Повести монгольских писателей. Том первый

1. БЕДНЯК И БОГАЧ

Приятная осенняя пора; милая сердцу, чудесная земля.

На широких просторах гобийского кочевья Бэлэн-Далай пасется несколько больших табунов. Кони топчут мягкую почву, вздымается красноватая пыль и, подгоняемая мягким ветерком, растворяется в ясном воздухе.

Сытые, еще не бывавшие под седлом кони пасутся на дальнем пастбище, а табунщик арат-бедняк стремится домой. Всаднику хочется домой, а конь рвется к табуну. Табунщик натягивает удила и поворачивает голову коня, но конь упорно стремится назад. В табуне он одичал и теперь артачится.

Вот со свистом хлестнула по крупу коня толстая плеть, и из тучи поднятой табуном пыли появился на коне буланой масти ловкий табунщик с волочащимся по земле длинным укрюком. Он поскакал на юг и остановился возле богатого стойбища.

Этому человеку лет тридцать; зовут его Долингором. У него смуглое полное лицо, голова повязана грязным бязевым платком синего цвета.

На правой стороне стойбища стоит большая юрта. Ее северную часть только что обновили, и если посмотреть на юрту сзади, то она совершенно белого цвета. Черные волосяные веревки, опоясывающие юрту, тянутся полосками, как нарисованные. А южная часть юрты, сделанная из старой прошлогодней покрышки, уже пожелтела от дождя и дыма и стала серой.

Позади юрты вереницей с севера на юг стоят штук двадцать телег. Здесь и одноколка, и повозка, и телега на железном ходу, и двухколесная таратайка, и телега на высоких колесах. Под ними свален в кучу старый скарб: ободья и спицы от колес, оси, доски, части воловьих хомутов, верблюжьи вьючные седла, рассохшиеся бочки, сломанные бочонки, кадушки, ведра. Справа от телеги на железном ходу привязан откормленный гнедой конь с коротко подстриженной гривой. На нем узда из толстого черного ремня. Недоуздка нет, и привязан он поводом. На коне седло с широким сиденьем и узкой передней лукой, украшенной каймой из кости и серебряными бляхами. Подушечка на седле пообносилась. Чей же это конь? Это конь Болода — хозяина богатого стойбища.

Рядом привязана лошадь только что приехавшего табунщика. Она буланой масти, с черным хвостом и гривой. Лошадь кажется усталой. Краска на седле поцарапана, украшения держатся кое-как. Вместо тороков — длинные черные ремни; рваный чепрак из сыромятной кожи.

Подальше, слева у телеги, сивая двухлетка с белым пятном на лбу, в тонком волосяном недоуздке и в уздечке сплошь в узелках. На ней плохое, расшатанное деревянное седло. Черная волосяная подпруга так затянута, что едва не разрывает беднягу пополам. Лошадь, видно, только что приведена из табуна и стоит неспокойно.

Подходит чабан Дамдин. Он проворно вскакивает на коня и, вздымая клубы пыли, скачет собирать овец на ночлег. Слева от телег торчит черное пугало с вертушкой — охрана от волков.

На севере и востоке стойбища стоит несколько покосившихся сереньких юрт, величиной не выше этого пугала. Сквозь их рваные покрышки просвечивают на солнце решетчатые стены, а при сильном ветре развевается зола из очагов.

На самом краю, на северо-востоке стойбища, — черный шалаш величиной с корзину. Из дымника и снизу, из-под войлочных стенок, тянется дым. Рядом — старенькая телега. Возле шалаша маленькая кучка аргала, прикрытая обрывком старой овчинной шубы.

Одна из грязно-черных юрт, в которых живут батраки хозяина богатого стойбища, принадлежит Долингору. Возле нее несколько плохоньких телег, оглобли их связаны так, что напоминают скелет животного. Они образуют небольшое укрытие, где привязано несколько телят.

У Долингора нет ни отца, ни матери — они умерли. Сначала он пас у Болода овец, а потом заслужил доверие хозяина, и ему поручили пасти лошадей.

Богатый Болод дружен с местным князем и чиновниками, поэтому освобождает своих работников от повинностей. Не выполняет государственной повинности и Долингор.

Долингор ни в чем не разбирается, не знает грамоты, он — темный, невежественный арат.

Жена его из очень бедной батрацкой семьи, пришедшей в эти края из дальних мест. Уже несколько лет живет она на стойбище Болода. Нрав у нее добрый, работает она хорошо, но вот, говорят, одно плохо: муж у нее бедняк, да и сама — батрачка. Ей двадцать два года, зовут ее Мидаг. Она беременна и скоро ожидает ребенка. Устает очень, но работать по хозяйству некому, и ей приходится выполнять всю домашнюю работу.

Сыну Мидаг два года. Когда она уходит из дома, то оставляет его под присмотром матери чабана Дамдина. Старушка его очень любит и заботится о нем больше, чем мать.

Своего чана для воды у Долингора нет, воду они берут из кадушки Болода. Когда Мидаг работала у Болода, то брала воду когда хотела. Теперь воду возят другие работники, и некоторые из них уже начали ворчать. «Мидаг берет много воды. Разве мы на нее работаем?» — говорят они.

«Трудно мне будет одной справляться с двумя малыми детьми», — думает Мидаг. Она хочет отдать кому-нибудь на воспитание ребенка, который должен родиться.

В юрте Долингора на почетном месте стоит небольшой красный ящик, на нем в божнице изображение божества, перед ним чашечка с чаем, приносимым в жертву божеству, и курильница для свечей. Налево в юрте на ящике стоит посуда; чашки, чарки, тарелки и блюда. Подальше стоит кровать Долингора и Мидаг. На полу разостланы старые, потрепанные стеганые тюфяки и рваные шкуры.

2. БОГАЧ БОЛОД

Богачу Болоду лет сорок. Голова у него лысая, брюхо толстое, борода густая, глаза красноватые. Нрава он спокойного, но, видимо, очень хитер.

Лучшая одежда Болода из чесучи — дорогих нарядов он не носит.

Жене Болода около сорока лет. Она вспыльчива, резка в разговоре, зла и жадна.

Хотя сам Болод человек честный, но все дело портит его жена.

В доме Болода всегда полно дыма, пара, копоти и пыли, но имущество и вещи добротные.

Работают у него четверо батраков: две работницы, один чабан и один пастух. Каждому из батраков он ежемесячно платит не больше чем по одной овце и по кирпичику чая.

Часть своего скота он раздает на выпас бедным семьям.

Детей у Дэжид не было, и супруги решили взять приемного ребенка, чтобы было кому ухаживать за ними в старости, чтобы было кому передать добро и скот и кто бы хранил огонь в очаге.

Мысль Мидаг отдать на воспитание своего ребенка совпала с желанием Дэжид. Однако, когда нужно было окончательно решать, Дэжид сказала: «Если уж воспитывать в старости ребенка, то только мальчика, девочка нам ни к чему». Тогда Болод и Дэжид посоветовались с Ловон-ламой — своим уважаемым духовным наставником.

Изредка приезжая к Болоду, лама отпускал грехи его жене. Возжигая курения и совершая омовение, он говорил, что подготовляет этим путь в рай и облегчает им возможность удостоиться святости Будды.

Долингор и Мидаг тоже почитают этого ламу, но судьба лишила бедных батраков его благословения.

Мидаг молится богу и просит: «Пусть родится мальчик, и пусть усыновит его Болод». Хочет она этого потому, что трудно кормить и воспитывать двух маленьких детей, да и хозяйство придется тогда забросить. Если бы Болод взял ребенка, тот стал бы единственным наследником богача, и, свободный, всем обеспеченный, жил бы счастливо. Так желает она своему ребенку самого лучшего в жизни. Кроме того, она верит, что, сделавшись наследником богача Болода, ее сын удостоится благословения Ловон-ламы и будет счастлив. «Будет он для нас, бедных стариков, опорой, будет заботиться о нас», — думает Мидаг.

3. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ НА ПОКИНУТОМ СТОЙБИЩЕ

Вскоре Болод решил переехать на новое кочевье. При перекочевке не хватало людей, поэтому позвали нескольких молодых и сильных лам и простолюдинов, живших поблизости и зависевших от Болода, так как они пользовались конями из хозяйского табуна и доили его овец и коз.

У некоторых бедных семей, ехавших за Болодом, не хватало телег и тягла. Во дворе богача Болода телег было много, но и этого тоже было недостаточно, и жена Болода Дэжид очень сердилась. Упрекая мужа, она кричала, что из-за всех этих нищих, что живут на их стойбище, одни только хлопоты и неприятности при перекочевках. Она бранилась, не закрывая ни на минуту рта. Болод стоял, разинув рот, и только пыхтел и озирался по сторонам. Всем распоряжался один Долингор.

Когда кочевал Болод, то кочевали вслед за ним и бедняки, хоть и приходилось им выслушивать брань Дэжид. Они ехали, впрягая в телеги коров и молодых бычков.

Долингору, занятому перевозкой хозяйства Болода, некогда было перевезти свою собственную юрту, и он оставил ее на старом месте, привязав возле нее нескольких быков.

Мидаг попыталась было сама приняться за сборы, но ей было тяжело, и она только понапрасну измучилась.

Мать Дамдина, которая хотела присмотреть за нею при родах, давно уже погрузила свою ветхую юрту, но, узнав, что Мидаг придется остаться одной, решила побыть с нею.

Две бедные женщины и маленький ребенок остались сторожить покинутое стойбище богатой семьи. Они всего пугались и очень страдали. В сумерки у Мидаг начались схватки. Старушка кое-как растянула подстилку и поставила рядом с кроватью корзину для сбора аргала, чтобы роженице было на что опереться, усадила Мидаг, и когда Мидаг, опершись на нее руками, напряглась, ребенок появился на свет.

Старуха совсем растерялась, она без толку суетилась и бегала из угла в угол.

Собираясь переезжать, они отвязали все веревки и шнурки, которые удерживали кошмы на юрте, откинули кошмы, прикрывающие края стен и косяки дверей, и теперь по юрте гулял ночной холодный ветер. Старуха забыла подбросить топливо в очаг, и огонь давно уже погас. Спохватившись, она затеплила огонек в светильнике, завернула в овчинку новорожденного, усадила и укрыла Мидаг, разожгла огонь и притащила в подоле кизяк, оставшийся на старом стойбище. Разгоравшийся кизяк дымил и чадил. Старуха варила крепкий мясной бульон. По счастью, Долингор несколько дней тому назад заколол плохонькую овцу{1}. Кто бы знал, как они устали и измучились!

Семья Болода прибыла на новое стойбище. Пока приводили в порядок домашний скарб, уже стемнело. А Болод и жена его, говоря, что они устали при переезде, велели сварить хорошего, жирного мяса, поели и легли спать пораньше, еще засветло. В то время как бедная Мидаг и старуха изнемогали от усталости, на новом стойбище Болод и Дэжид храпели под теплым одеялом.

Все утро Долингор укладывал добро Болода, и только в двенадцать часов начался переезд. Уезжая, он поручил матери Дамдина помочь жене и сказал:

— Я соберу лошадей, отгоню их на новое кочевье и вернусь назад.

Но разве так бывает, чтобы бедняк кончил работу тогда, когда это ему нужно?

Табун у Болода большой, в нем много норовистых, упрямых лошадей, держащихся отдельно от табуна. Несколько старых кобылиц бродят, где им вздумается. Местность, где пасется табун, покрыта кочками и буграми, за которыми укрываются кони. Ведь Долингор сгоняет их один, так как же он может сделать это быстро? Наконец он собрал всех лошадей и погнал их на новое кочевье. Осенью коней быстро гнать нельзя, да не так уж близко и новое кочевье, и Долингор — преданный слуга Болода — не мог гнать их кое-как, не соблюдая осторожности.

Он очень тревожился об оставшейся на старом стойбище жене, но пока поил лошадей, пока медленно гнал их, наступила ночь. Тогда он оставил коней недалеко от нового кочевья, в местности, покрытой солончаком, и пустился обратно. Когда Долингор подъезжал к юрте, созвездие Мичид уже клонилось к северо-западу{2}.

В юрте горел яркий огонь. Увидав его, Долингор удивился. Когда, привязав коня, он вошел в юрту, у Мидаг и старухи в первый раз полегчало на душе.

— Кто родился — сын или дочь? — спросил Долингор. Женщины ответили, что еще не знают.

Долингор вышел утеплить юрту. Он закрыл нижние стенки и двери и только тогда осмотрел ребенка. Оказалось, что родилась девочка.

Огорченная Мидаг сказала:

— Разве у нас, несчастных, могло родиться дитя, которому суждено есть кашу Болода? Дэжид говорила, что девочку она не возьмет. Девочка-то наша уже родилась, не бросишь же ее, придется самим воспитывать. Вот только как мы будем ее растить?..

Утешая жену, Долингор сказал:

— Старый Болод говорил мне, что ребенка они обязательно возьмут, будь то мальчик или девочка. А если все-таки не возьмут, так тоже нечего огорчаться. Теперь, может, и трудно придется, зато в старости будет чему порадоваться.

Пока они разговаривали, наступило утро и взошло солнце. Чай забелить нечем, а пить чай без молока осенью как-то даже странно. Решив через три дня перекочевать на новое стойбище, Долингор поехал собрать коней, пригнать их на новое кочевье и вернуться назад. Когда он справился с этой работой, солнце стояло уже высоко в небе.

Болод, который спозаранку улегся спать, встал рано и, не в силах дождаться табуна, уже оседлал коня. Он сердился на Долингора. Вдруг жена его вспомнила:

— Мать Дамдина и Мидаг не приехали на новое стойбище, а говорили, что Мидаг вот-вот должна родить. Если Долингор отправился в табун и не ночевал дома, значит, женщинам трудно пришлось.

Болод тоже вспомнил об этом и даже немного огорчился. Но жалость Болода и Дэжид к работникам запоздала, как накинутый после дождя плащ.

Вскоре появился Долингор, собравший табун. Он рассказал хозяевам, что у него родилась дочь. Слушая рассказ Долингора, Дэжид морщилась так, будто у самой болело все внутри, и прикинулась, будто в самом деле сочувствует им.

Долингор сказал, что вернется через три дня, и уехал домой.

4. НИКТО НЕ БЕРЕТ НОВОРОЖДЕННУЮ

У Дэжид был на примете двухлетний мальчик, сын ее младшей сестры. Когда Дэжид сказала, что усыновит этого мальчика, то Болод нерешительно возразил:

— Знаешь, этот ребенок приблудный, кто его отец — неизвестно. Возьмем лучше дочку хорошего работника Долингора.

Но Дэжид заупрямилась.

И вот, не дождавшись приезда Ловон-ламы, Болод отправился к жившему поблизости зурхайчи испросить совета, какого ребенка усыновить. Мудрый зурхайчи внимательно прочел в астрологической книге насчет дня, в который родились дети, и сказал:

— Девочка Долингора родилась в счастливый день, это, пожалуй, неплохо, но она родилась под двадцать четвертым созвездием Бурвабадарбад{3} и будет зла, глупа, склонна к воровству и разбою. А так как она родилась под планетой Мягмар{4}, то будет очень большой грешницей и скоро умрет. День рождения мальчика точно не известен, но говорят, что он родился под планетой Пурэв{5}, а под этой планетой родился Бурхан-бакши{6}. Это очень хорошо. Ребенок будет мудр, долговечен и всю жизнь будет творить добрые дела. Я посмотрел на гадательные кости, там тоже выпала добрая примета, — добавил зурхайчи.

Болод вернулся домой и стал рассказывать жене о том, что сказал зурхайчи. В это время приехал Ловон-лама. Дэжид поспешно встала, положила олбог, поставила столик и, усадив ламу, спросила, какого ребенка посоветует он взять.

Ловон, человек хитрый и осмотрительный, раскинул гадательные кости и сказал:

— Хорошо будет, если вы возьмете того, кого хотите.

Болод и жена его посовещались и решили девочку Долингора не брать. А бедные родители все еще надеялись, что Болод усыновит их дитя. Переночевав на старом стойбище, они пригласили какого-то ламу, совершили обряд омовения ребенка и назвали девочку Цэрэн.

Вскоре приехал чабан Дамдин, и обе юрты вместе перекочевали на новое стойбище Болода, где и расположились возле хозяйской юрты.

Когда Долингор пришел к Болоду, Дэжид сказала:

— Мы со стариком очень хотели взять вашу девочку, но зурхайчи и Ловон сказали, что из этого ничего хорошего не выйдет. Что поделаешь! Если девочка вырастет крепкой и здоровой, то всем будет нужна. А сейчас пусть остается дома.

Долингор еще до того стороной узнал о главной причине отказа. Сначала они с Мидаг очень огорчились и обиделись. Огорчились потому, что ламы предсказали такое плохое будущее их новорожденной дочери: сказали, что она будет плохим человеком и скоро умрет. Обиделись потому, что Болод обещал девочку взять, а сам в конце концов отказался. Они стали узнавать, не хочет ли кто-нибудь взять новорожденную. Желающих оказалось много, но из-за предсказания зурхайчи никто не решился взять к себе Цэрэн. Она не нужна была никому, кроме родителей.

Мидаг сердилась и проклинала дочь, но все же по-своему любила и жалела дитя.

Долингор тоже жалел дочку. Называя ее «моя отвергнутая девочка», он заботился о том, чтобы она росла, не зная бед.

Болод усыновил и воспитал мальчика младшей сестры Дэжид. Имя этого мальчика было Муу-нохой{7}, но потом его стали называть Максар.

Долингор не только пас коней у Болода. Он присматривал за верблюдами и рогатым скотом и выполнял тяжелую работу по дому. Занятый работой на Болода, он трудился, как лошадь, и уставал, как собака, не имея времени даже присесть.

Богач Болод с малых лет занимался скотоводством, он имел немалый опыт, знал, где пасти скот, и сам работал по двору. Дэжид распоряжалась в юрте, она же властвовала и над работниками.

Скотоводческое хозяйство — труд нескончаемый. Вчерашняя работа выполняется сегодня вновь, сегодняшнюю работу завтра делают сызнова. Только во сне немного отдыхают.

Чабан Дамдин каждый день пас овец, Долингор каждый день пас коней, женщины-работницы каждый день были заняты кухонной работой, заготовляли топливо и воду, доили коров и овец. В однообразных занятиях дни и месяцы летели, как выпущенная из лука стрела.

Так прошло несколько лет. Стадо Болода значительно увеличилось. Долингор и Мидаг все еще работали на Болода и жили на его стойбище. Наступил 19. . . год. У них появилось уже две-три коровы и несколько овец. Они радовались и говорили, что это счастье пришло к ним от зажиточной семьи, возле которой они нашли пристанище.

Долингор пользовался большим доверием хозяина, ибо считался благоразумным, хорошим работником. Болод выделял Долингора среди остальных работников: иногда он давал ему больше, чем другим, старой одежды и обуви.

Сына Мидаг, по совету ламы, Болода и Дэжид, отдали в ученики к гэлэну Лувсану и поместили в монастыре. Мальчик очень привык к матери Дамдина и скучал по ней больше, чем по родной матери. Разлучившись с бабушкой, он сидел теперь перед толстым ламой, держа перед собой большую книгу с молитвами, и выглядел очень несчастным. Мальчик постоянно мечтал о доме, но где же мог Долингор, бедный работник в чужой семье, достать коня, чтобы часто привозить сына домой и отвозить его потом в монастырь? Иногда мальчик приезжал домой и всегда спал с бабушкой, укрывшись полой ее шубы.

Гэлэн Лувсан был человек сурового нрава. Мальчика он отпускал не больше чем на пять — десять дней, и Долингор, боясь ламы, всегда привозил сына в монастырь в указанный срок. Уезжая из дома, ребенок с трудом расставался с бабушкой, ехал, часто оглядываясь назад и обливаясь слезами. Особенно горько он плакал, когда Долингор оставлял его в монастыре, а сам уезжал обратно. Но как только раздавался голос учителя-ламы, он замолкал и отворачивался.

Гэлэн Лувсан посвятил мальчика в монашеское звание и дал ему имя Данзан. Способный ребенок легко заучивал ламские обряды и молитвы, которым обучал его гэлэн. Довольный Лувсан говорил: «Мой ученик Данзан будет лучшим ламой, чем я». Однако самого Лувсана в детстве, когда он обучался у своего учителя, сильно били, и он тоже стегал своего ученика тонким плетеным ремешком, сняв с него одежду, хотя Данзан хорошо запоминал молитвы. Лувсан считал, что если ребенка не бить, то он не одолеет святого учения и не подготовится к принятию обетов, а знания, усвоенные из-под палки, крепче держатся в памяти.

Мальчик скучал по дому, терпел постоянные побои, хотя старательно заучивал молитвы. Мало того, учитель говорил, что от обилия пищи разум может ослабеть, поэтому мальчик жил впроголодь. За день лама давал ему всего несколько чашек неподбеленного чая и несколько кусочков лепешки, а досыта кормил только один раз, вечером. Мальчик очень страдал и, всегда голодный, пил много сырой воды. От плохого питания и жестокого обращения учителя мальчик заболел.

Долингор и Мидаг поместили своего сына в монастырь, чтоб он мог стать хорошим ученым ламой, а вместо этого он превратился в больного человека.

Цэрэн, которой мудрый зурхайчи предсказал скорую смерть и которая никому не была нужна, ни разу со дня своего рождения не болела. Теперь это была здоровая восьмилетняя девочка. Болод с женой превратили Цэрэн в свою служанку. Летом они заставляли ее под палящим солнцем пасти ягнят и телят. Иногда они давали девочке шаровары, рубашку из ткани и шубу из овчины и полагали, что тем самым уплатили ей пятьдесят ланов{8} серебра. Зимой и весной ее заставляли пасти слабых телят и ягнят. Если у Цэрэн выпадала свободная минута, ее заставляли собирать аргал и выносить мусор.

Девочка была мала, плохо одета, а работать ей приходилось много. Изнемогая от холода и жары, она каждый день плакала и терла глаза своими смуглыми маленькими руками.

Максар, приемный сын Болода, ежедневно ел сахар и пряники, но он никогда не делился с Цэрэн. У Максара было много игрушек, и Цэрэн очень хотелось поиграть с Максаром, но у нее никогда не было свободной минутки. А если Максар хотел поиграть с Цэрэн, то возражала Дэжид.

— Если будешь водиться с детьми бедняков, то научишься только плохому и сам станешь никудышным человеком, — кричала она на приемного сына и не разрешала ему играть с Цэрэн.

Мидаг знала, что дочка ее очень устает, она хотела бы помочь ей, но у жены Болода был такой неуживчивый характер, что иногда Мидаг и Дэжид даже ссорились. Однако Мидаг боялась, что Болод может их выгнать со своего стойбища, и подчинялась злой Дэжид.

5. КАМЕНЬ ВМЕСТО ВЗЯТКИ

Так Мидаг, Долингор и их дочка выбивались из сил, батрача у Болода, а Болод и Дэжид, сидя на шее своих работников, жили в счастье и довольстве.

Наступил первый зимний месяц 1915 года. На Болода наложили налог, ему было предписано сдать в хошунное управление десять овец. Долингор пригнал овец к управлению, где чиновник На должен был их осмотреть и принять.

По всему хошуну говорили, что чиновник На любит взятки, и вот бедный батрак Долингор захотел его обмануть. Когда чиновник На вместе с двумя писарями осмотрел овец и, кое-как приняв половину из них, остальных забраковал, Долингор воспользовался случаем, завернул в бумажку камень и, коснувшись спины одной из забракованных овец, сказал:

— Уважаемый чиновник, пощупайте спину этой овцы, она хоть и мала, но жирная.

Когда он стал так расхваливать овцу, чиновник На подошел и пощупал ее спину. В это время Долингор и подсунул ему в руку свой сверток. Чиновник На потрогал сверток рукой. «Что-то твердое, наверняка серебро», — решил он. Прикинув, что серебра тут не меньше четырех ланов, он снова стал осматривать забракованных овец, разглядывая их, крутил, вертел, потом посоветовался с писарями и принял.

Долингора душил смех; еле сдерживаясь, он отвернулся, боясь выдать себя. Сдав овец, Долингор вернулся к Болоду и рассказал, как он вместо взятки дал камень. Все присутствовавшие в юрте громко хохотали. Вскоре об этом тайком стали поговаривать и соседи.

Чиновник На вернулся в хошунное управление, не разворачивая свертка, положил его в ящик, где хранились бумаги, и запер. На следующий день, улучив момент, он открыл ящик и развернул бумажку, чтобы посмотреть серебро. Обнаружив камень, взяточник На, представитель власти, рассвирепел. Отчаянно ругаясь, он заскрипел зубами и решил отомстить за все Долингору. Не мог он только придумать, как это получше сделать. Потом он подумал, что если бы развернул бумажку да обнаружил камень при посторонних, то и стыда бы не обобрался. «Счастье, что так удачно вышло: раскрыл сверток тайком, и народу при этом было мало, — радовался он. — Вероятно, Долингор побоится разболтать об этом и пустить обо мне дурную молву среди народа. Ну, а если молва все-таки пойдет, тогда я скажу, что все это вранье, что Долингор понапрасну клевещет на чиновника, и привлеку его к ответственности», — решил На.

Догадываясь об этом, Долингор зря не болтал.

Зима стояла теплая, снег лежал тонким пластом, травы было много, легче стало жить людям и скоту.

Мидаг и Долингор не заметили, как прошла зима и наступила весна; скот начал плодиться. У Мидаг доились две коровы и десятка два овец. Семья была вдоволь обеспечена едой и питьем. Настало лето, люди переселились на летники, перегнали туда и скот. Травы на летнике много, много и молока.

В это время и понадобилось, послать нескольких человек в столицу на военную службу. Чиновник На решил, что это подходящий случай избавиться от Долингора, и приказал ему отправиться на военную службу. Болод старался избавить Долингора от этого, но ничего сделать не удалось.

Долингор, уезжая, оставил свою семью на попечение Болода. Расставаясь с мужем, Мидаг плакала:

— Как же я буду жить одна с малыми детьми?

6. ЯРКОЕ СОЛНЦЕ, ТЕМНАЯ НОЧЬ

В это время в Монголии власть феодалов была безгранична, а влияние ламства исключительно велико. Тогда говорили, что последний из людей — арат, а последний из аратов — солдат. Военная служба была бессрочной. В солдаты забирали бедняков. Человек, попавший в армию, существовал тем, что в свободное время нанимался к людям в работники.

Долингор не знал, сколько лет прослужит в солдатах. Прежде он в армии никогда не служил. Как доверенное лицо Болода, он бывал в Долонноре и Хайларе, но за пределы хошуна никогда не выезжал. Но он все-таки ехал охотно, хотя и знал, что его ждут трудности.

Приехав в столицу, Долингор увидел то, чего прежде не видал, и испытал то, о чем и не подозревал. Познакомился с новыми товарищами, прибывшими из разных мест. Удостоился благословения богдо-гэгэна и приступил к несению военной службы.

Солдатские казармы располагались в Хужирбулунде, но часть солдат жила в столице. Здесь оказался и Долингор. Солдаты, разделенные на десятки, жили в нескольких больших юртах. В каждом десятке было по одному командиру. Юрты для солдат поставлялись теми аймаками и хошунами, откуда прибыли солдаты. Кошмы, покрывающие крышу юрты, были грязно-серые или желтые. В некоторых юртах был пол, в других — нет. В юрте Долингора была новая крыша, а пола не было вовсе, подстилки плохие. Несколько поношенных стеганых тюфяков и подстилок, заменяющих кровати, ничем не отличались от земляного пола. Некоторые из солдат спали, подложив под голову одежду. Ни питания, ни обмундирования казна не выдавала. Говорилось лишь, что для этого на каждого солдата ежемесячно выдается по девять янычанов. Выдача жалованья месяцами задерживалась, и солдатам волей-неволей приходилось существовать заработками на стороне. Военному делу их почти не обучали.

Первое время Долингор не очень нуждался, вначале он ухитрялся жить на свои скудные сбережения. Но вскоре и он пошел по дворам в поисках работы. Долингор носил мясо с базара и получал за это пять — десять мунгу. За несколько дней он мог заработать не больше одного — двух янычанов. Иногда выносил мусор со дворов. Временами же отдыхал, высыпался в юрте, где жил.

Однажды он пришел в Гандан{9} и нанялся к какому-то незнакомому ламе очистить двор от лебеды. Двор большой, людей почти не было, и трава выросла густая. Полных два дня выдирал он лебеду, еще один день выносил ее со двора, целых три дня проработал у ламы.

«Чем же вознаградит теперь меня почтенный лама?» — думал Долингор, ожидая, пока лама выйдет из юрты.

Лама вынес несколько лежалых, засохших и заплесневелых пряников. Долингор поделился этими пряниками с товарищами, и они съели их в тот же день.

Так прошло два трудных года, а Долингор так и не видел ни яркого солнца, ни темных ночей.

Изредка доходили до него вести о семье. Но за последнее время он что-то не получал никаких известий и не знал, как живут Мидаг и дети.

7. ДУШЕВНЫЙ АД

После отъезда Долингора Мидаг по-прежнему еле сводила концы с концами. С тех пор, как уехал Долингор, ни одной новой кошмы не прибавилось у нее, чтобы прикрыть юрту, наоборот, ее жалкая юрта превратилась в пристанище для телят и ягнят, принадлежащих Болоду. Весной правая сторона юрты заполнялась новорожденными ягнятами и телятами. Осенью в юрте к натянутой веревке привязывали поздних ягнят. В скудную кормом пору привязывали здесь и слабых годовалых телят и ягнят. Они отрывали клочья кошмы и жевали ее. Наконец юрта окончательно продырявилась и уже вовсе не защищала ни от солнца, ни от ветра. Тогда Дэжид смилостивилась и дала Мидаг старую кошму, считая, что оказала ей большую помощь.

Наступил Цаган-сар{10} 1919 года. Поскакали люди в гости на сытых конях с подрезанными гривами.

Мать Мидаг давно уже умерла, а брат ее стал странствующим монахом и ушел на поклонение святым местам. Мидаг тосковала и говорила: «Нет у меня родных, некому пожать руку и поздравить с Новым годом».

Неожиданно у сына Мидаг, у маленького ламы Данзана, жившего в монастыре, вздулся живот. «Отчего это? — удивился он. — Ем я так мало, а живот стал вон какой большой». Живот все вздувался и вздувался. Данзан занемог и слег в постель. Наставник, лама Лувсан, и не думал за ним ухаживать: он поспешно отвез его домой к матери. Мидаг увидела, что лицо у сына белым-бело, а живот словно воздухом надут. Исхудал он так сильно, что одни кости остались. Мидаг плакала и не знала, что делать, что предпринять.

Старый Болод вдруг проникся жалостью и пригласил Ловон-ламу. Мидаг спросила Ловона, что с ее сыном. Ловон вынул из-за пазухи книгу и гадательные кости, долго гадал и пристально смотрел в книгу. Наконец вздохнул и лишь тогда сказал:

— Ох, тяжело ему!

Мидаг, Болод и Дэжид растерялись и стали наперебой упрашивать ламу:

— Узнайте! Узнайте, будет ли он жить!

Ловон ответил:

— Если даже лама и постарается, все равно не сможет узнать, умрет больной или поправится. Ведь злой дух умершего к нему пристал{11}.

Потом он вынул несколько книг и сказал:

— Велите их прочесть. Но небрежно читать нельзя, нужно это делать старательно, тогда жизнь больного еще можно спасти.

Мидаг посоветовалась с Дэжид и попросила ламу:

— Не соблаговолите ли вы сами прочесть эти книги?

Тут-то и обнаружилась лживость ламы. Если бы жива была мать Дамдина, она бы непременно узнала причину заболевания мальчика. Плутоватый же бадарчин одурачивал несознательных аратов, болтая о злых духах, чертях и тому подобном вздоре.

Но как могла об этом знать Мидаг? Она только умоляла ламу исцелить ее сына и просила его читать молитвенные книги.

За это она отдала ламе несколько овец и одну корову. Но разве могло помочь больному чтение молитв?

Когда болезнь мальчика приняла еще более тяжелый характер, Ловон снова принялся читать молитвы. Снова Мидаг отдала ему три овцы, корову с телком, а у самой остался лишь трехгодовалый жеребенок. Но болезнь сына все не проходила. Тогда Болод поехал к хутухте ламе, отдал ему последнего жеребенка Мидаг и поручил молиться за исцеление больного. Мидаг надеялась, что сын, судьба которого вручена такому важному ламе, уж теперь-то поправится. Она страдала, глядя на своего мальчика. Но прошел месяц, и больной умер.

Несчастная Мидаг! Она отдала своего сына совсем еще маленьким мальчиком в ученики гэлэну Лувсану, чтобы он научился ламским молитвам, и тем самым погубила его. Теперь ее тринадцатилетний сын умер.

Болод и Дэжид, обещавшие Долингору заботиться и помогать Мидаг, не только не сохранили жизнь ее сыну, но еще отдали в руки жадных лам тот скот, который у нее был.

Как же теперь жила Мидаг?

Она слабела от душевных мук, тяжело вздыхала, плакала и не могла дождаться своего мужа Долингора, не зная даже, вернется ли он.

8. СПЛЕТНИЦА ПРИЧИНЯЕТ ГОРЕ. БЕЗДОМНЫЕ

В ту пору в хошуне распространился слух, что служивший в армии Дорлиг, однохошунец Долингора, умер.

Одна старуха, большая любительница поболтать, не расслышав как следует, перепутала имя и принялась рассказывать, что умер Долингор. Слухи дошли и до Мидаг. «Как много страданий выпадает на долго одного человека», — говорила Мидаг. Она плакала день и ночь, лишилась сна, испытывала невыразимые душевные муки. Пятнами от слез покрылись полы ее одежды, глаза отекли и распухли, и сама она стала совсем больным человеком.

Первым ее несчастьем была смерть сына. Пережила она и второе горе — смерть любимого мужа. Мучила ее и третья беда — нищенское существование. Но человеческий организм оказался крепким, и Мидаг, вдосталь напившись из моря страданий и досыта наевшись мучений, переполнявших вселенную, все-таки кое-как существовала, выхаживая свою бедную дочку.

Мидаг продолжала ютиться возле семьи Болода, но характер Дэжид делался все хуже, все взбалмошней, и Мидаг хотелось уехать в свое родное кочевье, поселиться там вместе с сестрой, вышедшей замуж за бедняка. Но сестра ее жила далеко, и Мидаг побоялась трудностей переезда. Кроме того, уже больше десяти лет о сестре не было никаких известий. Мидаг даже не знала, жива она или нет.

Однажды ночью крыса утащила у жены Болода дорогие четки из черного сандала с большим шариком из коралла, которыми Дэжид много лет пользовалась, читая молитвы, и считала их счастливым талисманом.

Два-три дня спустя Дэжид принялась разыскивать четки, но так и не нашла. Скрыв все от Болода, она молчала дней десять, а когда приехал Ловон-лама, все ему рассказала.

Лама погадал на костях и сказал, что четки взяла женщина, родившаяся в год обезьяны. Он должен был бы сказать, что эти четки утащила крыса, родившаяся в год обезьяны. Почему же Ловон сказал, что взяла их женщина? А потому, что его гадательные кости всегда все путали.

В этом стойбище из женщин одна Мидаг родилась в год обезьяны, и Дэжид заподозрила именно ее, но прямо ничего ей не сказала. Мидаг об этом узнала стороной и затаила глубокую обиду на Болода и Дэжид.

Живущие по соседству араты узнали, что Ловон взялся вылечить больного сына Мидаг, а сам постепенно забрал весь ее скот, но обещания так и не выполнил. Все стали бранить и осуждать ламу. Ловон забеспокоился, стал вдруг очень жалостливым и вернул Мидаг корову с телком. Мидаг и этому обрадовалась.

Мидаг решила уехать и сказала об этом Болоду. Она запрягла коровенку и телушку в повозки, большую часть скарба бросила, меньшую погрузила и собралась ехать. Тогда Дэжид, обливаясь слезами, как мать, расстающаяся с ребенком, наговорила много хороших, но лживых слов, дала немного еды, и они расстались. А Болод взял себе коровенку Мидаг, взамен запряг ей четырехлетнего быка и сказал: «Поезжай!» Бык был маленький и тощий, но в упряжке шел не хуже коровы.

Мидаг со своей единственной дочерью отправилась в дальний путь на север, ведя в поводу груженые упряжки. Зелень только что пробилась, и трава в пути была плохая. Животные выбились из сил, к тому же развалились телеги, и пришлось их связывать ремнями и веревками. Долго шли они, останавливаясь на ночлег, то в степи, то в попадавшихся на пути юртах, и лишь много времени спустя добрались до родного кочевья Мидаг и принялись расспрашивать об ее старшей сестре.

У бедняков нет определенных средств существования, поэтому нет и определенного местожительства. Не суждено было Мидаг в этот раз увидеться с сестрой. Сестра была замужем и сопровождала своего кочевника-мужа. К тому же их бедняцкая семья жила охотой, поэтому они селились в местах, богатых дичью. С тех пор, как они уехали отсюда, прошло уже несколько лет. Откуда же могли знать их земляки, где теперь кочует эта семья? Надеясь встретиться с сестрой, Мидаг только измучилась, проделав такой дальний путь.

Мидаг с сестрой были погодками. Они выросли в одной юрте, вместе играли, каждой из-за бедности пришлось исколесить много мест. Они не только ничего не знали друг о друге, но не знали даже, встретятся ли когда-нибудь.

В кочевье, откуда Мидаг когда-то ушла еще девочкой, знакомых людей не осталось. Некоторые утверждали, что сестра ее уехала на запад. И Мидаг побрела со своими телегами на запад. Спустя несколько дней она оказалась в чужом хошуне.

В теплое время года трудно идти по степи, ведя в поводу бычьи упряжки. Стояла жаркая засушливая летняя пора. Истомленные путницы очень хотели остановиться и поставить свою юрту, но деревянные части их юрты сломались, да и войлочных покрышек не хватало. Хотели они ехать дальше, но уже не было сил и сломались телеги.

Кое-как они все же добрались до зажиточного стойбища, принадлежавшего некоему Доною, который получил приказ отправляться для несения пятимесячной уртонной службы на дороге, соединяющей столицу с восточными областями страны, и готовился к отъезду.

Доною было лет тридцать. Жену его недавно увел к себе лама Жамцо. Вначале он поселил ее возле своего монастыря и часто навещал, но любовь ламы скоро прошла, и тогда его возлюбленная превратилась в публичную женщину, каких немало ютилось на окраинах монастырей. Теперь Доной вынужден был снова искать себе жену, но прежде всего ему нужен был человек в хозяйстве. «Мидаг не одна, у нее дочь, но, кажется, она — женщина работящая, да еще хороша собой. — подумал Доной. — Не взять ли мне ее в жены?» Однако, не зная хороший ли у нее характер, он решил сначала поручить ей вести хозяйство. Когда Доной предложил ей поселиться у него, Мидаг с радостью согласилась.

Доной перекочевал и стал нести уртонную повинность. Вскоре они поженились. Прошел почти год. Доной сшил для Мидаг несколько дэлов и другую одежду.

Вначале Мидаг и Доной жили дружно, но чем дальше, тем грубей становился Доной. Он обзывал Мидаг то нищенкой, то попрошайкой, всячески унижал ее. Долго терпела Мидаг, наконец не вынесла дурного обращения и оскорблений, ушла от Доноя и поселилась в убогом шалаше возле уртона. К этому времени подрос принесенный телушкой приплод. Еды у Мидаг с дочкой хватало. Так, не встречаясь ни с кем, прожили они незаметно шесть-семь лет.

9. МУЖ ДЕЗЕРТИРОВАЛ ИЗ АРМИИ, А ЖЕНА ОКАЗАЛАСЬ В ТРУДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

Лишившись хорошего батрака, Болод никак не мог разобраться в молодняке своего табуна, и хотя гололедица зимой была незначительная, а кочевье плодородное и просторное и к Болоду на зимовку даже прикочевало много аратов из чужих хошунов, он все же потерял несколько коней и пять-шесть быков и коров.

После Долингора Болод не мог найти себе хорошего работника. Особенно раздражался Болод, когда кто-нибудь жестоко обращался с конями. Но сам он только волновался, много говорил и без толку суетился. И стал жить этот богатый человек, не зная покоя, в постоянной тревоге.

Прошло два года. Вдруг на скот Болода напала чума, сильно сократившая численность его стада.

Долингор от земляка узнал, что сын его умер, а семья лишилась своего небольшого имущества. Он несколько раз просил освободить его от службы в армии, но его соглашались отпустить, только получив замену из хошуна, в котором он прежде жил. Сказали также, что написали об этом в хошун и аймак, и велели ждать.

Наступил последний осенний месяц 1919 года. У Долингора больше не было сил ждать. Он стремился избавиться от солдатчины, потому что дома бедствовали, да и в солдатах он служил давно, а жизнь солдатская была очень тяжела. Долингор решил дезертировать.

Он сговорился со своим близким другом Тундэвом, и в одну из дождливых ночей они бежали. Один нес на спине узел, где лежала летняя одежда, немного вареного мяса, чашки и кое-какая мелочь. Другой нес два седла и уздечку. Плохо одетые, они продрогли от ночной прохлады. У Долингора было тугриков десять, у Тундэва денег не было.

Они пошли сначала на юго-запад. У моста через Толу{12} украли двух стреноженных коней и быстро поскакали на юго-восток. На рассвете они достигли высокого перевала. Солнце уже взошло, но стоял туман. Всадники незаметно подъехали к какой-то юрте и остановились попить чаю. В юрте жили старик и старуха. Они стали расспрашивать приезжих, где они живут, куда и зачем едут.

— Мы из Чойри, ездили в столицу, а теперь возвращаемся обратно, — ответил Долингор. — Груз свой мы отправили вчера после полудня. Наверное, караван прошел здесь этой ночью.

Старик поверил, но когда путники уезжали и старик вышел их проводить, он увидел, что у одного из путников очень хороший конь и совсем бодрый, у второго кобылица тоже не выглядит усталой. А седла и уздечки плохие и одежда у всадников рваная. Старик подумал: «Вряд ли это порядочные люди». Но что мог сделать дряхлый старик?

Путники сели на коней и, отъехав подальше, спешились в безлюдном месте. Закурили. Радуясь, они говорили: «Вот хорошо! Сбежали благополучно! Это милость бога. Но все-таки старик смотрел на нас подозрительно; наверно, каждый встречный может нас заподозрить и, чего доброго, захочет нас задержать».

Жили они в разных хошунах. Вместе ехать дальше не было смысла. Они решили расстаться. Съели вареное мясо, обменялись сердечными словами, поговорили о своих семьях, о том, далеко ли расположены их хошуны и кочевья, а когда пришло время расставаться, то каждый стал уступать другому лучшего коня. «Ты поезжай на нем. Нет, ты поезжай», — говорили они друг другу. В конце концов Долингор, кочевье которого находилось дальше, поехал на лучшем коне.

Долингор отдал Тундэву несколько тугриков. Они пожелали друг другу счастья, роняя слезы, сели на коней и, все время оглядываясь, поехали рысью. Местность была холмистая, и вскоре они потеряли друг друга из виду.

Мужская дружба крепче, чем любовь мужа и жены. Долингор и Тундэв много лет прослужили вместе в солдатах, и им было очень трудно расстаться. Но долог, говорят, путь мужчины, и они надеялись, что встретятся снова.

10. В ТУПИКЕ

Долингор поехал на восток. Несколько дней он ехал благополучно. Встречным людям говорил, что зовут его Долодоем, что он доверенное лицо одного богатого человека, находящегося по делам в Тумету, и едет с известием домой.

Конь у Долингора был буланой масти, рослый. Уши у коня — стоячие, глаза небольшие, но зоркие, шерсть короткая, грудь широкая и выпуклая, холка высокая, грива и хвост негустые, но длинные, ноги короткие, круп мускулистый, крепкий, зубы длинные с маленькими ямками. Прекрасный конь, настоящий скакун был у Долингора. Несмотря на усталость коня, Долингор добрался до своего кочевья и вскоре приехал к Болоду. Там он узнал, что жена поверила ложным слухам о его смерти, погоревала и уехала. Сначала он испугался и встревожился, но потом решил поехать в родное кочевье Мидаг, о котором он знал понаслышке.

Болод и Дэжид еще прежде слыхали, что Долингор жив и здоров. Они обрадовались его возвращению и с интересом расспрашивали, как ему удалось освободиться от солдатчины.

Они хотели теперь поселить его как своего человека у себя в юрте и снова поручить ему хозяйство и скот. Но Долингор сказал, что отправится на поиски жены.

Отдохнув у Болода дней двадцать, Долингор поехал на север. «Конь сильно утомлен. Отправившись на нем в далекий путь, можно и пешим оказаться», — подумал Долингор, оставил коня Болоду, а взамен взял у Болода другого, более упитанного, но старого.

Стояли зимние холода. Навстречу дул холодный, морозный ветер. При быстрой езде конь потел, а потом мерз. Жалея его, Долингор ехал медленно. Приехав в кочевье Мидаг, он, как и сама Мидаг, попал в тупик. И в самом деле, это кочевье следовало бы назвать тупиком. Сначала Мидаг приехала повидаться со своей старшей сестрой, а теперь Долингор хотел встретить Мидаг, но все было напрасно. Долингор не мог знать, что Мидаг уже уехала отсюда с Доноем и теперь живет далеко на уртонной станции. Он пытался разузнать о ней подробности, но никто ничего не знал.

Отчаявшись, Долингор подумал: «Осталось только вернуться к Болоду и жить у него», и пустился в обратный путь.

Болод и Дэжид очень обрадовались его возвращению. Но оказалось, что в хошунном управлении всеми делами заправлял теперь чиновник На. Он был очень злопамятен и, узнав о возвращении Долингора, задумал ему отомстить за «серебро». Он прислал из управления двух стражников с приказом схватить и привезти Долингора.

Однажды, дней через десять после возвращения Долингора, вечером явились стражники, схватили его и увезли с собой.

11. СРЕДИ МРАКА И ПУРГИ

Перед ямынем{13} Долингора заставили встать на колени. Помощник чиновника На раскричался:

— Служить в армии, охраняющей власть богдо-хана, большая честь. Ты служил в солдатах. Почему ты вернулся? Словчил, наверное. Есть ли у тебя справка с печатью о демобилизации? Покажи! Если ты дезертировал, будем допрашивать, судить и отправим куда следует!

Долингор дезертировал, какая же у него могла быть справка?

Он испугался и, растерявшись, рассказал всю правду, но чиновник На знал старые приемы устрашения и, добиваясь, чтобы Долингор побольше на себя наговорил, применял поочередно банзы и шахаи. Он выпытывал, что украл при побеге Долингор, а на самом деле допрашивал только для того, чтобы отомстить.

Стало смеркаться. Чиновник сказал: «Завтра опять будем допрашивать», и приказал отвести Долингора в тюрьму, надев на него цепь и наручники. Долингора увели из хошунного управления по распоряжению чиновника и поместили в юрту, где стерегли преступников. Хотели надеть кандалы, но не нашлось подходящих гвоздей. Стражники подумали: «Завтра его будут снова судить, к чему нам канителиться», — и пошли к чиновнику На спросить, как им быть.

Чиновник разрешил не надевать кандалы, но велел получше его караулить.

Долингора стерегли двое: один, по имени Ядам, молодой и проворный человек, а второй — старик Борохой. Ночью повалил снег, задул сильный ветер, пурга слепила глаза.

Долингор сидел и думал: «Не вырваться мне из рук злого На, но я все-таки попытаюсь убежать! Или убегу, или погибну».

Он стал дожидаться удобного случая. Вскоре стороживший его Ядам вышел за топливом. Тогда Долингор оттолкнул старика от двери и выбежал. Напрасно кричал и суетился старик, никто его не слышал. Немного погодя вернулся Ядам. Оба перепугались и растерялись. Сразу доложили о случившемся чиновнику На. Тот даже подскочил от испуга, обозлился на караульщиков, позвал нескольких стражников и строго-настрого приказал изловить Долингора. Но как же ночью в сильную пургу можно найти одного человека? Посланные на розыски люди напрасно плутали во мраке.

Долингор шагал на запад. Ему нездоровилось. По счастью, на пути ему попалась стреноженная лошадь, покрытая куском кошмы, прикрепленным уздой и недоуздком. Взнуздав коня, Долингор собрался сесть на него, но заметил поблизости еще двух связанных лошадей. Он подошел к ним и тут столкнулся с человеком, державшим в руках седло.

— Ты кто такой? — спросил человек. Долингор назвался именем одного из стражников и в свою очередь спросил:

— А вы кто? — но в этот момент он узнал старика караульщика. Тогда он сказал: — Идите скорее назад, Долингора только что поймали. Он, оказывается, спрятался под старым войлоком сложенной юрты. Нужно вернуть людей, отправившихся на поиски Долингора. Я тут поезжу кругом, покричу им. Но только у меня конь не оседлан, дайте-ка мне ваше седло.

Старик поверил, отдал седло и пошел обратно.

Долингор выбрал лучшего коня, оседлал его, второго взял про запас и поскакал в темноту, в снежную метель, на запад.

Старик, возвращаясь, сбился с пути, заблудился и насилу добрался до места. «Где же Долингор?» — подумал он. Но не было ни Долингора, ни караульщиков. Старый Борохой отправился разыскивать беглеца, а сам отдал ему свое седло и вернулся назад. Было над чем посмеяться!

Тут только понял старик, что его обманули.

На следующий день поздно вечером пурга утихла. Из караульщиков в юрте был один только старик Борохой. Только на третий день вернулись стражники, разыскивавшие Долингора. Его искали и разосланные по уртонам хошуна стражники с подорожными, но так и не нашли. Караульщиков старого и молодого допрашивали жестоко.

— Оба вы якшались с Долингором и помогли ему бежать, — заявили им.

От ран, нанесенных при допросе, старик занемог и еле выжил.

12. ДОЛИНГОР С МЕШКОМ НА СПИНЕ ЕДЕТ НА ЗАПАД

Долингор ехал все дальше и дальше навстречу пурге. Так ехал он дня два или три и забрался так далеко, что миновал не только свой хошун, но и аймак. Он заезжал и некоторые стойбища поесть и переночевать, и никто его не задержал. Себя он называл Долодоем. Иногда говорил, что живет в соседнем хошуне и едет долги собирать с должников, а иногда — что едет повидаться с родными. Так прошло несколько дней.

Долингор очень устал и чувствовал себя совсем больным. Ему необходимо было отдохнуть. Вскоре он подъехал к юрте каких-то зажиточных людей. Дома были старуха и жена хозяина. Долингор рассказал им о себе и попросил разрешения побыть у них, пока не поправится.

Оказалось, что хозяин юрты уехал по делам и должен был вернуться дней через десять. Старуха — сестра хозяина — разрешила Долингору ненадолго остаться. Она поила его лекарствами, и через несколько дней ему стало лучше.

Через две недели вернулся хозяин юрты — Хояг. Хояг был дворянин и имел несколько человек крепостных. Особых знаний у него не было, а кичливости хоть отбавляй.

Войдя в юрту, Хояг недоброжелательно поглядел на Долингора и спросил:

— Вы кто такой? По какому делу едете?

— Я бедняк, — ответил Долингор, — брожу по людям. У вас, уважаемый хозяин, я пробыл несколько дней, желая поправить свое здоровье. — Больше он ничего не сказал.

Потом Хояг из рассказов своих домашних узнал все, что касалось Долингора. «Разве мне, чиновнику, известному своей сознательностью, степенному человеку, пристойно держать в своей юрте дезертира? — думал Хояг. — Надо бы его сразу схватить и доставить куда следует. Но все это слишком хлопотно».

Хояг решил прогнать Долингора и сказал:

— Дезертир Долингор, тебя полагалось бы арестовать и доставить властям, но я буду милостив. Сейчас же убирайся отсюда, из нашего хошуна.

И несчастному бедняку Долингору пришлось уйти. Раньше он ехал на коне и вел в поводу другого. Теперь же коней его отнял Хояг, и пришлось ему идти пешком. У жены Хояга Долингор выпросил немного мяса и масла, уложил все это в старый мешок, взвалил его себе на спину, взял в руку плеть с треснувшей бамбуковой ручкой и зашагал на юго-запад.

Говорят, что мужчине многое дано испытать, но все же редко кому на долю выпадало одно за другим столько несчастий. Кто родился бедняком, того на каждого шагу ждет страдание. И честный человек, столкнувшись с безысходной нуждой, вынужден бывает красть. Если скажут, что Долингор украл коней, и назовут его вором, этому можно поверить и можно пожалеть его. А вот никак нельзя поверить тому, что Хояг, который отобрал у Долингора коней, честный человек. Он достоин только осуждения и ненависти.

Юрта Хояга стояла на юго-западной границе хошуна, и, желая поскорее выпроводить из своего кочевья Долингора, Хояг велел ему идти на юго-запад. Местность там была пустынная и безлюдная. Долингор ушел уже довольно далеко на юго-запад, прежде чем понял, что попал в пустыню, и свернул на северо-запад. Шел он долго. Наступила ночь. Усталый Долингор стал подыскивать какое-нибудь укрытое от ветра место и улегся возле кустиков бурьяна.

На чистом безоблачном небе взошла луна, замерцали яркие звезды. Не слышно было ни звука, ни шороха. Это была настоящая глухая степь, но Долингору она казалась просторной юртой.

Долингор лежал и печально раздумывал о своих делах. Скоро мысли оборвались, в голове затуманилось, и он уснул. Очнувшись от сна, Долингор увидел, что созвездие Большой Медведицы уже стоит в зените. Приближался рассвет.

Вдруг подул ветер, все более крепчавший, пошел снег, поднялась пурга. Послышался крик филина, завыли волки. Долингор продрог, спать уже ему не хотелось. Дожидаясь рассвета и восхода солнца, он то садился, то ложился. Но вот рассвело, и на ясном небе появилось золотое солнце.

Долингор огляделся. На юге тянулись высокие черные горы. Узкие проходы у подножия гор отчетливо выделялись в свете утра. Горизонт на севере был заслонен грядой холмов. Справа и слева темнели уходящие вдаль речные протоки. Там росли полынь и чий. На равнине — редкие кусты бурьяна, травы совсем нет. Это была вытоптанная скотом голая степь, вокруг не видно было ни людей, ни животных. Долингор двинулся на северо-запад, перешел несколько небольших холмов и когда подошел к сухому руслу реки, пролегавшему по неровному южному склону горы, уже наступил полдень.

Утомленный, он присел отдохнуть и поесть. Вдруг где-то совсем близко раздался выстрел. Долингор вздрогнул от неожиданности и вскочил, ничего не понимая. Но оглядевшись, он никого не увидел.

В это время слева появился пеший человек с ружьем в руках. Заметив Долингора, он остановился. Человек походил на охотника. На нем была надета белая овчинная шуба, ружье его было как будто русское.

Долингор спросил его:

— Кто вы такой? — и добавил: — Меня не бойтесь. У меня оружия нет, — и в подтверждение помахал руками.

Держа перед собой ружье и внимательно вглядываясь, охотник подошел к Долингору. И тут оказалось, что это Бату, с которым Долингор служил вместе в солдатах. Долингор вскрикнул и кинулся к Бату. Охотник тоже узнал Долингора. От радости они не находили слов и только ахали да вздыхали.

«Долог путь мужчины, и многое ждет его впереди», — говорит пословица. Так оно и вышло. Кто мог думать, что Долингор, скитаясь по безлюдной степи, встретится со своим приятелем? Ни разу за все это время Долингор не радовался так, как сейчас. Долингор рассказал, что с ним случилось с тех пор, как он ушел из армии, а Бату слушал его рассказ, огорчался и вздыхал.

— Так уж устроен мир, что лучше родиться животным, чем бедным человеком, — сказал наконец Бату. Зубы его сжимались, по щекам текли слезы.

Долингор спросил Бату, как он вернулся домой. Тот ответил:

— Спасибо доброму учителю, это с его помощью я демобилизовался из армии. Мой учитель — мэйрэн нашего хошуна. В прошлом году, приехав по делам службы в столицу, он выхлопотал мне увольнение из армии. Теперь я живу со своими стариками родителями. У нас несколько голов скота. Юрта моя не так уж далеко отсюда. Сегодня я поехал поохотиться. Проезжая, я увидел волка, стреножил своего коня, а сам выстрелил вот из-за этого бугра. Но в волка не попал. Знаешь что, поедем со мной! Будешь жить вместе с нами.

Долингор с радостью согласился. Когда настало время отправляться, Долингор вынул все съестное, что было в его мешке, разложил на земле и шутя сказал:

— Входи в мою уютную юрту, Бату, и угощайся!

Потом они сели вдвоем на одного коня и потихоньку поехали на север. Когда уже садилось солнце, они приехали к юрте, где их встретили отец и мать Бату. Долингор поселился у них, как у родных. Он побратался с Бату, стал названым сыном его стариков родителей и много лет прожил с ними вместе.

13. ОТВЕРГНУТАЯ ДЕВУШКА

Наступил 1923 год. Дочери Мидаг, Цэрэн, исполнилось восемнадцать лет. Девушка была умная, красивая, немного разбиралась она и в грамоте.

И вот неожиданно в Цэрэн влюбился князь, исполнявший прежде обязанности туслагчи, а теперь самовольно захвативший власть и прибиравший к рукам имущество народа.

Несмотря на то, что власть хана в стране была теперь ограничена, всех угнетателей сломить еще не успели, и чиновник-князь продолжал управлять народом.

Цэрэн была дочерью бедных родителей, но князю приглянулась красивая девушка. Он полюбил ее за звонкий, чистый голос, проворство, ловкость, за белое, ясное лицо, за остроумие, за ярко-красные губы, за белые зубы, за быстрые черные глаза. Князь хотел бы сам на ней жениться, но был уже стар да и боялся своей жены. Поэтому он решил взять ее в жены своему сыну. Он несколько раз просил и даже требовал, чтобы Мидаг отдала ему дочь. Узнав о намерении князя, Цэрэн громко зарыдала и наотрез отказалась.

Тогда и Мидаг заявила князю, что не отдаст дочери. Старухи, жившие по соседству, упрекали и осуждали Мидаг за то, что она не хочет отдать свою дочь в такую хорошую семью.

Обманщики-ламы, охотники до чужого добра, смотрели в свои гадательные книги и говорили:

— Самое лучшее для Мидаг — отдать свою дочь за княжеского сына.

Почтенный князь хотел сначала силой увезти дочку Мидаг, но потом понял, что это будет слишком хлопотно. Тогда он стал распускать слухи о том, что недавно из столицы русские увезли к себе десять девушек, выбрав самых красивых[4]. «Только что за девушками опять выехало несколько русских. Они скоро приедут сюда. Но эти русские замужних женщин не берут. Монгольские девушки, которых они захватят, станут женами простых русских. Там нет ни бога, ни религии. Достоверно известно, что иногда русские их убивают и едят», — говорил он.

Среди темного, еще не знакомого с новой жизнью народа слух этот распространился быстро. Он с невероятной скоростью облетел весь хошун, а потом и до самых отдаленных аймаков дошел. Люди испугались и стали выдавать своих еще совсем юных дочерей замуж без разбора — за старых, больных, покрытых язвами, мучимых различными недугами мужчин, совершая по глупости непоправимую ошибку. Мидаг тоже растерялась и решила отдать свою дочь за сына князя. Вскоре она получила свадебный подарок или выкуп за дочку — около двадцати голов скота и двадцать — тридцать ланов серебра. Назначили день свадьбы. Опасаясь, что русские приедут за девушками, поспешили и не стали совершать старинного свадебного обряда.

Цэрэн взяли от родимой матери. Ее связали, завязали глаза и отдали в руки чужих людей, и она стала невесткой жестокого чиновника-князя. Многим людям пришлось помогать водворять Цэрэн в юрту жениха. Там заплели ее черные волосы в две косы, стиснули их зажимами, надели женскую шапочку. Велели закрыть платком лицо, зажмурить глаза и низко в пояс кланяться отцу-свекру, матери-свекрови, старшим дядьям и теткам и многочисленной родне мужа. При каждом ее поклоне произносились добрые пожелания: «Будь безмятежно счастлива, как бог. Будь богата, как Намсарай{14}. Будь долговечна и добродетельна!» Все эти пожелания звучали для Цэрэн хуже, чем волчьи завывания. Лишившись свободы и оказавшись в руках тиранов, Цэрэн чувствовала себя хуже лисицы, попавшей в капкан.

В тот день почтенный князь вместе со своими братьями и родственниками радовался, пируя на веселой свадьбе.

В отдельной юрте приготовили постель. Поздно ночью, против ее воли, с помощью посторонних, Цэрэн толкнули в объятия княжеского сына — Буяна.

«Ох, родимые! Лучше бы я живой черту досталась! Лучше бы в объятия мангаса попалась!» — отбиваясь, кричала Цэрэн. Но все было напрасно, она должна была подчиниться чужой воле.

Мужа своего Цэрэн ненавидела и презирала. Но что она могла поделать?

С этого дня Цэрэн только и знала, что тряпку для чистки котла и щипцы для углей. Она выполняла самую грязную работу, но ни разу не могла угодить свекру и свекрови. Что бы она ни делала, ее ругали, на нее постоянно кричали, а временами даже били. Ей сделали женскую прическу, придав волосам форму крыльев, на плечи нашили горбы{15}.

Так и жила она, перенося тысячи мучений, изнемогая от усталости. Вставала рано, варила чай, собирала топливо, готовила пищу, вила веревки, шила одежду, носила воду. Если кочевали, вела в поводу караван телег. На новом стойбище ставила юрты. В юрте же она обычно сидела у двери. Доила коров и овец, стригла с животных шерсть. Иногда пасла овец, пригоняла домой коров. Летом пасла еще телят и ягнят. Зимой ухаживала за подраставшим молодняком. Готовила молочные продукты. И не было человека, который бы вставал раньше Цэрэн и ложился спать позже ее.

Однажды Цэрэн встретилась с проезжавшей по уртону незнакомой женщиной, одного с нею возраста. До Цэрэн доходили слухи о том, что теперь мужчины и женщины в Монголии свободны, но она не понимала, что это значит, а спросить было не у кого. Она поговорила с этой женщиной и узнала, что в Монголии женщины получили свободу и стали такими же равноправными, как и мужчины. Узнала, что нужно учиться грамоте и наукам. И Цэрэн стало так радостно, как будто в душе ее взошло солнце. Узнав о страданиях и затруднениях Цэрэн, сверстница ее, ехавшая по делам службы, дала ей несколько важных и ценных советов:

— Ненавистные тираны порабощали и угнетали наших женщин, как скотину. Теперь утвердилась власть народа, и женщины получили равные с мужчинами права. Нужно пользоваться своими правами и бороться с угнетателями. Что касается замужества, то в этом деле принуждений быть не может. Теперь женятся и выходят замуж только по своему желанию. Ты молодая, да к тому же еще беднячка. Тебе нужно учиться. Если поедешь в Улан-Батор, там найдется чему поучиться. Когда начнешь учиться, то сразу же поймешь, какие у тебя права. А то, что ты сделалась рабой других, совершенно неправильно. Проклятые нойоны и ламы угнетали и эксплуатировали не одну тебя, а весь монгольский народ. Теперь власть их уничтожает, — объяснила женщина.

Несмотря на решение народной власти о равноправии женщин, в кочевьях в это время некому было заботиться о них и защищать их права; фактически у власти все еще оставались феодалы. Активность среди низшего класса была невелика, и в кочевьях женщины не могли еще стать равноправными. Только в Улан-Баторе положение их изменилось к лучшему. Женщин, приехавших из кочевий, там выдвигали, помогали им расти.

Цэрэн сразу решила ехать в Улан-Батор. Она очень разволновалась, ей хотелось еще о многом расспросить свою новую знакомую, но она не сумела продолжить этот разговор, а тем временем ямщик, сопровождавший приезжую, уже двинулся дальше, и та, поспешно вскочив на коня, поехала за ним. Цэрэн смотрела ей вслед, и хотя они только сейчас познакомились, женщина казалась ей давним сердечным другом. «Наступит ли время, когда я буду таким же, как она, полноправным человеком и тоже буду ездить по делам?» — подумала Цэрэн, и на глазах ее навернулись слезы.

Свекор-отец, свекровь-мать и так называемый муж — люди жестокие, как волчьи клыки, оскорбляли ее, и душа Цэрэн переполнялась гневом, но она сдерживала себя и молчала. Как говорит пословица, — беднячка не знает, что сказать, а невестка и вовсе не имеет права говорить.

Но однажды она рассорилась со свекровью, обозвала мужа ослом и убежала к Мидаг. Рассказав матери о всех своих мучениях, Цэрэн умоляла вырвать ее из рук ненавистного свекра и его сына. Но тут явился, скрипя от злости зубами, бездельник Буян. Он изругал, как только мог, матушку Мидаг, набросился на жену, поколотил ее, а потом насильно увез рыдающую Цэрэн к себе.

Цэрэн снова бежала к Мидаг, но в пути ее поймали. На этот раз ее били щипцами для углей и даже кнутом, которым погоняют быков. Мидаг страдала, зная о мучениях дочери, но не могла ее защитить.

Однажды Цэрэн по секрету сообщила матери, что решила бежать в Улан-Батор. В ту же ночь положила Цэрэн на белого иноходца украшенное серебром седло почтенного князя и, пока мужа не было дома, а свекор и свекровь спали, подпоясалась, положила себе за пазуху кое-какую мелочь, взяла платок и кусочек шелка, вскочила на коня и поскакала.

Страшно и тяжело одинокой женщине ехать в темную ночь в далекий путь, но Цэрэн неслась сломя голову, неслась, как мышь, вырвавшаяся из кошачьей пасти. К утру она была уже далеко. Заезжая в попадавшиеся на пути юрты, знакомясь с попутчиками, она добралась до Улан-Батора. Здесь она встретилась с теми, кого еще не знала, увидела то, чего еще не видела. Перестала носить женскую прическу, перешила платье и на несколько дней, чтобы отдохнуть, поселилась в юрте у местных жителей.

До 1925 года Цэрэн жила при школе и училась. Теперь она считалась грамотной и вполне подготовленной политически. Если нужно, рука ее готова была писать, а уста — говорить.

Как раз в это время приехала ее мать, увидела, как она хорошо живет, и очень обрадовалась. Кто же в тот давно минувший год думал, что отвергнутая всеми Цэрэн, которая плакала в прокопченной бедняцкой юрте на стойбище богатого семейства, станет полноправной и образованной женщиной, активным деятелем в независимом государстве и поведет за собой других женщин?

14. НЕОПИСУЕМАЯ РАДОСТЬ

В тот же год осенью Цэрэн пришлось по служебным делам ехать в худон. Поехала она с радостью. Семь или восемь дней ехала по уртонам на запад, пока наконец не добралась до хошунного управления. Там она провела ревсомольское{16} собрание аратов и инструктивное совещание и вдруг неожиданно встретилась со своим отцом Долингором.

Долингор и Цэрэн не узнали друг друга. Цэрэн думала, что ее отец давно уже умер в столице. А Долингор когда-то искал свою жену и маленькую дочку в восточном аймаке и не нашел. Он никак не мог предположить, что увидит когда-нибудь дочь. Отец с дочерью встретились, но друг друга не узнали.

В этот день Цэрэн уже собиралась возвращаться обратно, но по каким-то причинам задержалась. Жила она в отдельной юрте. Истопник, обслуживающий ее юрту, заболел, и понадобилось кого-нибудь прислать взамен. Тут как раз подвернулся старый Долингор.

Старик Долингор варил для Цэрэн обед и чай и рассказывал обо всем, о чем стоило и не стоило говорить. Так он рассказал и о своей жизни.

— Да, много горя видела моя старая головушка! — закончил он свой рассказ.

Цэрэн вспомнила жизнь своего отца. Некоторые слова старика полностью совпадали с тем, о чем когда-то рассказывала мать. Они оживленно расспрашивали друг друга. Цэрэн выяснила, в каком хошуне и кочевье жил прежде старик, и первая узнала отца. Отец же, узнав ее, воскликнул: «Дочка моя!» и бросился к ней на шею. Увидев, как старик бедняк в овчинной шубе обнимает и горячо целует молодую девушку, приехавшую из центра в командировку, люди заговорили:

— Спятил дед от старости. Одурел старик и дурачеством своим только смущает должностное лицо…

Эта встреча была истинной радостью для Долингора, который за все пятьдесят лет своей жизни видел одно только горе.

Когда Долингор узнал, что Мидаг жива и здорова, то с нетерпением стал думать о встрече с женой, но не знал, как к ней добраться.

«Видно, придется идти пешком», — думал он. Но Цэрэн решила поехать вместе с ним. Ехать предстояло на следующее утро. Долингор пошел к себе домой.

Названый отец Долингора давно уже умер. Долингор подробно обо всем рассказал Бату и его старушке-матери. Они тоже обрадовались. Сварили жирное мясо, втроем поели, напились хорошего чая и совершили прощальный обряд, пожелав друг другу счастливой встречи в будущем.

Долингор вернулся в управление и лег спать, но никак не мог заснуть, все ворочался с боку на бок, и ночь казалась ему очень длинной. От радости он то смеялся, то вздыхал и плакал. Дочка была молода и спала не просыпаясь. Долингору вспомнилось многое, о многом хотелось спросить, и он с нетерпением ждал, когда наконец наступит утро. И показалась ему эта счастливая ночь куда длиннее, чем все пятьдесят лет тяжелой жизни.

Перевод Т. Бурдуковой.