднял плечи и развел руками:

— Я плохо произношу звук «р» и вы, вероятно, не поняли. Эта река называется не Будун-Халгайту, а Будун-Харгайту. «Харгай» — по-монгольски, кажется, означает местность, поросшую деревьями. Да и вообще, стоит ли нам разбираться в тонкостях произношения монгольских слов? По-моему, чем быстрее мы приступим к осуществлению нашего плана, тем лучше. — Он повернулся лицом к господину X, как бы давая понять, что ждет распоряжений. Цзо Пусан очень беспокоился, не сказал ли он чего-нибудь слишком резкого и необдуманного этому господину X.

Господин X уставился на квадратные усики, украшавшие верхнюю губу Цзо Пусана. Ему вспомнилось, как осенью 1945 года, после капитуляции Японии, он просматривал дела в архиве японского разведуправления в Нанкине и увидел там фотографию Цзо Пусана. На фотографии Цзо Пусан был точь-в-точь такой, как сейчас, с такими же квадратными усиками. «Вероятно, он очень усердно работал тогда на японскую разведку», — подумал господин X. Вслух он спокойно сказал:

— Уважаемый господин Цзо Пусан, разрешите полюбопытствовать, почему вы избрали именно район Будун-Харгайту объектом нападения?

Цзо Пусан был весьма польщен тем, что этот человек, перед которым он трепетал в душе, назвал его не только господин Цзо Пусан, а даже уважаемый господин Цзо Пусан. На его лице появилась улыбка, похожая скорее на гримасу, и он привычным движением провел рукой по лысине и пригладил волосы на висках.

— Река Будун-Харгайту протекает по местам, заросшим густым лесом и кустарником. В низовьях этой реки расставлены монгольские пограничные посты. Наши люди, незаметно подкравшись, захватят эти посты без единого выстрела, и мы вернемся обратно с богатой добычей. Вот как я думаю провести эту операцию, — самодовольно проговорил Цзо Пусан.

Выслушав его, господин X чуть заметно улыбнулся.

— Мне очень нравится ваш план нападения, господин Цзо Пусан. Пусть будет по-вашему. А теперь позовите секретаря, — и он откинулся на спинку мягкого кресла, покрытого белым чехлом.

Господин Цзо Пусан нажал кнопку звонка.

Из соседней комнаты вошел секретарь, молодой человек в штатском, лет двадцати с небольшим. Судя по его бледному лицу с опухшими веками, он не спал несколько суток подряд. Он молча вытянулся у двери, ожидая распоряжений.

Господин X изобразил на своем лице нечто среднее между улыбкой и гримасой и заговорил, строго тыча пальцем в вошедшего:

— Сейчас же идите и приведите сюда подполковника Хау Ена, командира части, которая только что прибыла сюда из города N. Не смейте разговаривать с офицерами и солдатами. Они наверняка будут спрашивать, как называется город, куда их привезли, и будут задавать всякие другие вопросы. Отвечайте им по-английски, что не знаете китайского языка. Быстро сделайте свое дело и возвращайтесь обратно. Если вы перекинетесь с кем-нибудь хоть одним словом, вам несдобровать. Хорошенько запомните это. Подполковнику тоже не смейте говорить, куда его вызывают, к кому и по какому делу. Вы проведете его сюда через подъезд номер семь в задней части дома.

— Слушаю. — Секретарь почтительно склонил голову и вышел.

Вскоре он снова вошел в комнату вместе с высоким тучным человеком лет сорока. Этот человек с лицом, изъеденным оспой, и с выступающей, как у бульдога, челюстью, и был подполковник Хау Ен.

Не зная точно, кто из этих двух господ, сидевших в глубоких креслах, важнее, подполковник пустился на хитрость и обратился сразу к обоим:

— По вашему приказанию, уважаемые господа, подполковник Хау Ен явился.

Господин X указал на свободный стул:

— Садитесь, пожалуйста, господин подполковник.

Подполковник Хау Ен сел, выпятив грудь, и уставился на господина X. Между колен он поставил свою кривую саблю тонкой работы. Этой саблей подполковник дорожил больше, чем своей восемнадцатилетней женой.

На левой щеке подполковника был ясно виден шрам — неизгладимый след от сабельного удара. Подполковник любил похвастаться шрамом и при каждом удобном случае рассказывал:

— Я участвовал более чем в двадцати боях и сражениях и семь раз был ранен.

Но он принимал участие не только в сражениях на войне. Нет, это отнюдь не так.

С этой саблей в руках подполковник не раз разгонял демонстрации китайских рабочих, поднимавшихся на борьбу за свою свободу и независимость. На этой сабле была кровь честных китайцев.

Сейчас нелишним будет вспомнить один из последних «подвигов» подполковника Хау Ена — «подвиг», которым он особенно гордился. Осенью прошлого года в городе Ш, где еще сохранялась власть гоминьдановцев, состоялась мощная народная демонстрация протеста против поджигателей новой войны, в защиту мира. Много народу вышло тогда на улицу, неся плакаты и транспаранты с надписями: «Долой поджигателей войны!», «Сплотимся в борьбе за священное дело мира между народами!», «Не дадим американским и английским реакционерам вмешиваться во внутренние дела Китая!».

Среди демонстрантов были старики, опиравшиеся на костыли, школьники, студенты, женщины с детьми на руках и даже бывшие гоминьдановские солдаты, сорвавшие погоны с гоминьдановскими знаками отличия и выбросившие их в мусорный ящик. Это была многолюдная, величественная демонстрация.

Подполковник Хау Ен во главе своего отряда, верхом на сытом белом коне, с саблей наголо ворвался в ряды демонстрантов.

Подполковник проткнул своей саблей младенца, сидевшего на руках у матери, и поднял его высоко над головой. Ребенок кричал, размахивая ручонками и ножками. Мать, обезумевшая от горя, бежала следом, оплакивая свое дитя. Она напоминала беззащитную птицу, у которой хищный ястреб унес птенца. Подполковник Хау Ен пришпорил коня и отшвырнул ребенка на мостовую.

Потом он, как бешеный, бросился в самую гущу толпы и начал рубить направо и налево, крошить, колоть всех, кто попадался ему под руку.

Господин X в душе считал подполковника Хау Ена мерзавцем и профаном как в военном искусстве, так и в политике. Однако он отдавал должное его чину и положению. Кроме того, господин X был уверен, что этот палач не остановится ни перед чем для достижения своих целей.

— Уважаемый господин подполковник, — напыщенно заговорил господин X, — мы хотим поручить вам очень трудное, но в то же время очень важное дело. Я глубоко верю, что вы с большой охотой отправитесь выполнять наше поручение и вернетесь, совершив великий подвиг. И не только я один надеюсь на вас. Мне поручено передать, что на вас надеется также и наше гоминьдановское правительство.

Услышав это, подполковник вскочил со стула и подобострастно вытянулся.

— Заверяю вас, что подполковник Хау Ен сделает все, что в его силах. Я почтительно припадаю к вашим стопам и благодарю за доверие, — и он склонил голову перед господином X.

— Хорошо, хорошо! Садитесь, пожалуйста, — кивнул ему господин X.

Хау Ен снова сел на стул.

— Не изволите ли сообщить мне, на какое дело вы намерены меня послать? — учтиво спросил он.

На это господин X ответил:

— Простите, что я не сказал вам об этом раньше. Но и теперь еще не поздно. Вам надо перейти границу Внешней Монголии, захватить в плен нескольких монгольских пограничников и вернуться обратно. Вот в чем заключается ваша задача.

Хау Ен широко открыл глаза. Нос у него покраснел, а лицо покрылось пятнами. Господин X, вероятно, заметил это.

— Вы вполне сможете выполнить порученное вам задание. Меня убеждают в этом ваши многочисленные подвиги. Это во-первых. А во-вторых, на это дело специально отобраны лучшие люди из частей, сражавшихся против Народно-освободительной армии. Отобраны люди, которые знают только один вид боя — наступление. Вам известно, что в основном наши войска состоят из людей, мобилизованных силой, а ваш отряд целиком составлен из добровольцев. Правда, в основном это уголовники, но все они очень преданы нашему делу и отдадут за него жизнь. Так что вам не следует беспокоиться, господин подполковник.

Господин X достал из кармана кожаный портсигар и протянул его подполковнику Хау Ену. Трясущимися руками тот взял папиросу и закурил.

Когда их переводили сюда из города N, подполковник подумал: «Вероятно, нас пошлют куда-нибудь недалеко, на расправу с красными или, в худшем случае, на подавление какого-нибудь крестьянского восстания».

Но на самом деле, к великому неудовольствию подполковника, все обернулось по-иному. Насколько было бы лучше без всякой перестрелки, распугивая собак, врываться в дома к мирно спящим крестьянам, с грохотом выламывать двери, прежде чем хозяева успеют открыть, и кричать: «Есть запрещенные книги и листовки?» И, не дожидаясь ответа, переворачивать все вверх дном. А найдутся какие-нибудь улики или нет — это безразлично, все равно все ценные вещи отбираются «в казну».

Если хозяин приходится не по душе Хау Ену или если он не сует несколько монет, его объявляют коммунистом, закручивают руки за спину и уводят.

Так бывало не раз, и такие поручения подполковник выполнял с удовольствием. Но дело, на которое его посылают сейчас, несравненно опаснее, несравненно труднее. Ему казалось, что перед ним неприступная стена, которую невозможно преодолеть.

Хуже всего было то, что в последнее время все чаще приходили сообщения о победах героической Народно-освободительной армии. Она успешно продвигалась вперед и громила войска гоминьдановцев, которые терпели поражение за поражением.

Самовлюбленный и тщеславный вояка старался изобразить на своем лице спокойствие, но на самом деле ему уже мерещились острые штыки, которыми встретят его монгольские пограничники. Мерещилась ему и скамья подсудимых, где он будет отвечать перед судом народа. И страх сковал его трусливую душу.

Господин X встал. Подойдя к Хау Ену, он положил ему руку на плечо.

— Как и где вам надлежит перейти границу Монголии и каким образом следует захватить монгольских пограничников, — обо всем этом вам подробно расскажет господин Цзо Пусан. А я добавлю от себя только одно — доверю вам важную тайну: Цзо Пусан — начальник разведки нашей северо-западной провинции. Вам представился поистине счастливый случай познакомиться с ним. Господин Цзо Пусан знает западные границы Внешней Монголии как свои пять пальцев. Можете быть в этом уверены.

Господин X заложил руки за спину и отошел к окну.

Стараясь скрыть охватившую его дрожь, подполковник подошел к господину Цзо Пусану, сел рядом с ним и стал рассматривать лежащую на столе карту.

На карте жирной красной линией была обозначена граница Монголии. «Но кто может сказать, что скрыто за этой красной чертой? Никто не знает: ни двое этих господ, ни сам господь бог на небе, — думал подполковник. — Монголы — такой народ, с которым не легко воевать. Они обратили в бегство даже могущественную армию Страны восходящего солнца».

Тонкий, костлявый палец господина Цзо Пусана быстро бегал по карте. Слова с присвистом вылетали из его беззубого рта. Хау Ен не сразу понимал их смысл и по нескольку раз переспрашивал.

Наконец постепенно подполковник осознал, что от него требуется. Слушая привычные слова: «уничтожить, захватить, взять живьем…», он все больше и больше приходил в себя и воодушевлялся. От его прежнего уныния не осталось и следа.

Когда они кончали беседовать, господин X подошел к ним.

— Ну, теперь вы знаете, что нужно делать? — спросил он.

Хау Ен отчеканил по-военному:

— Так точно. Когда прикажете приступить к исполнению?

Господин X нахмурил брови.

— Когда приступить?.. В два часа ночи, то есть через час. Ровно в два! Куда и зачем выступает ваш отряд, не должны знать не только солдаты, но и офицеры. При выезде из города кузова машин должны быть плотно закрыты. Человека, который будет указывать дорогу, вам даст господин Цзо Пусан. Вы проедете до поста «Г» части «Т». Там вы оставите машины под охраной и на лошадях и верблюдах будете следовать дальше. Необходимо, чтобы до перехода границы Монголии солдаты ни с кем не встречались. На рассвете остановитесь отдыхать в каком-нибудь безлюдном месте, а вечером тронетесь в путь. Утром снова сделаете остановку, тщательно подготовитесь к предстоящей операции и с наступлением темноты двинетесь дальше. — Господин X перевернул два листка календаря, стоящего на столе Цзо Пусана, и продолжал:

— Восьмого июля с восходом солнца вы должны быть по ту сторону границы. Оставьте одного связиста с аппаратом и, как только приступите к операции, сразу устанавливайте связь со мною. Без монгольских пограничников не возвращайтесь. Надо постараться захватить побольше людей, одетых вот в такую форму… — И господин X показал рисунок, на котором был изображен офицер монгольской армии: зеленая фуражка, серая гимнастерка, синие брюки.

— Пленным вреда не причинять, но если они окажут сопротивление, нянчиться с ними не советую. Еще одно: нужно обязательно достать партийные и ревсомольские билеты. О других документах не стоит говорить. Вы сами хорошо знаете, что нужно брать. Ну что ж, желаю вам счастливого пути и всяческого успеха. Надеюсь, что мы скоро встретимся и выпьем за ваше здоровье.

Господин X взял со стола бутылку, налил три рюмки и, чокнувшись со всеми, выпил.

— Я с честью выполню ваше задание! Наловлю трусливых монгольских пограничников, как кошка ловит мышей. — Хау Ен отдал честь и вышел.

Ровно через час после этого Цзо Пусан и господин X вышли на крыльцо. С улицы доносился гул моторов — последняя машина Хау Ена выезжала из города.

Господин X посмотрел на восток, где все небо было затянуто тучами, и сказал вздохнув:

— Ну, до свидания, до завтра. Желаю вам, господин Цзо Пусан, спокойной ночи.

У ворот в каменной стене его ждала машина. Он сел в нее и велел шоферу ехать к гостинице разведуправления.

В номере господина X уже ждал прекрасно сервированный стол. Закуски, папиросы и вина — все было китайское.

Господин X усмехнулся и подумал про себя:

«Эти так называемые гоминьдаиовцы — совершенные болваны. Они делают то, что мы, американцы, им скажем, идут туда, куда мы их направим. Они знают, что мы выкачиваем у них из карманов золото, но притворяются, будто не замечают этого. Вот идиоты!

Эти глупцы считают меня китайцем. Правда, моя мать была китаянка. Но если отец американец, то кому какое дело до матери, кто бы она ни была! Да и вообще, для человека, родившегося в Америке, для янки, совершенно не важно, кто его мать и отец! Весь мир, весь земной шар должен принадлежать нам, американцам! Машины, в которых только что отправились солдаты Хау Ена, сделаны на американских заводах. Люди его вооружены американским оружием, хотя на нем и немецкая марка. А рискуют они своей шкурой ради интересов почтенного джентльмена из Белого дома! Мы схватим врага чужими руками. Вероятно, никто и не узнает, что вся эта затея — дело рук американцев. Ведь Монголия и Америка расположены на разных континентах. От Улан-Батора до Вашингтона очень далеко. А трупы, которые останутся на монгольской территории, — трупы китайских солдат. Здесь не подкопаешься. Останется оружие — ну, что же, ведь на нем немецкая марка. Соединенные Штаты здесь ни при чем. Дьявольски хитро все подстроено!»

И еще он думал о том, как ловко ему удалось провести этого Цзо Пусана, хотя старый черт уж вовсе не такой простак.

Господин X рассмеялся, сел за стол и принялся закусывать, запивая китайские яства китайскими винами.

В то самое время, когда Цзо Пусан и господин X стояли вместе у подъезда синего домика разведуправления, провожая Хау Ена, на пограничную заставу, где начальником был капитан Майдрак, пришло донесение, состоящее всего из трех слов: «Замечен свет фар». Капитан Майдрак быстро встал из-за письменного стола, вынул из кармана свисток и вышел из помещения.

По ночному небу неслись тучи. Было очень темно. Сухой и теплый степной ветер овевал лицо капитана Майдрака. Стояла тишина, и лишь откуда-то издалека доносилось приглушенное щебетанье птиц. Вот в такие тихие ночи караулил он мальчиком в степи лошадей.

Детство капитан Майдрак провел в Тухумской долине на северных склонах горы Дэлгэр-Хангай в Средне-гобийском аймаке. В 1931 году он ушел добровольцем в армию и изъявил желание служить в пограничных войсках. Его направили в Нойон-Богдо, где кончался Алтайский хребет. И там он много раз стоял в дозоре, и днем и ночью…

Но обо всем этом капитан Майдрак сейчас не вспоминал. Его мысли были заняты одним: что это за машина?

Громче стало пение птиц, и капитан подумал: «Наверное, скоро рассвет». Он поднес ко рту свисток — так на границе объявляется тревога, — и пронзительный свист нарушил тишину, безжалостно будя сладко спавших людей.

Не успел прекратиться сигнал тревоги, как из помещения, где спали пограничники, выбежал боец и так же бегом направился к своему месту в боевом окопе.

«Это, наверное, Давадоржи. Впрочем, нет — тот выше ростом. Это Тэгшэ — первый номер пулеметного расчета», — узнал наконец капитан.

Товарищи, подшучивая над Тэгшэ, говорили, что он, должно быть, спит не раздеваясь, но это неверно. Тэгшэ, как и все другие, раздевался на ночь. Просто он одевался быстрее всех.

Не надеясь на то, что второй номер будет скоро готов, Тэгшэ сам захватил боеприпасы и, заняв боевую позицию, стал с нетерпением ждать товарищей. В таких случаях минута ожидания кажется вечностью.

Но вот наконец все бойцы заняли свои места. Капитан Майдрак посмотрел на светящийся циферблат своих часов — было два часа тридцать три минуты.

Нелегко добиваться, чтобы вся застава, как один человек, в три минуты пришла в боевую готовность. Но капитан Майдрак был требовательным офицером и хотел, чтобы рота поднималась по тревоге еще быстрее.

Прошло минут десять. Показалась машина с притушенными фарами. Она направлялась как раз в расположение роты капитана Майдрака.

Часовой остановил машину и проверил документы у шофера и сидевшего рядом с ним офицера. Этот офицер был подполковник Зонроб. Капитан Майдрак быстро подошел к нему, отрапортовал и пригласил прибывшего пройти в помещение заставы. Но подполковник, на ходу ознакомившись с положением дел в части, зашагал прямо к окопам.

В предыдущий приезд подполковника на эту заставу один пограничник был не по форме одет, у другого — оторвана пуговица. Однако сейчас все обошлось гладко, и подполковник остался доволен внешним видом бойцов капитана Майдрака. Правда, он и тогда не рассердился, ибо был выдержанным человеком. Достаточно вспомнить хотя бы тот случай, когда на монгольскую территорию у Хужиртын-Ам ворвались пятьсот гоминьдановских бандитов. Это было 5 июля 1947 года. Гоминьдановцы окружили небольшой отряд, которым командовал подполковник Зонроб, и ему вместе с тридцатью бойцами пришлось в течение суток вести неравный бой. Но он ни на минуту не утратил самообладания.

Товарищи, служившие с ним много лет, говорили, что ни разу не видели Зонроба сердитым, раздраженным. Да и за всю его жизнь можно было пересчитать по пальцам те минуты, когда он терял обычную для него выдержку.

Худощавое лицо подполковника Зонроба бороздили глубокие морщины, и если бы можно было прочесть их, как книгу, они многое открыли бы в его характере постороннему человеку.

В тяжелое, дореволюционное время где только не побывал Зонроб со своим отцом Шарабом! Нужда гнала их из аймака в аймак, из одного конца Монголии в другой.

А теперь этот когда-то неграмотный, забитый мальчик вырос и стал подполковником Народно-революционной армии, охраняющей свободную и радостную жизнь своей страны.

— Теперь отдыхайте, — сказал подполковник, обращаясь к бойцам, — а утром продолжайте занятия, согласно установленному расписанию.

Он держался, как всегда спокойно, но, присмотревшись к нему, можно было заметить, что взгляд у него озабоченный, что он чем-то встревожен.

Майдрак провел подполковника в помещение заставы. Это была простая землянка. Но внутри она ничем не отличалась от любого благоустроенного дома. Здесь было очень уютно и чисто. На маленьких оконцах висели занавески. У западной стены стояли два больших железных ящика с тяжелыми замками — топором не собьешь! Напротив них — письменный стол, покрытый коричневым сукном. Все на столе блестело чистотой, нигде ни пылинки, ни соринки. На стене висела карта, задернутая шторой. Порядок и аккуратность чувствовались в каждой мелочи, да ведь иначе и нельзя — подполковник в этом отношении был очень требовательным командиром.

Зонроб сел за письменный стол и прежде всего стал расспрашивать капитана, где поставлены дозоры этой ночью, кто их несет и какие поступили донесения. Он говорил, а сам беспокойно думал о десяти машинах с солдатами, переправленных из города N в город S. Зонроб точно знал, что в этих машинах находится сто семьдесят пять солдат и что ими командует подполковник Хау Ен. Знал он и то, что эта группа имеет четыре миномета, два станковых и шесть ручных пулеметов, два гранатомета, что солдаты вооружены американскими винтовками, что за отрядом идут три крытые машины, что ключи от этих машин подполковник Хау Ен носит в кармане и никогда с ними не расстается. Машины наверняка шли к участку границы, который охраняли части Зонроба, но когда и в каком именно месте они нарушат границу, этого он не мог предугадать, и это больше всего его беспокоило.

Зонроб пробыл в расположении части Майдрака всего два часа, но и этого ему было вполне достаточно, чтобы ознакомиться с тем, как организована охрана границы на этом участке. Он даже успел проверить, в каком состоянии находится хозяйство подразделения. Садясь в машину, которая должна была отвезти его на соседнюю заставу, он сказал Майдраку:

— Начиная с сегодняшней ночи нужно усилить дозор в устье реки Будун-Харгайту. Назначьте туда десять человек под командованием лейтенанта. Поставьте дозор выше по течению реки, где на безымянной высоте сходятся три дороги. До получения приказа из штаба отряда этот дозор не снимайте, а в других увеличьте количество людей. — И он точно указал, где следует расставить посты.

Зонроб уехал, а капитан Майдрак неотступно думал, неужели гоминьдановцы перейдут границу именно на его участке?

Рассвет наступил незаметно. Свеча, которую он забыл потушить, все еще горела на столе. Капитан Майдрак встал из-за стола и только тогда заметил горящую свечу. Он погасил пламя ладонью своей большой руки.

Выйдя на улицу, капитан по привычке степного жителя поглядел на горизонт. Дул слабый, мягкий ветерок, обещавший прогнать редкие белые облака, спокойно плывшие в необъятном голубом небе.

Воздух был напоен свежим благоуханием трав и цветов. Майдрака встречало чудесное, погожее утро. Казалось, все говорило ему: «Дыши свободно, Майдрак! Ты видел много трудностей, но всегда был тверд и всегда умел преодолевать их».

Довольный тем, что на участке границы, охрана которого была поручена ему, ночь прошла спокойно, Майдрак уверенно направился к себе.

Подойдя к землянке, он увидел, что жена доит корову, как, вероятно, доили своих коров в этот утренний час жены всех аратов Монголии.

Пусть не удивляется человек, незнакомый с жизнью монгольских пограничников, прочитав эти строки. Наши пограничники ведут хозяйство, держат скот.

Дома Майдрака уже ждал завтрак: тарелка урэма и горячий чай. Увидев накрытый стол, капитан вспомнил, что вчера не успел даже поужинать.

Пограничники, проделав утреннюю зарядку и умывшись, позавтракали и, как всегда, собрались под открытым небом для утреннего чтения газет. По традиции они уселись в круг. Заместитель начальника заставы, старший лейтенант Хаинхирва стоя проводил беседу с бойцами.

У него был очень тихий голос, и бойцы подсели поближе, стараясь не пропустить ни одного слова из беседы.

— Мы живем в великую эпоху, — начал он. — Все наши помыслы устремлены на защиту любимой родины. Мы ненавидим тех, кто пытается помешать нам строить счастливую жизнь в нашей прекрасной стране. Все знают, что мы не раз давали отпор врагам, посягавшим на свободу и независимость нашей родины. Под Кяхтой{24} и под Ургой{25} замечательные полководцы Сухэ-Батор и Чойбалсан разгромили оккупантов и банды барона Унгерна. Герои западного похода Чойбалсан и Хатан-Батор Максаржаб изгнали с западной окраины нашей страны засевших там белогвардейцев. Наши воины плечом к плечу с героической Советской Армией наголову разбили японских самураев у реки Халхин-Гол. Этого не забудет история. Теперь, когда уничтожен германский фашизм в Европе, — продолжал Хаинхирва, — и разгромлена милитаристская Япония на Дальнем Востоке, мы вступили на путь мирной, созидательной жизни. Мы как зеницу ока бережем мир и спокойствие нашей родины — Монгольской Народной Республики. Политика нашей партии и правительства направлена к одной цели — обеспечение мира. Мы всем сердцем, искренно стремимся жить в мире с соседними государствами. Одним из ярких доказательств этого является прочная двадцатисемилетняя дружба между Советским Союзом и Монголией.

Алые лучи утреннего солнца освещали смуглые, словно вылитые из бронзы, лица сидевших на земле бойцов. Глядя на них, Хаинхирва почему-то вспомнил пьесу Константина Симонова «Русские люди». Эта пьеса сейчас лежала у него на столе в землянке.

Каждый из пограничников думал свою думу. Перед их глазами вставали родные места. Одни вспоминали голубое озеро Хубсугул, юрты и аилы, раскинувшиеся на лугах по его берегам, обширные пастбища, где гуляют тучные стада, безбрежные желтые степи, которые не обскачешь и на быстроногом скакуне.

Другие — Алтайские горы, покрытые вечными снегами, упирающиеся серебряными вершинами в голубое небо.

Есть о чем подумать пограничнику — о просторах своей родины, о прекрасной жизни своего народа, о священной границе, которую он вместе с товарищами днем и ночью охраняет от врагов.

После утренней политбеседы проводились занятия по общеобразовательным предметам и спортивные упражнения.

От пограничных дозоров поступали донесения — все спокойно, нарушений границы нет.

После ужина к капитану Майдраку вошли девять бойцов в полном вооружении и остановились, ожидая его приказаний. Они были назначены в дозор по списку, составленному капитаном.

Майдрак и старший лейтенант Хаинхирва, который должен был возглавить эту группу бойцов, стояли перед картой, висевшей на стене.

Совсем недавно, всего неделю назад, Хаинхирва был переведен сюда с восточной границы и еще недостаточно хорошо знал здешние места. Капитан Майдрак показывал ему по карте, где он должен поставить свой дозор. Если бы это были кочевья Хутык-Ундурского сомона, которые он знал как свои пять пальцев, или берега полноводной реки Селенги, или заросшие цветами и зеленью прекрасные берега реки Цаган, или долины по северным и южным склонам высокой горы Намнян, издали похожей на спокойно сидящего старика, закутанного в овчину, — если бы дело происходило в тех местах, Хаинхирве не понадобилось бы смотреть на карту.

Там он и с закрытыми глазами нашел бы каждый холмик, каждый бугорок, каждую тарбаганью норку. Он без карты знал там все спуски и подъемы, заросшие ивняком берега реки Халхин-Гол, знал все долины и возвышенности.

Но скоро он привыкнет и к здешним местам и сам будет показывать их новым товарищам, а отслужив свой срок, с болью в сердце передаст свое оружие, с которым не расставался много лет, командиру, что придет ему на смену.

Капитан Майдрак хорошо знал каждого из этих десяти человек, но, согласно требованиям военного устава, должен был сделать перекличку.

— Старший лейтенант Хаинхирва! Командир отделения Гиван! Рядовой Давадоржи! Гончикцыбик! Архад! Пэлжи! Тэгшэ! Баин! Дандархайдаб! Чойжин!

Майдрак внимательно осмотрел снаряжение каждого бойца.

— Товарищи! Готовы ли вы идти в дозор, чтобы охранять границы нашего государства? — обратился он к ним.

— Готовы, товарищ капитан! — ответили все в один голос.

Майдрак подробно объяснил задание. Затем, поправив потемневший от времени ремень, аккуратно собрал складки гимнастерки назад и скомандовал:

— На охрану священных границ Монгольской Народной Республики шагом марш!

Отдав честь, пограничники вышли.

Летнее солнце, окончив свой трудовой день, опускалось за горы. Наступал вечер. Скоро ночные тени окутают все вокруг, и пограничники будут еще зорче всматриваться в даль, еще внимательнее прислушиваться к каждому шороху.

Десять всадников, по два в ряд, молча ехали в сгущающихся сумерках. Начальник дозора старший лейтенант Хаинхирва натянул поводья и остановил коня. Бойцы окружили его.

— Тэгшэ и Чойжин, вы поедете вперед, — сказал Хаинхирва. — Если заметите неприятеля, подадите сигнал. Если никого не встретите, то оповестите, что все спокойно. Старшим назначаю Тэгшэ.

Хаинхирва тронул поводья. Дозор продолжал свой путь. Хаинхирва впервые ехал на этом коне и, не зная его повадок, вначале чувствовал себя немного неуверенно. Но конь оказался послушным. Он не фыркал, не ржал, даже не бренчал уздечкой и старался идти на некотором расстоянии от других лошадей, чтобы не задевать стременем о стремя. Он осторожно, как бы крадучись, ступал по земле.

Тэгшэ со своим товарищем ехал, прислушиваясь к каждому шороху среди ночной тьмы, окутавшей их со всех сторон плотным черным бархатом.

Когда Тэгшэ седлал своего коня и уезжал в дозор на границу, он сосредоточивал на этом все свои помыслы, становился зорким и внимательным, как горный орел, парящий в небе. А на этот раз у него имелись причины быть особенно собранным и настороженным.

В прекрасное летнее утро, когда степь зеленела от края и до края, а воздух был прозрачным и чистым, Тэгшэ покидал родную юрту, где он родился и вырос. Это было у реки Хусту, в сомоне Чондомань Кобдоского аймака.

Он надел на своего сытого коня седло с серебряной чеканкой. Мать подала ему полную до краев чашку молока. Из этой разрисованной чашки Тэгшэ пил и ел с детских лет. Он выпил молоко, и мать поцеловала его. По ее морщинистым щекам потекли слезы. Тэгшэ не понимал, почему она плачет, и, чтобы не затягивать прощания, быстро вскочил в седло.

— Сын мой, — сказала ему мать, — не отставай от других, живи в дружбе с товарищами. Слушайся начальников и учителей, точно следуй во всем их наставлениям. Возвращайся домой умным и ученым.

В ответ он лишь крикнул ей:

— Хорошо, мать! Счастливо оставаться. — И ускакал.

А она, благословляя его, брызгала ему вслед молоком. Он подгонял коня, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг: ни высокой, покрытой снегом горы Жаргаланту, блестевшей словно серебряный шлем батыра, ни кишащих птицей бескрайних озер, воды которых сливались на горизонте с лазурно-голубым небом.

Одним было полно его сердце, одно желание горело в нем — поскорее попасть на заставу, надеть шинель с зелеными погонами и стать пограничником. И вот все это осуществилось.

Когда Тэгшэ был маленьким, его отец Баинбал любил длинными зимними вечерами читать своей семье сказания о жизни великих батыров.

Закутавшись в овчинный дэл и сидя возле сложенного из камней очага, в котором горели сучья саксаула, Тэгшэ жадно слушал эти сказания и думал: «Когда же я научусь читать книги, как отец!» — и обветренными смуглыми ручонками он трогал и перелистывал пожелтевшие страницы, вглядываясь в непонятные знаки.

И эта его мечта осуществилась. Тринадцати лет Тэгшэ отправился в сомонный центр и поступил там в школу. Учился он отлично и вместе со свидетельством об окончании школы получил ценную награду за свои успехи.

Гордый возвращался Тэгшэ домой с подарком дли матери — маленькой пестро разрисованной чашечкой. Этот сыновний подарок его мать Цоху хранит до сих пор и достает из сундука лишь в Праздник скотовода…

Научившись грамоте, Тэгшэ стал интересоваться уже не древними сказаниями. Теперь на столе у него лежали книги великих учителей всего передового человечества, биографии и работы вождей монгольского народа Сухэ-Батора и Чойбалсана. Тэгшэ читал и художественную литературу. Особенно любил он перечитывать книгу «Как закалялась сталь» и знал ее почти наизусть.

Много раз Тэгшэ уходил в дозор, и всегда все кончалось благополучно.

— Я скоро вернусь, а вы достаньте мне какую-нибудь книгу поинтереснее, — обычно говорил он товарищам, а на этот раз ничего не сказал и даже не пожал на прощанье руку ни им, ни командиру роты. «К чему такие церемонии, ведь я вернусь через два-три дня», — думал он.

Накануне назначения в дозор, в час отдыха, Тэгшэ зашел к командиру заставы капитану Майдраку и попросил его жену пришить свежий воротничок к гимнастерке, хотя старый был еще вполне чистый и можно было бы его не менять. Кроме того, ему вдруг понадобилось покрепче пришить одну пуговицу, хотя она и так крепко держалась. Вообще говоря, все это он мог сделать и сам.

— Я тоже умею пришивать воротнички и пуговицы, но у вас это получится куда лучше. Вы уж меня не ругайте, — сказал он жене капитана и улыбнулся.

Эта женщина, следуя за своим мужем, побывала и на западной и на восточной границе. Оба они сроднились с пограничниками и относились к ним, как родители к своим детям. Но Тэгшэ добрая, душевная жена командира любила больше других.

— Что случилось, почему ты хитришь? — спросила она.

— Что случилось? Да ничего. Я такой же Тэгшэ, как всегда, — ответил он.

— Неправда.

— Какой же я, по-вашему?

— Ты что-то хитришь, — улыбаясь повторила женщина.

— Так вы пришьете? А то я очень тороплюсь… — И не ожидая ответа, он снял гимнастерку и подал ей.

— Ну давай уж, пришью. — Не глядя на него, она продолжала: — Я, вероятно, не сумею пришить так хорошо, как это сделала бы твоя Нацагма. Когда она станет твоей женой, расскажи ей, что была одна женщина, которая пришивала ее мужу пуговицы и чистые воротнички. Нацагма, услышав об этом, скажет: «Какая она хорошая. Я очень ей благодарна!» Мы с ней никогда не видались и при встрече не узнаем друг друга, но мысли и чувства у нас одинаковые.

Жена командира откусила зубами нитку и стала аккуратно подшивать кусочек белой материи к воротничку гимнастерки.

Эти слова напомнили Тэгшэ о его любимой, Нацагме. Он получал от Нацагмы трогательные, нежные письма. Они были написаны на разной бумаге — и на линованной и на гладкой — чернилами разных цветов. Нацагма писала старательно — как бы не сделать ошибки.

Эти письма хранились у жены начальника заставы вместе с голубым шелковым платком, на котором были искусно вышиты два оленя и большой розовый цветок.

Тэгшэ попросил дать ему письма Нацагмы и снова перечитал их.

Он смотрел на буквы, старательно выведенные любимой рукой, и думал о своей Нацагме. Она была красивая, стройная девушка двадцати двух лет с широким смуглым лицом и темными глазами, оттененными пушистыми ресницами. Она всегда улыбалась, когда смотрела на Тэгшэ. Хорошая, добрая девушка, и характер у нее спокойный. Разве кто видел ее когда-нибудь сердитой, злой?

Тэгшэ взял в руки платок.

— Нацагма, вероятно, вышивала его в степи, присматривая за овцами, — сказал он. — Посылая его мне, она писала: «Каждый раз, когда будешь смотреть на мой подарок, вспоминай меня!»

Тэгшэ невольно поднес платок к губам. Потом сложил письма и задумался. Ему вспомнилось, как скакал он на своем коне по берегам реки Хусту, как заезжал к Батчулуну — отцу Нацагмы, как Нацагма выбегала из юрты к нему навстречу и прогоняла лаявшего на него большого черного пса по кличке Панай. Пес был очень злой, но в конце концов он привык к Тэгшэ и даже ласкался к нему.

«Когда я демобилизуюсь и вернусь из армии, первым, кого я увижу, будет Панай. Он с радостным лаем бросится ко мне, а Нацагма, увидев это, крикнет: «Отец! Отец! Тэгшэ приехал!» — и спрячется в юрту. Нет, она, наверно, сразу побежит мне навстречу». Так думал Тэгшэ.

Пришив воротничок и укрепив пуговицу, жена командира посмотрела искоса на Тэгшэ, затем встала, подошла к нему и села рядом.

— Я, кажется, наговорила лишнего и расстроила тебя, — сказала она. Тэгшэ улыбнулся и ласково посмотрел на нее.

— Нет, нет, на сердце у меня спокойно, и мысли все такие радостные… — Он не договорил, так как в землянку вошел начальник заставы капитан Майдрак.

Начальник сел между ними и обнял их обоих за плечи.

— Ну что, опять разговорились, и все о Нацагме? Я тоже хочу принять участие в вашей беседе. Шлет она тебе письма, твоя Нацагма? О чем пишет?

— Письмо — не птица: само не прилетит. Вот придет следующая почта, и будет письмо. Не придет с первой, придет со второй, — ответила жена капитана Майдрака.

— Вот что я скажу тебе, Тэгшэ, уж если мы заговорили о письмах. — Начальник пристально посмотрел на бойца. — Некоторые наши товарищи, служа в армии, привыкают друг к другу, становятся близкими, вот, например, как мы с тобой. А демобилизуются, разъедутся по домам — и забывают о друзьях. Это очень плохо. Ты не должен быть таким. А когда решишь жениться на своей Нацагме, напиши нам точно месяц и день вашей свадьбы. В этот день мы с женой прочтем присланное тобой письмо и будем говорить о вас. В этот день мы выпьем за ваше счастье — только немного, ибо много пить вредно. Я спою твою любимую песню «Хайр-Алтай», конечно, не так хорошо, как ты, но все же спою, вспоминая тебя. В этот день и вы с Нацагмой думайте о нас. Думайте, что и мы присутствуем на вашей свадьбе. — И он замолчал.

Эти слова напомнили Тэгшэ о прекрасных летних днях, когда в степях цвели цветы и деревья стояли, покрытые листвой, а он в войлочной юрте, пахнущей кумысом и архи, под звуки отцовского моринхура пел песню «Хайр-Алтай» и радовал своим пением весь хотон.

Все эти воспоминания о прошлом минули вместе со вчерашним днем. Сейчас было не до них, сейчас мысли Тэгшэ были заняты лишь одним — он ехал в дозор, ему наравне с другими бойцами поручили охрану священных, неприкосновенных границ родины.

Обычно Тэгшэ было безразлично, на каком коне он едет, но сегодня он поймал и оседлал своего самого любимого коня, гнедого с белой отметиной на лбу. Этот конь ходил раньше под командиром роты капитаном Нехитом. Когда Нехита перевели в другую часть, он отдал гнедого Тэгшэ.

Тэгшэ с трехлетнего возраста ни разу не плакал. А вот в двадцать три года, в день отъезда командира Нехита, Тэгшэ не выдержал: по щекам его покатились слезы, и он не успел незаметно смахнуть их.

Но если бы Тэгшэ пришлось расставаться и с капитаном Майдраком, случилось бы то же самое. Люди, пришедшие на границу с разных концов страны, за несколько лет совместной жизни привязываются друг к другу; так бывает всегда, и в этом нет ничего удивительного.

Капитана Нехита, человека большого роста с хрипловатым голосом, Тэгшэ узнал только здесь, на заставе. Они были из разных аймаков: Тэгшэ — из Кобдоского, а Нехит — из Булганского. Они любили вместе ходить в дозор и задержали не одного разведчика и диверсанта.

Капитан Нехит, как старший, передавал младшему товарищу все свои знания и большой опыт по охране государственной границы.

Местные жители, и те знали Нехита и почтительно называли его Нехит-Батор. Но он не любил выслушивать похвалы и в ответ на них всегда говорил: «Я что! Вы вот лучше посмотрите на нашего Тэгшэ».

Всякий раз, когда Тэгшэ доводилось бывать в дозоре одному, он вспоминал о своем друге капитане Нехите. И в эту ночь Тэгшэ также думал о нем.

Десять пограничников доехали до узкой речки Будун-Харгайту, проверили посты и, двигаясь дальше, заняли позицию на безымянной высоте.

Старший лейтенант Хаинхирва поглядел на светлеющее небо, на котором одна за другой гасли звезды, потом перевел взгляд на покрытую снегами гору Байдак-Богдо, похожую на спокойно лежащего льва. «Почему этой горе дано такое название?» — подумал он. Местные жители по-разному объясняли это. Так, один старик торгоут{26} говорил, что в ущельях этой горы водятся редкие звери и поэтому ее назвали Байдак. «Как знать, — думал Хаинхирва, — может быть, это и верно». Он посмотрел на бойцов. Они лежали на земле, пристально вглядываясь в темноту. Вокруг стояла тишина, если не считать жужжания мошкары и плеска волн в реке Будун-Харгайту.

Седьмого июля 1948 года, то есть на следующий день после того, как десять бойцов во главе со старшим лейтенантом Хаинхирвой отправились в дозор, отряд подполковника Хау Ена оставил машины и, дождавшись темноты, на лошадях и верблюдах направился к монгольской границе.

Отряд двигался тремя колоннами. В каждой колонне было по пятьдесят солдат. Позади тянулся обоз в сопровождении двадцати пяти человек. Перед выступлением каждому солдату выдали по два мотка веревки. В обозе были и ненавьюченные верблюды. Солдаты догадывались, что отряд направляют на поимку каких-то людей. Но куда именно ехать и кого им придется захватывать, этого до сих пор никто не знал, а спрашивать было незачем — все равно ответили бы: едем арестовывать красных.

«Опять красные! Их становится все больше и больше, — думали солдаты. — До сих пор красными считались только Россия и Монголия. Теперь же так стали называть и Северную Корею, и северо-восточные районы Китая, и многие государства в Европе. Сейчас нас посылают против красных, но против каких именно? С красными нелегко бороться».

Впереди колонны, рядом с проводником, молча ехал Хау Ен. Пока отряд продвигался без особых помех.

Короткая летняя ночь была на исходе. Чуть брезжил рассвет. Мало-помалу стала светлеть восточная часть неба. Передовой отряд колонны поднялся на перевал.

Проводник натянул поводья и, остановив коня, повернулся к Хау Ену, сказал шепотом:

— Почтенный господин, мы достигли границ Монголии.

Хау Ен мгновенно спрыгнул с седла, как будто над ухом его прогремел выстрел. Он прислушался. Где-то неподалеку шумела река, и больше никаких звуков не было слышно.

Хау Ен огляделся по сторонам. Подножье высокой горы скрывалось в густой ночной тьме, и ему казалось, что перед ним глубокая черная яма. Эта яма как будто говорила: «Здесь вы умрете, здесь вас ждет могила».

Хау Ену стало не по себе. Он прошептал:

— Вот она, государственная граница!

Хау Ен вспомнил, как незадолго до его приезда сюда один американец из Вашингтона прочел лекцию командному составу города N. Этот джентльмен восторженно, до хрипоты, кричал об американской политике и в конце речи заявил: «Ближайшая задача Америки — стереть с карты мира так называемые границы государств. На земном шаре останется только американский язык».

На Внешней Монголии американский джентльмен остановился особо.

«Монголия является единственной страной на востоке, проводящей вредную политику, так называемую политику мира и свободы. Самим фактом своего существования она действует разлагающе на другие страны и народы. Короче говоря, Монголия — враг нашей, американской политики. Монголия должна быть стерта с лица земли. Уничтожить Монголию предстоит вам, гоминьдановцам. Сейчас наступило время действовать. Поэтому мы и возражаем против принятия Монголии в число членов Организации Объединенных Наций».

Хау Ен вспомнил, как побагровела от крика физиономия американского джентльмена.

Хау Ен послал вперед группу из пяти человек вместе с проводником и отдал приказ отряду следовать за этой группой. У каждого солдата на поясе болтались мотки веревок. В предрассветной мгле тускло поблескивали острия штыков.

На небе сверкали мириады звезд. Они словно смотрели на этих хищников в военной форме и с возмущением спрашивали: «Что вы здесь делаете?»

Когда отряд Хау Ена спустился по горному склону к лесу на берегу реки, уже рассвело. Солдаты укрылись среди деревьев, а Хау Ен стал рассматривать местность в бинокль. Этот бинокль он выменял на две бутылки водки у одного пьяного американского офицера.

Отдавая бинокль Хау Ену, офицер ворчал: «Проклятая желтая собака! В мой бинокль можно увидеть все что угодно. Если хочешь, можешь увидеть весь мир. Этот бинокль сделан в Америке, поэтому он обладает такими чудесными свойствами».

Что же было видно сейчас в хваленый американский бинокль? Никаких монгольских войск и никаких приготовлений к военным действиям подполковник Хау Ен не заметил.

Перед ним открылась широкая гобийская степь Бор-Цонжи и покрытые снегом блестящие вершины величавого Алтайского хребта. Горы были затянуты облаками. Казалось, это безбрежный океан простирался перед ним, и Хау Ену представилось, что он плывет на корабле по этому океану. И вдруг корабль налетает на ледяную глыбу и тонет. Надежды на спасение нет… но вот доска… Ухватиться хотя бы за нее… Хау Ен пришел в себя и с тяжелым вздохом отнял бинокль от глаз.

Подполковник решил сделать короткий привал в лесу и отдал приказ расположиться на отдых. «Перед боем надо выпить», — подумал он и, достав бутылку, начал пить прямо из горлышка. Солдаты последовали его примеру. Закусив просяными лепешками, они направились к реке и начали умываться, как будто готовились к торжественному параду. Но река Будун-Харгайту, быстро несясь между крутых берегов, тоже говорила им: «Не оскверняйте мои священные воды. Вам ничто не поможет. Здесь вы найдете себе могилу».

Западные вершины гор осветились нежными золотыми лучами утреннего солнца. Причудливые, иссеченные ущельями скалы Байдак-Богдо напоминали морщинистое лицо старика.

Подвыпившие солдаты теперь были готовы на все. Они сели на коней и поехали вниз по течению реки.

Семь пограничников спустились отдохнуть к реке. На посту остался Тэгшэ с двумя товарищами. Он не спал всю ночь, и глаза у него слипались, но за все время военной службы не было случая, чтобы Тэгшэ заснул на посту.

Он посмотрел на высокие деревья, росшие вдоль берега реки, и вдруг заметил, что оттуда вылетели птицы, будто их кто-то спугнул. Усталость словно рукой сняло. Тэгшэ бросил быстрый взгляд на своих товарищей, и все трое стали внимательно всматриваться в ту сторону, где пролетели вспугнутые птицы.

Вскоре между деревьями показались пятеро всадников. Штыки их винтовок блестели на солнце. Они медленно ехали по берегу, а за ними двигался большой конный отряд.

При виде их Тэгшэ стиснул зубы. Лицо его потемнело. Не проронив ни слова, он выстрелил в сторону северного склона горы, давая знать товарищам, что появился враг.

Бойцы тотчас же залегли, рассматривая в бинокль приближающийся отряд.

Враги были одеты в серые брюки и гимнастерки и высокие шапки с козырьками.

Хаинхирва быстро написал донесение капитану Майдраку и подозвал бойца Пэлжи.

— Доставь это донесение на заставу, и как можно скорее. Если что случится, уничтожь его. Будь осторожен. Сейчас их пятьдесят человек, но, может быть, еще подойдут. Выбери самого лучшего коня и поезжай.

Пэлжи повторил приказ.

— Ты возьми моего коня, с белой отметиной на лбу, — сказал Тэгшэ и, подойдя к гнедому, подтянул покрепче подпругу. Затягивая ремни, он снова вспомнил прежнего хозяина коня, командира роты товарища Нехита.

Он вспомнил, как в конце мая 1947 года они изгнали за пределы Монголии непрошеных гостей, но чуть было сами не попали в ловушку, как потом их часть преследовала разгромленные остатки большого вражеского отряда и Нехит ехал тогда на этом коне.

Вспомнил Тэгшэ, как конь, на котором ехал он сам, закусив удила, понес его в сторону, и Нехит строго сказал, когда он вернулись на заставу: «Запомни, товарищ, от части отрываться нельзя».

После этого в одном жестоком бою конь под Тэгшэ был убит. Не желая, чтобы врагу достались седло и сбруя, Тэгшэ взвалил их на плечи, но Нехит подъехал к нему и сказал:

— Ты смелый, Тэгшэ, но я говорю тебе как офицер: брось седло и сбрую и думай только о том, как скорее выйти из окружения.

И вот теперь на этом самом гнедом коне с белой отметиной на лбу поскакал Пэлжи. Лишь только он натянул поводья, гнедой заржал, настороженно поднял уши и покосил глазом, словно знакомясь с новым хозяином. Прошла минута, другая, и оба они исчезли среди скал.

А враги окружали безымянную высоту со всех сторон. Их было больше ста пятидесяти человек. Когда они подступили совсем близко, Хаинхирва сложил ладони рупором и крикнул:

— Стой! Бросай оружие!

Гоминьдановцы остановились, словно стая волков, услышавшая окрик охотника. Хаинхирва крикнул вторично:

— Бросай оружие!

— Товарищ старший лейтенант! Что же это такое? Давайте откроем по ним огонь, — нетерпеливо проговорил обычно скупой на слова Давадоржи.

— Нет, — сказал Хаинхирва, — открыть огонь мы всегда успеем. Мы не хотим войны, мы защищаем мирную жизнь, и нам не следует открывать огонь первыми.

Затрубил рог, и гоминьдановцы, оставив в лесу лошадей и верблюдов, пешим строем двинулись на безымянную высоту, открыв огонь по девяти монгольским пограничникам.

Хаинхирва посмотрел на часы. Было ровно девять. Он приказал:

— Чойжин, Баин и Гончикцыбик, займите позицию на южном склоне. Я с Дандархайдабом останусь здесь. Гиван, Давадоржи и Тэгшэ, перейдите к северу. Архад, ты будешь смотреть за лошадьми. Ждите сигнала — красную ракету, и только тогда открывайте огонь.

Бойцы быстро заняли позиции, указанные командиром.

И тут на высоту, где залегли девять монгольских пограничников, со свистом обрушился дождь мин и гранат. Пулеметные очереди дробили камни.

В ясное голубое небо взлетел столб дыма и земли. Все вокруг заволокло черной пеленой, и казалось, скалы вот-вот рухнут от грохота.

Гоминьдановцы подходили все ближе и ближе. Уже ясно была слышна ругань и команда офицеров. Пограничники, разбившиеся на три группы, с нетерпением ждали сигнала, чтобы открыть огонь.

Хаинхирва снова посмотрел на часы. Было десять минут десятого. Он выпустил ракету. Яркая красная полоса прорезала густую пелену дыма и ушла в небо. Не успела она погаснуть, как в северной части высоты раздался треск пулемета Тэгшэ. К Тэгшэ присоединились Гиван и Давадоржи.

Пограничники вели прицельный огонь — каждая пуля сражала врага.

Гоминьдановцы относили убитых и раненых в тыл, но наступления они не прекратили и упорно лезли вперед, обходя высоту со всех сторон. Пограничникам стало ясно, что их хотят захватить живыми. Архад, охранявший лошадей в ложбине, был убит. Оставшиеся без присмотра лошади стали метаться. Вдруг, поднимая пыль, они устремились вниз по склону, по направлению к заставе, и исчезли из виду.

Хаинхирва отдавал команду за командой:

— Огонь, огонь! Сменить позиции! Дандархайдаб, принеси винтовку Архада!

Дандархайдаб выполнил приказ, но когда он вернулся, Хаинхирва увидел, что боец ранен в грудь. Лицо у него побелело, он тяжело дышал и с трудом, стиснув зубы, открывал ружейный затвор. Хаинхирва перевязал ему рану. Бинт сейчас же пропитался кровью. Хаинхирва приложил руку к его холодеющему лбу и дал напиться из фляжки.

— Командир, — чуть слышно проговорил Дандархайдаб, — не отсылайте меня. Я хочу уничтожить еще хотя бы одного врага.

Хаинхирва довел его до укрытия.

— Лежи здесь и не двигайся, — сказал он и, положив около него патроны, перешел на новую позицию.

Раньше с южного склона слышались выстрелы трех бойцов. Теперь же стреляли двое. Баин был убит.

Хаинхирва пристально наблюдал за тем, как ведут бой обе группы бойцов, и сам метко разил врага. Он посмотрел туда, где лежал Дандархайдаб. Тот выполз из укрытия и, сделав больше двадцати выстрелов, снова был тяжело ранен.

Когда Хаинхирва подполз к нему, Дандархайдаб был еще жив. Он вынул из кармана гимнастерки потертую книжку, это был устав партии. Не открывая глаз, с трудом шевеля воспаленными губами, боец проговорил:

— Командир… я… прошу считать меня членом монгольской Народно-революционной партии…

Это были последние его слова. Хаинхирва вспомнил, что Дандархайдаб уже получил рекомендации и только ждал собрания, на котором его должны были принять в партию.

Хаинхирва осторожно поднял его и перенес за выступ скалы. Потом взял винтовку, из которой стрелял Дандархайдаб, и прошептал:

— Пусть и я погибну на той земле, где лежит убитый Дандархайдаб.

Винтовка вновь обрела хозяина и все так же метко разила врага. Хаинхирва много раз менял позицию, перебегая с места на место, но кольцо смыкалось все теснее.

Огонь наибольшей силы гоминьдановцы сосредоточили на том месте, где залегли Гиван, Тэгшэ и Давадоржи. Мины рвались то справа, то слева от них, и наконец вражеский минометчик нащупал цель. Тэгшэ вскрикнул и, потеряв сознание, уткнулся лицом в землю. Его пулемет опрокинуло взрывом. Гиван и Давадоржи подбежали к товарищу. Осколок попал ему в правую ногу, раздробив кость. Гиван кое-как, с трудом перевязал рану, а Давадоржи установил пулемет и снова открыл огонь.

Тэгшэ со стоном открыл глаза.

— Надо менять позицию… Оставьте меня, — проговорил он. Но Гиван и Давадоржи не послушали его. Тогда он сказал: — Я… доберусь, — и, тяжело волоча раздробленную ногу, пополз среди камней. Давадоржи и Гиван с ужасом смотрели на побелевшее лицо товарища, на котором, как угли, горели черные глаза, и им казалось, что сами они испытывают не меньшую боль. Тэгшэ подполз к выступу скалы, привалился к нему плечом и протянул руку за винтовкой Давадоржи. Тот отдал ее и лег за пулемет.

Окружив трех пограничников, гоминьдановцы прекратили огонь, уверенные, что теперь они захватят их живыми.

В то время как на безымянной высоте шел бой, господин X мирно спал в номере гостиницы, укрывшись шелковым одеялом. Но вот в дверь постучали, и господину X волей-неволей пришлось открыть глаза. Стук этот как бы донес сюда отголоски жестокого боя, происходившего в районе реки Будун-Харгайту.

Недовольный тем, что его разбудили, господин X замахнулся было на вошедшего связиста, но, увидев в его руке донесение, зевнул и спросил:

— Что это? Откуда?

— Донесение от господина Хау Ена, — ответил связист.

Господин X быстро пробежал бумагу:

Господин X кое-как оделся и, не умываясь, не завтракая, вышел к ожидавшей его машине и поехал к Цзо Пусану. Ознакомившись с полученным донесением, Цзо Пусан предложил господину X направиться в тюрьму, чтобы осмотреть камеры и помещение для допроса захваченных в плен монгольских пограничников.

Они вошли в комнату, где в образцовом порядке лежали резиновые дубинки, изогнутые железные прутья, ременные плетки, кривые ножи для выкалывания глаз. Тут же была и дыба.

Всякий культурный человек, увидев все это, подумал бы, что он попал на выставку средневековых орудий пытки. Более того, он, вероятно, сказал бы, что теперь человечество не применяет таких орудий пытки. Но господину X, видимо, и этого показалось мало, и он не преминул заметить Цзо Пусану, что тот плохо подготовился.

Затем они осмотрели камеру для заключенных. Это был подвал без окон, с земляным полом, с окованной железом дверью.

Но господин X и тут остался недоволен — слишком чисто, слишком светло! Если бы под землей был еще один этаж, он предложил бы поместить заключенных именно туда.

Полагая, что пленных будет много, они решили освободить для них еще несколько камер.

В этих темных ямах были заключены люди, героически боровшиеся за свободу и независимость великого китайского народа. Много месяцев заключенные не видели света, подвергались жестоким пыткам. Но ни один из них не изменил своему долгу, не изменил священному и правому делу борьбы за свободу и мир.

«Мы свяжем монголам руки и будем выволакивать их из этих черных ям за уши, за носы, за что попало. Мы подвергнем их таким пыткам, перед которыми человек устоять не сможет», — предвкушая удовольствие, подумал господин X.

Цзо Пусан вызвал полицейских, и те начали перегонять людей из одних камер в другие. Все заключенные были искалечены пытками — у кого перебиты руки, у кого ноги, у кого выбиты зубы. Не одна пара глаз с ужасом и злобой смотрела на мучителей, как бы говоря: «Цепные гоминьдановские собаки! Вы ничего не добьетесь от нас. Где найдется такая тюрьма, в которую вам удалось бы заключить весь китайский народ? Наша борьба справедлива, наше дело правое. Мы победим и будем судить вас! Мы, коммунисты, твердо верим в это».

Господин X и Цзо Пусан не вынесли взглядов заключенных. Им вдруг показалось, что тут слишком жарко и душно, и они вышли на воздух, вытирая вспотевшие лбы.

Бой на безымянной высоте к северу от реки Будун-Харгайту все еще продолжался.

Теперь Хаинхирва уже не мог руководить двумя другими группами. Что они еще сражаются, он знал только по звукам выстрелов. «Вот стреляют на южном склоне — это черноглазый Чойжин и коренастый Гончикцыбик, — думал он. — Как им, наверно, хочется пить. Если бы они были поближе, я сменил бы их у пулемета, дал бы им передохнуть. А вдруг они ранены?» О себе Хаинхирва совсем не думал. Он не помнил, есть ли у него вода во фляжке, не отирал пота и только жадно прислушивался к пулеметным очередям, раздававшимся на южном и северном флангах.

Временами пулемет Тэгшэ замолкал, и тогда гоминьдановцы поднимали истошный крик, готовясь к атаке.

— Командир Гиван! — сказал Тэгшэ, — остался только один диск. Как быть?

Гиван, сжав кулаки, посмотрел на диски, разбитые взорвавшейся миной.

— Вставляй последний, — приказал он Давадоржи, и тот дал очередь по врагам, карабкающимся вверх по склону. Гиван поглядел на часы. Было пятнадцать минут двенадцатого. Он подумал: «Бой начался ровно в девять. Значит, он длится уже два с четвертью часа».

Три пограничника не смотрели в ту сторону, куда поскакал связист Пэлжи, а если бы посмотрели, то не увидели бы там ничего, кроме стройных рядов сопок, упирающихся в ясное небо.

Гоминьдановцы прекратили огонь, и эта тишина говорила о том, что теперь они готовятся к новой атаке, девятнадцатой по счету.

Прошло десять минут, и на северный склон безымянной высоты снова обрушился град мин. Гоминьдановцы как будто знали, что у трех пограничников остался только один диск, и шагали теперь во весь рост, с винтовками наперевес.

Атака началась сразу со всех сторон. Пограничники не стреляли, и это еще больше ожесточало гоминьдановских солдат.

Подпустив врагов на близкое расстояние, Давадоржи дал последнюю очередь. От его выстрелов гоминьдановцы падали, словно отломанные зубья у гребенки, но перезарядить диск теперь уже не было времени.

Тэгшэ взглянул на единственную оставшуюся у него гранату, сунул ее за пазуху и, приподнявшись, ударил пулемет о камни. От первого же удара вдребезги разлетелся приклад. От второго — согнулся ствол.

Давадоржи достал из кармана гимнастерки красный билет Революционного союза молодежи Монголии, который он хранил как зеницу ока, и разорвал его на части. Потом положил разорванные клочки под камень, лег на него и тоже сунул за пазуху гранату. Гиван последовал их примеру.

— Командир Гиван! Считай до трех, — крикнул Тэгшэ. Он лежал неподвижно, глядя прямо перед собой своими большими потемневшими глазами, и думал: «Мы выполнили долг перед родиной. Пусть она судит сама, хорошо мы это сделали или плохо. Мы были и остаемся преданы ей до последнего вздоха и не сдадимся врагу живыми».

А Давадоржи вспомнил, как его призывали в армию и как в погожий летний день 1945 года он вместе с отцом стоял у подножья высокой, поросшей лесом горы и отец — старый Хирва — говорил ему:

— Поезжай служить в армию, сын мой. Счастливого пути! Охраняй мирную жизнь нашего народа и, если понадобится, не щади себя. Не посрами высокого, священного звания бойца героической армии Чойбалсана.

Когда же было вспомнить Давадоржи напутственные слова отца, как не сейчас! Никому из этих трех юношей, с гранатами за пазухой ожидающих врага, не хотелось умирать, но они знали, что их послала сюда родина — прекрасная цветущая родина, на просторах которой звучит песня, пастуший рог, смех ребенка.

Напрасно родители, братья и сестры готовят новые седла и сбрую, ожидая их возвращения домой. Эти юноши — среди них не было ни одного старше двадцати трех лет, — едва вступив в жизнь, уже стояли на пороге смерти.

Их отделяли от противника какие-нибудь двадцать — тридцать метров. Они уже различали эмалевые кокарды на солдатских фуражках. Но продолжали думать только об одном — как бы подороже отдать свою жизнь.

В ту сторону, куда уехал за подкреплением Пэлжи, никто из них не смотрел. Но если бы они сейчас оглянулись, то увидели бы клубы поднимающейся пыли — это товарищи спешили им на помощь. Но они не смотрели в ту сторону. Больше нельзя было ждать. Ждать — значило попасть в руки врага, а он уже совсем рядом, и ему кажется, что цель уже близка, что монгольские пограничники захвачены живыми.

Тэгшэ посмотрел на Гивана смелым, как у горного орла, взглядом, и тот громко крикнул:

— Раз!

Гоминьдановцы были уже рядом. Гиван хотел крикнуть «два», но голос у него сорвался. Тогда Давадоржи, не дожидаясь команды, схватил свою винтовку за ствол, размахнулся и сбил с ног одного гоминьдановца, второго, третьего. На него набросились еще пятеро, повалили на землю и начали связывать. Но граната, лежавшая за пазухой у Давадоржи, взорвалась, уничтожив взрывом и его и пятерых гоминьдановцев.

Из ложбины на северной стороне появилось еще около двадцати солдат. Они бежали туда, где лежал Тэгшэ. Он попытался приподняться навстречу им, упал, посмотрел на Гивана и сорвал с гранаты кольцо. Казалось, небо смешалось с землей и, потрясенные до основания, рушатся скалы. Оставшиеся в живых солдаты с проклятиями подбежали к Гивану, направив на него штыки. «Вставай, проклятый монгол! — кричали они. — Вставай!»

Гиван во всю мощь своих легких крикнул: «Три!», и сорвал кольцо с лежавшей на его груди гранаты. И как бы приветствуя звук взрыва, гулкое эхо подхватило его и унесло далеко за пределы Байдак-Богдо.

Господин X сидел в синем домике Цзо Пусана. В соседней комнате находились связисты, поддерживавшие связь с отрядом подполковника Хау Ена.

Цзо Пусан нервно шагал из угла в угол, не в силах скрыть свое волнение, и наконец подошел к сейфу, достал оттуда альбом в толстом переплете и подал его господину X. Тот взял альбом и начал перелистывать. В альбоме были фотографии людей — и молодых, и пожилых, и стариков, а наверху каждой страницы стояла надпись: «Считать недействительным». Это были фотографии разведчиков и диверсантов, в разное время посланных в Монголию.

Господин X перелистал альбом до конца и удивленно спросил:

— А кто же из этих людей в настоящее время действует на территории Монголии?

— Никто, — ответил Цзо Пусан.

Господин X натянуто улыбнулся.

— Почему? Куда же они делись?

— Все ликвидированы, — ответил Цзо Пусан. — Живым от монголов не уйдешь!

Господин X стиснул зубы и долго молчал. Затем он заговорил:

— Вы действовали методами бывшей японской разведки, а они давно устарели. Ваши люди не добились успеха и потерпели крах только поэтому. Сейчас от нас требуется, чтобы мы перешли к американским методам работы. Надо перестраиваться, уважаемый господин Цзо Пусан! Мы проучим некоторых глупцов. Пусть они поймут, что значит Вашингтон. Пусть увидят, как далеко простирается его рука. Сейчас мы начинаем прощупывать границы Монголии с востока. Прежняя разведка наверняка обращала слабое внимание на этот район. А почему? Да потому, что поверила в мощь красного Китая и ослабила там свой контроль.

Но Цзо Пусан покачал головой и сказал:

— Почтенный господин X, я думаю, что там будет еще труднее работать вашими методами.

— Почему же?

— Прежде перед нами стояла одна задача: разгромить монгольскую армию. Теперь прибавилась новая: сломить сопротивление китайских коммунистов.

— Китайцы легковерны и наивны, как дети. Мы обведем их вокруг пальца.

В дверь постучали, вошел связист. Взглянув на своего начальника, он заметил, что этот человек, за всю жизнь ни разу не улыбнувшийся, сейчас почему-то с настороженной улыбкой смотрит на него.

— Что нового? — спросил Цзо Пусан. Связист сделал два шага вперед и доложил:

— Наши потери убитыми и ранеными составляют девяносто шесть человек. В настоящее время начат отход. Способность монголов к сопротивлению не только не уменьшилась, а, наоборот, увеличилась, так как с тылу к ним подошли подкрепления.

— А сколько же монголов захвачено? — нетерпеливо спросил господин X.

— Ни одного человека, — ответил связист. — Не удалось захватить ни одного монгола. Сам подполковник Хау Ен тяжело ранен в живот. Он просил доложить вам…

— Что? Что такое?

— Он просил доложить следующее: «Ваш приказ, по которому нас послали нарушить монгольскую границу, был равносилен смерти. Это я понимал с самого начала. Вы совершили великую глупость. Ступайте и доложите об этом своему слабоумному хозяину в Вашингтоне. В этой жизни я с вами уже не встречусь. Это ясно. Поэтому я так и пишу».

Господин X вскочил, как бешеный зверь, и, накинувшись на связиста, разбил ему лицо в кровь. Потом дважды ударил Цзо Пусана толстым альбомом по лысой голове.

— Подлые скоты! Собаки! Ничтожества! — закричал господин X и в припадке повалился на пол.

Остатки разгромленной группы Хау Ена продолжали отступать.

На боку у Хау Ена болтался ремень от сабли. Сама же сабля исчезла неизвестно куда. Хау Ен был тяжело ранен и, почти теряя сознание, полулежал в кабине грузовика.

Американский господин пообещал ему: «Если захватите в плен монгольского офицера, получите кусок золота величиной с голову. Если захватите рядового, получите кусок серебра такой же величины». Но Хау Ену достался только кусок свинца в живот.

«Говорят, что раненый зверь умирает на рассвете, когда на небе гаснут звезды. Когда же умру я?» — думал Хау Ен.

Машины, которые предназначались для доставки в город захваченных в плен монгольских пограничников, теперь были заполнены трупами убитых гоминьдановцев и ранеными. Их спешно отправляли в тыл.

Вокруг высились величавые снежные горы Алтая. Снег искрился в лучах июльского солнца. Казалось, что Алтай с усмешкой смотрит на паническое бегство хищников, протянувших лапу к тому, чего им не дано было схватить.

После боя, происшедшего 8 июля 1948 года в районе реки Будун-Харгайту, прошли долгие месяцы.

В роте капитана Майдрака жизнь, как и прежде, текла по строго установленному порядку.

Но сегодня на заставе царило особое оживление — приехали гости: артисты Центрального государственного улан-баторского театра, кинорежиссеры, операторы и корреспонденты. Сегодня здесь должна была начаться съемка фильма о девяти погибших героях. Гости привезли с собой ящики с аппаратурой и суетились, устанавливая все по местам.

Небольшой ротный клуб был полон народа.

Актеры, которые должны были сниматься в главных ролях, разыгрывали перед пограничниками целые сцены, желая получить от них советы и указания, и зрители бурно аплодировали им.

Вечером, выйдя из клуба, бойцы направились было в казармы, но капитан Майдрак подал команду строиться. Эта команда напомнила всем о той ночи, когда на заставу приехал подполковник Зонроб.

Рота построилась. Майдрак скомандовал:

— Смирно!

Ему подали журнал личного состава, и он дрогнувшим голосом начал перекличку:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Тэгшэ!

Молодой пограничник, стоявший в первом ряду со знаменем в руках, громко ответил:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Тэгшэ погиб, защищая мирные границы нашей родины.

Волнуясь еще больше, Майдрак продолжал:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Давадоржи!

Молодой пограничник так же громко ответил:

— Герой Монгольской Народной Республики пограничник Давадоржи погиб, защищая мирные границы нашей родины!

Майдраку казалось, что ожил Тэгшэ, невысокий и широкоплечий, и что это он стоит в первом ряду, держа свой легкий пулемет. А налево от Тэгшэ, с винтовкой на плече, стоит рослый Давадоржи, скромный, скупой на слова. И глядя на молодого пограничника со знаменем, вслушиваясь в его голос, капитан Майдрак видел в нем Тэгшэ.

А в этот вечерний час на той безымянной высоте, где героически сражались Тэгшэ, Давадоржи и Гиван, пятеро бойцов стояли на посту, охраняя священные границы своей родины.

Солнце скрылось за горы. В вечернем небе зажглись мириады звезд. По-прежнему спокойно текла речка Будун-Харгайту, название которой гоминьдановец Цзо Пусан и американец X не могли выговорить и произносили Будун-Халгайту.

По-прежнему были тихи ее берега и по-прежнему на них стоял дозор.

Дозор на этом месте будет стоять до тех пор, пока не займется заря мира над всей землей, пока над миром не взойдет светлое солнце коммунизма.

Перевод В. Гарина, Е. Демидова и Н. Волжиной.