Повести монгольских писателей. Том первый

I

— Я исправил, как вы советовали, но ничего путного не выходит. Да теперь у меня и времени на это нет, — посетовал Дашдондог.

— Однако получилось совсем неплохое стихотворение, — возразила ему Бурма. — Если пишешь о том, что знаешь, скорее и успеха добьешься…

Бурма пошла на кухню готовить чай. Оставшись один, Дашдондог оглядел чисто прибранную, уютную комнату девушки. На письменном столе стояла лампа «сова» на подставке из серого камня. Выпятив горбатый белый клюв и вытаращив желто-зеленые глаза, она, казалось, все это время внимательно прислушивалась к разговору, будто старалась понять, о чем говорят люди. «А что, неплохой ночник», — подумал гость Бурмы.

Рядом с лампой лежала стопка тонких ученических тетрадей. И Дашдондог живо представил себе нынешних школьников, этих мальчишек и девчонок, у которых прекрасное будущее. Через несколько лет им предстоит выбрать свою дорогу в жизни, поступить, скажем, в университет… Они получат образование, станут управлять страной… Черные глаза Дашдондога вспыхнули огоньками радости.

На стене в золоченой рамке висел портрет маршала Чойбалсана. «Вот человек, воплотивший в себе безграничную любовь монгольского народа к своей Родине, его стремление к свободной счастливой жизни. Он стремится осуществить для людей все то, чего не смогли сделать наши предки…»

Дашдондог, молодой связист, не в первый раз отмечал высокий лоб маршала, его широкие плечи, ясный взгляд. Он поднялся со стула, поправил гимнастерку и подошел к портрету. Еще раз внимательно вглядевшись в него, он мысленно спросил: «Скажите мне, как жить, что делать после войны? Направьте меня, члена партии, в институт связи… Быть может, там мое место в мирное время?»

Слышно было, как в кухне хлопочет Бурма. Дашдондог вернулся на свое место.

Пол в комнате недавно был выкрашен желтой краской, окно, стены, потолок были чистыми, нигде ни пылинки. На специальной подставке у окна тянулись к солнцу полураскрытыми бутонами цветы, словно вместе с Бурмой радовались счастливой жизни.

Внимание Дашдондога привлекла вышивка на стене под портретом Чойбалсана. Белым шелком по черному полю вышита фигурка симпатичного мальчугана. Он тянет руки к машущему крыльями лебеденку, что изо всех сил пытается взлететь.

«Должно быть, это сама Бурма вышивала, — подумал Дашдондог. — Видно, мечтает, выйдя замуж за Аюуша, родить такого сыночка. И в самом деле хорош! Так, кажется, и расцеловал бы! Постой, постой, да он и впрямь похож на Аюуша. В детстве наш Аюуш таким, видно, и был…»

В комнату вошла Бурма, прервав размышления Дашдондога.

— Вы уж извините меня. За расспросами совсем забыла вас угостить, — сказала она, расставляя на столе перед гостем всевозможные молочные яства, тарелки с закусками, вино.

Дашдондог достал было папиросы, но тут же спрятал их: неудобно показалось дымить в комнате девушки, где воздух так чист и свеж.

Бурма подала Дашдондогу сделанную из корня дерева и окаймленную серебряным узором пиалу с чаем, щедро забеленным молоком, — сливки, а не чай! Затем налила себе и устроилась на стуле напротив гостя.

— Вы ведь расскажете мне о новостях с фронта? — спросила она Дашдондога.

— Непременно расскажу. Хотя новостей так много, что не знаю, с чего и начать…

— А вы по порядку, с самого начала.

— Ну что ж, попробую, — согласился Дашдондог. — В то утро, как и полагается связисту, я включил приемник, чтобы прослушать утреннюю сводку новостей. И вот на фоне бодрой мелодии слышу знакомый голос женщины-диктора: «Внимание! Внимание! Говорит Улан-Батор. Слушайте нас на волнах… Сегодня четверг, десятое августа тысяча девятьсот сорок пятого года. В Улан-Баторе семь часов утра…»

— Вы прекрасно рассказываете, — заметила Бурма.

— Что вы, мне просто вдруг вспомнился чей-то очерк о начале войны, напечатанный в нашей полевой газете. Вот я по памяти его и пересказываю, — признался Дашдондог.

— Ну и что же было дальше?

— А дальше мы услышали заявление нашего правительства об объявлении войны Японии. Был получен приказ верховного главнокомандующего. Потом стало известно, что по радио выступит маршал Чойбалсан, и вскоре перед репродуктором собралась вся часть.

Помню, в тот день было солнечно, на небе ни облачка. Задолго до начала выступления маршала мы как-то притихли, переговаривались между собой негромко, почти шепотом. А когда вновь заработал громкоговоритель, наступила такая глубокая тишина, будто не многие сотни бойцов сидели и стояли перед ним, а была тут безлюдная пустыня. Был слышен стрекот кузнечиков, тиканье часов на руке сидевшего рядом со мной полковника.

Чойбалсан говорил звучным голосом, четко произносил каждое слово. Его выступление внушало нам уверенность. Многие торопливо записывали его слова в записные книжки.

«Бойцы, старшины, офицеры, генералы нашей Народной революционной армии, я призываю вас храбро сражаться за весь монгольский народ, за наше правое дело, за нашу свободную Родину. Я призываю вас быть славными сыновьями нашей независимой, свободной страны». Это слова из его речи, и я хорошо их запомнил.

Когда маршал кончил говорить, я приглядывался к товарищам, с которыми за годы службы по-настоящему сроднился. Многие из них как будто преобразились: самый легкомысленный шутник и балагур стал вдруг чрезвычайно серьезным и подтянутым, а самый медлительный и флегматичный — расторопным и энергичным…

Потом прошли у нас партийное и ревсомольское собрания, а на общем построении замполит части изложил стоящие перед нами задачи. После него один за другим на трибуну выходили наш Аюуш и еще несколько бойцов. Слова их клятвы сражаться до победы брали за живое, поднимали дух солдат.

Ты, Бурма, не удивляйся тому, что я упомянул про трибуну, — продолжал он, незаметно переходя на «ты». — Военные — люди особые: даже на марше в пустыне стараются устроить все по-людски. Подогнали два грузовика вплотную один к другому, вот и получилась трибуна.

— Ну, а дальше?

— Двинулись мы освобождать монастырь Цаган Обо. На дневных и ночных привалах бойцы чистили оружие, приводили в порядок снаряжение. В эти дни рассматривались десятки и сотни заявлений в ревсомол и в партию. Трудно передать, каким приподнятым было у нас настроение. Да ты и сама все отлично понимаешь, Бурма… Без особых потерь в установленные сроки мы освободили монастырь Цаган Обо, города Завсар, Жинбэ. Знаешь, поначалу новобранцев страшит сама мысль о тяжелых переходах по колено в песке или грязи, невозможность спокойно поесть и, скажем, поспать хотя бы два часа в сутки. Однако столкнувшись лицом к лицу с трудностями и лишениями, человек преображается: забывает об усталости, презирает даже смерть, одолевает любые препятствия… Сейчас наши части продолжают продвигаться вперед. А меня откомандировали сюда со срочным заданием.

— И когда назад?

— Сегодня, в девятнадцать ноль-ноль.

— А как там Аюуш?

— У Аюуша все нормально. Наказывал передать тебе вот это письмо и обязательно привезти ответ, — отдавая конверт, сказал Дашдондог и широко улыбнулся, счастливый тем, что может доставить девушке такую радость.

Прочитав несколько слов на конверте, Бурма быстро распечатала письмо и углубилась в чтение, а солдат внимательно следил за лицом двадцатилетней девушки, пытаясь по его выражению угадать, о чем пишет ей друг. И действительно, ни глаза, ни лицо Бурмы не в состоянии были скрыть ни слова из письма любимого. Она живо представляла сейчас Аюуша, шагающего по далеким дорогам войны, видела его широкие, могучие плечи, суровый взгляд, слышала биение его сердца. И еще она представляла себе уже совсем близкую, радостную послевоенную жизнь, в которой они с Аюушем обязательно встретятся и поженятся.

Вот ласковое лицо Бурмы вспыхнуло, рука с перстнем задрожала — не иначе как девушка прочла сокровенные, тревожащие душу строки, смысл которых прячут подальше от стороннего глаза. Она украдкой взглянула на Дашдондога. Взгляды их встретились и, смутившись еще больше, чем Бурма, друг Аюуша покраснел, уставился глазами в пол, а затем, не найдя ничего лучшего, взял со стола пиалу с чаем и судорожно сделал несколько глотков.

Бурма встала, едва слышно всхлипнула и произнесла:

— Дашдондог, пожалуйста, подождите меня немного.

Она почти бегом скрылась в спальне.

«Чем это Аюуш так ее взволновал? Не так уж он сейчас бедствует. А скоро мы разобьем врага и вернемся… Может, что-нибудь об их личных отношениях написал? Верно, Аюуш говорил о своей любви к Бурме, о том, что давно просил ее выйти за него замуж, а она — ни да, ни нет. Видно, сердце ее молчит, но из вежливости относится она к Аюушу вроде бы неплохо. Что ж, Аюуш в сердцах и написал ей что-то обидное?»

Прошло две, три, пять минут. За дверью было тихо. От нечего делать Дашдондог смотрел в окно. Там ярко светило осеннее солнце гобийской пустыни. Невдалеке виднелась солдатская казарма — в стенах ее еще недавно царило деловитое оживление, а теперь вряд ли здесь встретишь кого-нибудь из друзей-однополчан: все они сражаются на полях войны, защищая отчизну от посягательств чужеземных захватчиков, люто ненавидящих счастливую жизнь монгольского народа и позарившихся на ее несметные богатства…

Дверь отворилась, и в комнату медленно вошла Бурма с изменившимся лицом и рассыпавшейся прической. В ее влажных глазах Дашдондог прочел: «Друг моего Аюуша, любовь и душевные переживания никого из нас не минуют. Это — закон бытия. Да, я люблю его. Знай это и не смейся надо мною. Не забывай, что я женщина, и прости мне минутную слабость!»

И взгляд его ответил: «Полно, Бурма, над чем же тут смеяться. Слезы на твоих глазах — это самое святое…»

Они немного поговорили, и Бурма успокоилась. Она села за письменный стол, на котором стопками лежало много книг, и принялась писать ответ. Теперь она была сосредоточенна и задумчива.

— Это письмо, — сказала Бурма, закончив писать, — передайте, пожалуйста, Аюушу. Пусть прочтет его в самую трудную минуту. Но не раньше! Ну, а если такого момента не будет, пусть распечатает конверт после войны. — Вместе с письмом она протянула Дашдондогу небольшой белый ящичек с подарками для них с Аюушем.

— Счастливо оставаться, Бурма! Скоро мы вернемся, — произнес Дашдондог, поднимаясь со стула. Бурма на прощание наполнила рюмки вином и сказала:

— Выпьем за то, чтобы вы оба победой над врагом прославили нашу героическую армию и вернулись домой!

Слова эти, сказанные от чистого сердца молодой учительницей, в чьих руках будущее Монголии, и это прозрачное, искристое вино, настоянное на прекрасных плодах родной земли, растрогали Дашдондога. Ему пора было возвращаться туда, где были сейчас его боевые друзья.

II

С незапамятных времен тянулись по Калганскому тракту длинные караваны иноземных купцов. Караванщиками нанимались монголы. Внимательно следили они в пути за поступью головного быка, чутко прислушивались к звону колокольчика на последней упряжке. Купцы не слишком доверяли караванщикам — посылали доверенных людей, а то и сами верхом сопровождали повозки с поклажей. Непривычные к седлу, после многодневной езды они чувствовали себя измученными и разбитыми, полулежа ничком на спинах откормленных своих лошадей.

Тоскливо и однообразно скрипели вдоль тракта деревянные повозки, тоскливо и однообразно текла жизнь караванщиков… Веками утекали по этой дороге из Монголии несметные ее богатства — пушнина, золото, серебро, угонялись бесчисленные стада — все, что умели скупить за бесценок или выманить предприимчивые торговцы…

…Было совсем темно, когда на тракт выбрались несколько броневиков с монгольскими воинами-десантниками. Перед самым рассветом разведчики оставили машины и пошли пешком. На хмуром, завешанном тучами небе не было видно ни единой звездочки, не светила луна. В черной мгле бесшумно моросил осенний дождь. Изредка, испуганно встрепенувшись, из-под ног разведчиков впитались ввысь потревоженные птицы.

Незнакомый человек враждебен, неизвестная дорога опасна. Здесь, в незнакомой местности, идущих, казалось, на каждом шагу подстерегала неясная угроза.

Разведчики, не останавливаясь, разбились на группы по двое и разошлись в трех направлениях. Рослый, широкоплечий, хорошо сложенный связист Дашдондог молча шел в паре со своим другом Аюушем. За спиной Дашдондога была укреплена металлическая катушка, с нее беспрерывно разматывался провод полевой телефонной связи.

Молодой связист думал о брате, с которым так удачно удалось повидаться перед самой отправкой на фронт, потом припомнилась ему прошлая бессонная ночь, когда объявили, что он пойдет в разведку. При тусклом свете свечи прочитал Дашдондог рассказ Ставского «Связист» и теперь размышлял, как хорошо было бы стать таким, как герой этого рассказа. А то вот еще слышал он о подвиге одного связиста, воинская часть которого попала во вражеское кольцо. Смертельно раненный, боец был не в силах соединить концы порвавшегося провода. Однако он успел взять оба конца в рот и крепко прижать один к другому зубами… Связь с основными силами была восстановлена, и часть вышла из окружения…

Да, замечательная у него специальность. Связисты нужны и в военное и в мирное время. Как только кончится война… А, чтоб тебя! — Дашдондог внезапно оступился и упал. Тут же поднявшись, он сделал несколько шагов и снова споткнулся — зацепился за невидимый бугорок. И он представил безукоризненно ровную Долодойскую степь в родном Убурхангае и словно услышал те нежные слова, что аккуратно вывела легкая девичья рука в письме, недавно пришедшем из родных мест. «Счастливого тебе пути и благополучного возвращения… Так много хочется сказать! Очень тоскую и жду».

Дашдондог глубоко вздохнул и тут обнаружил, что несколько отстал от товарища. Догоняя решительно шагающего впереди Аюуша, он хотел было предложить ему перекур, но удержался. Аюуш тоже, видно, задумался о своем. Не надо мешать. О чем он размышляет, друг Аюуш? Наверное, дом или Бурму свою вспоминает. Думает, как бы поскорее распечатать и прочесть ее письмо.

— Видать, ненастный день опять-будет, — сказал Дашдондог, догнав друга.

— Да, дождь, кажется, зарядил надолго.

— Аюуш! Хочешь сушеного творога? Осталось от того, что брат мне привез. Хорошо утоляет жажду. На, возьми!

— Спасибо, не хочу, да и пить сейчас не хочется. А если: захочу, потом возьму, ведь мы с тобой, Дашдондог, расставаться пока не собираемся, не так ли?

— Конечно, — согласился Дашдондог. Некоторое время шли молча, затем Дашдондог снова спросил:

— Аюуш, ты, я надеюсь, письмо Бурмы не распечатывал?

— Нет, не распечатывал, но, признаюсь, оно не дает мне покоя. На душе муторно как-то.

— Что так?

— Мы с Бурмой уже давно знаем друг друга и дружим. Я очень люблю ее и не раз ей в том признавался. Но Бурма о моих чувствах и слышать не хотела. А сейчас, когда меня рядом нет, она, видно, окончательно все обдумала и решила выйти за другого. Небось об этом и пишет.

— С чего ты это взял?

— А вот с чего. Прочитай я это письмо прямо сейчас и узнай обо всем, расстроился бы. А она хорошо понимает, каково в таком состоянии человеку идти в бой. Вот и хочет, чтоб не читал подольше.

Аюуш на мгновение остановился, прислушиваясь. Затем они снова двинулись вперед и долго не говорили ни слова. Местность вокруг ничем вроде бы не отличалась от родной их земли, от родины Аюуша — Хонгор-гоби, разве что горы да растительность здесь были другие. Но именно здесь проходила невидимая черта, которая разделила на два мира, красный и черный, плоть и кровь одной матери — монголов Халхи и народ Внутренней Монголии. Одни строят счастливую жизнь, другие невыносимо страдают. При мысли об этом Аюуш забывал все свои печали и обиды, и лишь решимость биться с врагом переполняла его душу.

Долгое молчание товарища Дашдондог истолковал по-своему: обиделся Аюуш, как ребенок, и вовсе пал духом. Желая ободрить друга, Дашдондог сказал:

— Ты, мне кажется, не разглядел еще любящую душу этой девушки. Скрыта эта душа за ее постоянной выдержанностью и застенчивостью. Я наблюдал за Бурмой, слушал ее, и мне, знаешь, ясно одно: кроме тебя она не может любить никого на свете.

— Что ж, вон уже светает, давай прочтем письмо и узнаем, кто из нас двоих прав.

— Постой, погоди, Аюуш, не распечатывай конверт. Прежде взгляни на небо. Венера приветствует нас, обещает успех сегодняшней нашей разведке.

— Что ты сочиняешь? Какая там еще Венера в такое хмурое утро?

— Сочиняю, значит, на то есть причина.

— Какая же, хотелось бы знать?

— Скажу. Ты только не распечатывай это письмо.

— Почему?

— Вот об этом и поговорим.

— Так говори же!

— Если ты не в силах сдержать себя и не вскрывать конверт раньше времени, то, значит, и Бурма вправе, не дождавшись тебя, открыть сокровенные чувства души другому человеку. Так что пусть выдержка твоя ничуть не уступает исключительной честности этой девушки. Вот почему сейчас не стоит распечатывать письмо.

— Дашдондог, друг мой! Война — слишком суровая игра. Из-под града вражеских пуль можно выйти без единой царапины. Но запросто можно потерять жизнь от шальной пули. А что, если я погибну, так и не прочитав этого письма?

— Да, чтобы ты прочел его, чтобы состоялась ваша встреча, которой Бурма так ждет, а затем и свадьба, ты, Аюуш, должен остаться живым.

— Конечно!.. И жить, дружище, очень хочется. Меня ждут и мать, и отец, и братья, и сестры, ждет Бурма. Ждут знания, к которым я очень тянусь. После войны всех нас ждет прекрасная мирная жизнь, которая придет на землю Монголии. Да, мы непременно должны жить. Недаром ведь говорится: «Будешь живой — выпьешь из золотой чаши».

Придержав шаг, Аюуш внимательно, зорким глазом гобийца оглядел местность. Утро настало хмурое, сырое, и видимость была неважной.

— Аюуш, а что, если нам здесь перекурить да и посмотреть, кстати, что нам Бурма посылает?

— Как, ты, значит, успел прихватить ящичек с собою? Я второпях совсем про него забыл. Хорошо, хоть ты оказался таким памятливым.

— Связист, друг мой, должен быть памятливым. И еще должен иметь в вещмешке свободное местечко, — усмехнулся Дашдондог и достал посылку Бурмы.

Они уселись в густой, мокрой траве и раскрыли ящичек. Сверху лежал белый шелковый платок, вышитый цветами. Аюуш уткнулся в него обветренным лицом, словно рука любимой его коснулась. В коробке они нашли хутгуш, сладкий сушеный творог, другие искусно приготовленные яства и даже небольшую бутылочку. Друзья огляделись по сторонам и, убедившись, что вокруг спокойно, приступили к еде. Все показалось им очень вкусным, но не это было главным: во всем, к чему они притрагивались или что ели, чувствовалось желание Бурмы сделать друзьям приятное, порадовать их, и для Аюуша это было дороже всего. Подкрепившись, они покурили, увязали остатки еды в небольшой сверток, Дашдондог сунул его в мешок, и друзья двинулись дальше.

Уже совсем рассвело. Дождь не переставал. Сопки, скрывавшиеся ночью в кромешной тьме, сейчас походили на уныло сидящих преступников: вот они, обнаруженные и пойманные, покорно ждут приговора.

— Послушай, — прервал молчание Аюуш, — а что с твоими стихами? Помнишь, ты читал мне?

Дашдондог смущенно улыбнулся.

— Я много раз переделывал их, потом воспользовался случаем — показал их Бурме, она кое-что поправила.

— Ну, и что она сказала?

— Сказала, что получается неплохо. Я понимаю, она пощадила мое самолюбие, отнеслась к моим виршам снисходительно.

— Постой-ка, Дашдондог! — насторожился Аюуш. — А ну присядь! Живо! Что это там чернеет, взъерошенное? Видишь?

— Вижу. А что это?

— Да это же сова паршивка нахохлилась.

— Она самая, — улыбнулся Дашдондог.

— Так прочти мне снова свое стихотворение. Интересно, что теперь получилось.

— Да ничего особенного, — равнодушно отмахнулся Дашдондог.

— Читай, читай! Наизусть, должно быть, знаешь? — не отставал Аюуш.

— Знаю… Ну, хорошо, прочту.

— Слушай, Дашдондог, — проговорил Аюуш, разглядывая видневшиеся вдали танковые заграждения. — Не слишком ли ты придирчив к себе? Может быть, это стихотворение следует показать настоящему поэту, кое-что в нем подправить, но, по-моему, вещь получилась. Ты отошли эти стихи руководителю нашего ансамбля, пусть их чтец-декламатор почитает со сцены.

Дашдондог сверлил взглядом выраставшие то справа, то слева холмы. Помолчав, он ответил:

— Не стоит, Аюуш. Люди ведь и посмеяться могут. Да и кому нужны эти стихи! Я же их для себя пишу.

— Я уверен, стихи, где выражены душевные волнения человека, очень нужны. Только у нас их, к сожалению, маловато. — С этими словами Аюуш решительно полез в карман за письмом Бурмы. Но в это самое мгновение тишину всколыхнули какие-то резкие звуки. Аюуш камнем упал и прижался к земле. Дашдондог поспешил лечь вслед за другом и, глядя в его сторону, как бы говорил: «Что случилось? Я готов!» Аюуш молчал, он даже переменился в лице, весь обратившись в слух и зрение. Балагур, отличный рассказчик и певец, он лежал сейчас не моргая и сдвинув брови. Дашдондог видел его таким впервые.

Все так же молча, Аюуш прополз несколько метров вперед. Дашдондог последовал за ним. Впереди послышались выстрелы.

— Теперь ты все понял, Дашдондог? — обратился к нему Аюуш.

— Конечно, понял, — ответил тот, приготавливая рацию к работе.

— Срочно сообщи нашим. Пусть по цепочке передадут на командный пункт!

— Есть!

— Здесь место удобное — лучше не сыскать. Поэтому ты оставайся и держи связь, а я двинусь вперед, — решительно сказал Аюуш.

Что предпринять, чтобы остановить друга? Он же никогда не отступает от раз принятого решения. Дашдондог взмолился:

— Аюуш, так не пойдет! Одному, да еще по голой степи тебе идти никак нельзя! Давай сообщим обо всем своим и дождемся приказа.

— Не время спорить, лучше повтори приказ! Да побыстрее! — отрезал Аюуш. Внезапно он указал на приближающихся к мосту вражеских солдат: — А это ты видишь? И пополз вперед.

Дашдондог повторил приказ Аюуша остаться здесь и поддерживать связь. «Враги форсируют мост. Если их не опередить, мост будет взорван». Это были последние слова друга, которые расслышал Дашдондог. Он видел, как сперва долго блестели, а затем скрылись из виду мокрые подошвы кирзовых сапог Аюуша. За ним оставалась полоса примятой травы. Вдали за сеткой дождя виднелась серая полоса реки и деревянный мост. За рекой передвигались боевые неприятельские подразделения. «Теперь Аюуша никто не остановит и сам не остановится, покуда не добьется своего. Однако мне нужно спешить ему на помощь». Дашдондог связался со своими, доложил обстановку и пополз было за Аюушем, но что-то с неожиданной силой потянуло его назад. Связист обернулся и увидел, что провод в катушке размотался до конца и натянулся, как струна. Теперь у Дашдондога не было никакой возможности ползти за Аюушем. А по тому месту, где предположительно полз сейчас Аюуш, вражеские солдаты открыли бешеный огонь. Можно было подумать, что его засекли. «Под таким огнем трудно уйти от пули. Не избежать Аюушу смерти или ранения… А ведь мы даже не попрощались! — думал Дашдондог, окапываясь. — А случись с другом беда, что я скажу нашим ребятам и политруку? А Бурме? Что скажу Бурме? — В том направлении, куда уполз Аюуш, было отчетливо видно, как перебежками продвигаются к мосту вражеские солдаты, иные были уже совсем рядом… — Какого черта я отговаривал его распечатать конверт? Может же случиться, что он погибнет, так и не прочитав письма», — мелькнула в голове отчаянная мысль.

В небе повисли тяжелые тучи, и дождь усилился. Время от времени сверкала молния и гремел гром. Дашдондог смотрел в сторону реки. Обстановка складывалась напряженная.

III

Невысокого роста, лысый, с узенькими усиками генерал-майор Камазаки сидел у себя в штабе с видом человека очень спокойного, мирного нрава. Само благодушие и непорочность были написаны на его лице. Как будто не он был одним из главных виновников этой кровавой войны, не он грабил Мукден, Калган, монголов Хингана, истязал ни в чем не повинных мирных жителей; будто это не он, готовя плацдарм для нападения на независимую Монголию, в течение пяти лет руководил возведением укреплений на одном из склонов Калганского хребта, а после окончания работ, дабы замести следы своих преступлений, приказал убить все сорок тысяч человек, которые их строили. И, наконец, словно это совсем не он был кровопийцей, жестоко угнетавшим трудолюбивый народ Внутренней Монголии.

В спрятавшихся за блестящими стеклами очков его узеньких глазках, смотревших вроде бы весьма кротко, таилась большая сила, наводившая страх на подчиненных… Впрочем, его манера курить сигарету, вставленную в длинный янтарный мундштук, говорила о том, что господин этот не относится к заядлым курильщикам. Делал он это скорее для того, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к знати. К тому же за дымом сигареты генерала почти не видно. И только присмотревшись повнимательнее, можно было разглядеть его темное лицо, похожее на поржавевший клинок, блистание которого давно уже в прошлом.

Невеселые мысли одолевали генерала: «Неужто и впрямь Страна восходящего солнца, вслед за Германией, будет повержена в прах? Неужто не суждено ей, подобно небесному дракону, промчаться над Азией, заставляя всех и вся содрогаться от ужаса? Нет! Страна восходящего солнца не может быть уничтожена, никогда не капитулирует великий ее император… — Тяжело под напором наступающих англичан и американцев, но не они пугают его сейчас. Самыми страшными представляются ему русские штыки, острее которых нет, кажется, ничего на свете, и яростное «ура» монголов. От них теперь зависела его судьба. Но чтобы охвативший генерала ужас не стал очевидным для подчиненных, он прячет его за маской-лицом, потемневшим от гари и пыли сорокалетних военных походов и отразившим на себе все те страдания, которые его обладатель принес целым народам. — Я — бог для моих солдат в предстоящих битвах. Глядя на меня, они должны поверить в себя. Пусть я страдаю, пусть даже сойду с ума, но никто — ни солдаты, ни даже ближайшие помощники — не должен знать, что творится у меня в душе». Камазаки вскинул глаза на полковника — начальника штаба, и майора Ванигути, которые докладывали ему план действий батальона по защите моста.

— Вы закончили? — спросил генерал.

— Так точно! — ответил начальник штаба.

— Господин майор, — обратился генерал к Ванигути, — вы поняли, как ваш батальон должен защищать мост?

— Так точно, понял!

— Тогда хочу сообщить: вашему батальону не только не будет придано никаких подкреплений, а наоборот, одна ваша рота должна будет действовать в операции по окружению монголов. За сорок лет в мой капкан попало много волков, а сегодня, будьте уверены, эта участь ждет монголов. Я уверен в вас, господин Ванигути! Если сегодня вы сумеете привлечь основные силы врага к мосту и удержать мост за собой, вас ждет орден «Золотой коршун».

Майор выпрямился:

— Постараюсь оправдать доверие вашего превосходительства. Разрешите возвратиться на позиции?

— Не надо так спешить, господин майор! — возразил генерал и, указывая на соседнюю комнату, добавил: — Уж коли вы пожаловали сюда, мой долг угостить вас. Прошу сюда!

Втроем они вошли в комнату позади приемной. Узкий длинный стол в ней был уставлен всевозможными закусками и винами. Когда все расселись, генерал посмотрел на майора и спросил:

— Этот ваш молодой помощник, где он?

— Капитан, наверное, уже получил боеприпасы и ждет меня, — тихо ответил тот.

Генерал нажал кнопку звонка. В комнату вошел его адъютант с продолговатым белым лицом. Генерал распорядился пригласить сюда капитана.

Войдя в комнату, капитан вытянулся. Соединив ноги и опустив руки по швам, он поклонился, как это принято у японцев, и только тогда сел у края стола. Генерал ответил на приветствие и, поправив усы, сказал:

— Господа, наполните рюмки! Хочу вам напомнить выдающееся событие, которое произошло более двух тысяч шестисот лет тому назад во времена великого Дзимму-тэнно{17}. Как вы знаете, тогда над нашей державой нависла угроза порабощения. Но люди Страны восходящего солнца не пали духом, и небо сжалилось над ними: на плечо правителя Дзимму сел коршун, и это явилось предвестием полного разгрома врага. И сейчас к нам летит эта птица. Не за горами тот час, когда она сядет на плечо нашего тэнно!

Генерал закончил и поднял было рюмку, чтобы выпить, но, взглянув на майора, произнес:

— Господин Ванигути! Наливая себе рюмку, вы прерывались и наполнили ее с трех раз, будто на свадьбе. Не так ли?

— Извините, ваше превосходительство! — неуверенно вымолвил покрасневший майор. — Я действительно прерывал винную струю? Слушая вашу прекрасную речь, я, видимо, не обратил внимания… Так я в четвертый раз себе добавлю. Надеюсь, четыре — это хорошее число?

— Ничего, господин Ванигути, не беспокойтесь! — утешил его генерал. — Пусть это станет знамением того, что вы, возвратись после войны к себе в Фукуока, соберете полный храм гостей и сыграете богатую свадьбу. Вот тогда и нарушайте обычаи сколько вашей душе угодно. Пожалуй, вместо семи дней, которые положено после свадьбы провести вдвоем с женой в свадебном путешествии, гуляйте себе все сорок девять.

Все рассмеялись. И только на лице майора появилось жалкое подобие улыбки. За неестественной веселостью генерала, который среди всеобщего оживления потягивал вино, заметно проглядывали совсем недавно мучавшие его невеселые мысли.

— Ваше превосходительство, — обратился к нему полковник. — Я слышал, что господин майор прекрасно исполняет песню «Инано Кентаро». Что, если мы попросим его спеть?

— Правильно! — одобрил генерал предложение своего начштаба.

Майор, тяжело вздохнув, пролепетал:

— Я восхищаюсь людьми, которые умеют петь, но сам не имею такого таланта, да и песен не знаю. Даже у меня на родине, когда, бывало, шло веселье по поводу цветения сакуры, я всегда чувствовал себя одиноко, так как не умел ни петь, ни плясать. Господин полковник, вероятно, с кем-то меня спутал.

— Вполне возможно, — нерешительно произнес полковник.

— Однако эту песню великолепно исполняет наш капитан, — добавил майор Ванигути.

— Что ж, спойте, господин капитан, я присоединяюсь к этой просьбе, — сказал генерал.

Капитан запел. Его пение было вполне пристойным, но сейчас оно никого не могло ни взволновать, ни развеселить. Момент для песни был неподходящий. Так неуместно бывает чье-то радостное пение возле храма во время панихиды. И немудрено, что павшим духом людям, собравшимся в штабе, эта песня показалась истинным мучением. Все сидели в оцепенении, опустив глаза, и чем громче, чем лучше звучал голос, тем больше печали и безысходности было в сердцах. Генералу, видимо, было хуже всех. Словно угадав или почувствовав его состояние, капитан оборвал песню на полуслове.

В комнате воцарилась мертвая тишина, будто неожиданно наступила ночь. Присутствующие не смотрели один на другого. В комнату вошел лейтенант связи, но к его удивлению никто не обратил на него внимания. Вошедший и сам поддался скорбному оцепенению, словно перед ним то ли лама читал молитву, то ли лежал в гробу важный покойник. В то же время лейтенант уголком глаза наблюдал за генералом и офицерами.

— Что случилось? — холодно бросил генерал.

— Уничтожены наши артиллерийские батареи в квадрате двадцать пять — тридцать — семнадцать, — доложил лейтенант и снова наклонил голову.

— Буду ли я наконец понимать замыслы этих хитрых монголов? — с досадой воскликнул генерал. — Или же мы с тобой просчитались? И монголы продолжают наступление где-то в другом месте? — глядя на начальника штаба, добавил он.

— Никак нет, ваше превосходительство, — ответил полковник. — Мы ни в чем не ошиблись. У монголов нет другого пути кроме как форсировать этот мост. А чтобы преодолеть минные поля, рвы и заграждения, не говоря уж о сопротивлении наших солдат, они должны будут положить здесь половину своей живой силы и потерять три дня.

— Ступай! — приказал генерал связисту.

Когда, чеканя шаг, тот вышел из комнаты, за столом по-прежнему царило молчание. Вино и закуска оставались почти нетронутыми, лишь облако табачного дыма плавало под потолком, да сердца сидевших здесь людей нестерпимо ныли от мрачных предчувствий.

Генерал, обращаясь к майору и капитану, сказал:

— Господа, возвращайтесь в свою часть! Еще раз: удерживайте у моста силы противника и не сдавайте его. Тогда наша цель будет достигнута. В противном случае мост должен быть взорван. Но только по моему приказу!

— Будет исполнено, ваше превосходительство! — Оба одновременно встали, поклонились и вышли.

IV

Было около десяти часов утра. Главные силы монгольской армии были еще в пути. В срок к месту назначения, то есть к мосту, вышли лишь несколько передовых подразделений. Незначительная стычка с японцами этой разведывательной подвижной группы постепенно перерастала в тяжелое, подчас рукопашное сражение. Группа была вынуждена вступить в бой с превосходящим ее по численности в несколько десятков раз противником в небольшой долине, окруженной с запада сопками, на которых были построены вражеские укрепления. Кроме высокой густой травы здесь негде было укрыться от пуль. Штаб только что прибывшей сюда войсковой части помер триста семьдесят четыре смахивал на хозяйство перебравшегося на новое место, но не успевшего хорошенько обжиться семейства. Как правило, в штабе бывает многолюдно, от его дверей в разные стороны разбегаются тропинки. Ничего этого сейчас не было в помине, лишь у самого порога трава была слегка примята. Полковник, на родине державший за правило поддерживать в штабе чистоту и порядок, вероятно, чувствовал себя в этих условиях не очень уютно: не было кресла, ковров, и сам он устроился по-походному на низком железном ящике. В мирные дни в его просторном кабинете висела карта, задернутая шелковой занавеской. Сейчас он разложил карту прямо на коленях и что-то помечал на ней красным карандашом.

Лицо полковника было усталым, обветренным, последние ночи он не спал, и по лбу пролегли морщины, к тому же несколько суток он не брился, основательно зарос, и это заметно старило его.

Командир батальона обдумывал данные разведки, которые ему только что доложил майор. Думал он и о том, что горючего осталось в обрез, а главные силы еще далеко… Он достал серебряный портсигар, закурил. Могло показаться, что полковник внимательно рассматривает тройку лошадей, выгравированную на крышке портсигара. Однако он не замечал ни лошадей, ни даже самого портсигара — ему виделся лишь враг, наседавший на батальон со всех сторон. Неискушенный человек никогда бы не сказал, что перед ним сидит уравновешенный, спокойный, щедрой души человек. Полковник мог бы показаться ему растерянным и очень сердитым.

Он только что внес значительные коррективы в план, разработанный начальником штаба, отдал приказы нескольким младшим командирам, всех отпустил и теперь в воцарившейся на некоторое время тишине думал о предстоящем неравном бое. Героизма тут будет недостаточно, потребуется и знание военной тактики, и железная дисциплина, и современное оружие — все то, что партия и правительство Монголии в достаточной степени дали своей героической армии. Армия, в свою очередь, дала ему, старому офицеру, все, и теперь в его руках судьба замечательных парней… Пришло время показать на этом маленьком участке фронта, как выполняет свой долг полковник Народной армии, на деле продемонстрировать боеспособность вверенного ему батальона, с честью выполнить высокий долг перед Родиной. Он вызвал заместителя:

— Майор, ни в коем случае нельзя позволить врагу взорвать мост. Приказываю: наступать мелкими группами и быстро его занять!

Повторив приказ, майор вышел из штаба. Глядя ему вслед, полковник думал, не слишком ли категоричен его приказ. Выполним ли он? Смогут ли мелкие подразделения противостоять многочисленному врагу? «…Сейчас майор во исполнение моего приказа отдаст приказ ротному, тот командирам взводов, те, в свою очередь, командирам отделений, последние же — непосредственно бойцам. И чем ниже будет спускаться этот приказ, тем все сложнее и сложнее он будет становиться. Но обойти эти сложности никак нельзя, их можно только преодолеть. К тому же нельзя допустить взрыва!.. Верю, справятся мои командиры и бойцы. Порукой этому многие годы нашей совместной службы, этот необычайный патриотический подъем, охвативший ныне всех без исключения, эти заявления, которые в последние дни подаются в партийную и ревсомольскую ячейки. Да, в этих обращениях — безграничная любовь людей к Родине, их вера в непременную победу, отвага героев, готовых до последней капли крови сражаться за дело партии…»

Прервав размышления полковника, вошел офицер штабной связи. При виде его горящих черных глаз и молодецкой выправки полковник и сам оживился. Однако известие о том, что из разведки не вернулся Аюуш, вновь повергло его в невеселые раздумья.

Человеку, не знающему армейской жизни, может показаться странным, как это полковник, боевой командир, так убивается по каждому бойцу. Выпадет ли тогда в его жизни хоть одна спокойная минута? Но с другой-то стороны, какой же это, скажите, командир, если не помнит он каждого своего бойца и не проявит о нем заботы?

Исполнить отданный полковником приказ выпало на долю старшины Дудэя из роты лейтенанта Дамдинжава. Бойцы его взвода окопались, проверили оружие, приготовили боеприпасы и теперь с замиранием сердца ждали приказа об атаке. Один из них, лежавший в вырытом им небольшом окопчике, спросил у соседа:

— Жугдэр! Старшина не возвращался?

— Нет, еще не вернулся. Я и сам жду его не дождусь. Наверняка с приказом вернется.

— Все так и думают: вернется старшина — пойдем в наступление.

— Не опоздать бы только!

Пока они так переговаривались, подполз политрук и залег между ними.

— Как чувствуешь себя, Жугдэр? — спросил он.

— Да вот думаю, не слишком ли долго ждем.

— Ну, а ты как? — повернул политрук голову к его соседу.

— Все нормально. Вот только курить хочется…

— Товарищ политрук! А как там насчет моего заявления? — спросил Жугдэр.

— Не волнуйся, Жугдэр, сегодня вечером будем его обсуждать. Думаю, ревсомольцы примут тебя в свои ряды. А теперь слушайте. Когда пойдем в атаку, вы вдвоем должны выйти к мосту, продвигаясь левее Дашдондога. Задача ясна?

— Так точно, ясна! Держаться левее Дашдондога и выйти к мосту с северо-запада, вон у тех зеленых кустов, — повторил приказ Жугдэр.

— Кстати о тех кустах. Там засел вражеский снайпер, а справа и слева от него еще двое, — предупредил бойцов политрук.

— Будем знать, товарищ политрук!

— Пока что нам удалось выявить лишь троих вражеских снайперов, но где-то рядом, возможно, есть еще и их пулеметное гнездо. Ваша задача, ребята, уничтожить все эти точки. Но будьте осторожны!

Жугдэр снова повторил приказ, и политрук пополз в отделение, которое залегло слева. Глядя ему вслед, Жугдэр проговорил:

— Когда, интересно, наш политрук отдыхает?! — И как бы отвечая на собственный вопрос, тут же добавил: — Как мы перешли границу, он совсем забыл об отдыхе! Во всякую минуту передышки норовит поговорить с каждым, а это, брат, непросто. От рожденья, видать, такой дошлый! И о чем не спроси, на все у него есть ответ.

Жугдэр замолк и надолго уставился на указанные политруком кусты. А сам политрук тем временем, пробираясь от одного окопчика к другому, беседовал с бойцами взвода, подробно отвечал на каждый их вопрос — ведь им предстояло сейчас выполнить самую трудную задачу.

— Старшина идет! Дудэй вернулся! — пронеслось по окопам. Бойцы любили своего старшину. Нравилась им открытая его улыбка, быстрые и легкие движения. Он собрал вокруг себя командиров отделений и развернул карту:

— Нашему взводу приказано занять мост! С левого фланга наступающих прикроет огнем расчет пулеметчика Дампила…

В траве показался связной. Он торопливо сообщил, что видел издалека, на правом фланге, Аюуша, живого. У старшины от сердца отлегло: жив, значит!.. И он передал Аюушу через связного приказ: прикрывать правый фланг атакующих.

В короткое время перед каждым бойцом была поставлена боевая задача, и взвод, поддержанный пулеметным огнем, пошел в атаку.

Враги, решившие, видимо, любой ценой удерживать мост, встретили взвод Дудэя бешеным огнем. Казалось, при всем мужестве и решимости воинам нашим не то что наступать, но и на прежних позициях оставаться было невозможно. Однако герои, истекая кровью, все же продвигались вперед.

V

Аюуш очень устал. Вымокшая, испачканная в грязи одежда липла к телу и затрудняла движения. Ему казалось, что силы оставляют его. Ближе всех от себя Аюуш видел в траве связиста Жанчива. Только что его нашла вражеская пуля и, видимо, тяжело ранила в голову. У парня не было сил оторвать ее от земли, но, пропахивая мокрую почву лбом, он все же пытался ползти вперед.

«Остановись же! — думал в отчаянии Аюуш. — Перевяжи голову, потом поползешь… Тебе вообще нельзя двигаться, пока помощь не окажут».

Позади Жанчива внезапно показался верный друг Дашдондог, он полз, аккуратно раздвигая перед собой высокую траву. Заляпанное грязью лицо Аюуша осветилось улыбкой, и он хотел было громко окликнуть товарища, однако смог лишь прохрипеть:

— Дашдондог! Дашдондог!

Вражеский пулеметчик, только что сразивший Жанчива, теперь беспорядочно стрелял по Дашдондогу. Аюуш увидел, как друг внезапно наклонился всем телом вперед и застыл без движения. Аюуш переменился в лице, закусил до крови губу и дал длинную очередь по вражескому пулеметчику. Японец взмахнул руками и упал навзничь. Почти в то же время Дашдондог снова пополз вперед, и Аюуш вздохнул с облегчением. Он провел по лбу мокрым рукавом, заляпанным черной глиной, и только сейчас почувствовал, как пересохло во рту, как нестерпимо хочется пить. Вот фляжка, но ее всего несколько минут назад пробила насквозь вражеская пуля… Взор Аюуша затуманился, противотанковый ров впереди показался ему прозрачной рекой Онгийн. И он увидел, как сверкает на солнце лазурная речная гладь… А вот и юрта, рядом — кобылицы, которых пригнали подоить. Нижний войлок юрты приподнят — так делают обычно в жаркий летний день. В юрте висит большой бурдюк. В нос ударяет острый запах только что приготовленного, пенящегося в бурдюке кумыса…

Аюуш стряхнул оцепенение. Сердце в груди бешено колотилось. Не слыша выстрелов, не думая о смерти, подстерегавшей на каждом шагу, он решительно рванулся вперед к окопу, где лежал убитый им вражеский пулеметчик. Быстро высвободил пулемет и пополз дальше, чувствуя, как возвращаются к нему силы. Глаз точно отметил за бугорком вражеского снайпера — Аюуш прошил его короткой очередью, потом некоторое время полз по-пластунски, пока не добрался до первой опоры моста. «Вот он, мост, наш мост! Приказ выполнен!» — ликовал он в душе. Это ликованье он мог бы выразить прекрасной песней о сером ястребе. Он и споет ее после победы, когда вернется в родную Хонгор-гоби, — в ночном у горы Аргалтай или за праздничным столом по случаю пострижения волос{18} любимой сестренки Долгор, а может быть и на собственной свадьбе с Бурмой… И мысленно Аюуш представил, как во время этого торжества садится на почетное место его седовласый, с густыми черными бровями, отец, а сам он с Бурмой с двух сторон прильнули к разволновавшейся матери: шалунья Долгор взбирается к Аюушу на колени, а его старшая сестра подносит ему и Бурме пиалы кумыса… Ради всего этого вышел он на смертный бой!

VI

Майор Ванигути быстрыми шагами мерил землянку из угла в угол. Он был из тех, что умеют, стоя перед львом, прикинуться кротким щенком и наоборот — чувствовать себя львом, когда перед ним щенок безответный. Совсем еще недавно майор, покраснев до ушей, расшаркивался перед генералом. Теперь он держался весьма высокомерно, а на лице его застыла такая гримаса, словно нос майора был намазан чем-то кислым. Молоденький лейтенант стоял перед надменным майором как в воду опущенный… Недавно этот лейтенант отправил в Токио своей знакомой письмо и уж так-то важничал, так распускал перья! Если бы женщина, с восхищением читавшая письмо, увидела бы этого хвастуна таким, каким он сейчас предстал перед майором, она умерла бы со смеху.

Лейтенант промок под дождем до нитки, и теперь на чистый пол землянки с его одежды стекала вода. Ему казалось, что дождь пробрался до самых его костей. Его колени тряслись, он едва не падал. С чего бы это с ним? Может, от страха перед майором, может, оттого, что сильно продрог? Вряд ли. Правдивее было бы предположить, что меткая стрельба воина по имени Аюуш довела его до такого состояния. Померещилось, видно, суеверному лейтенанту холодное подземелье ада.

Остановившись перед лейтенантом и глядя на него в упор, майор крикнул:

— Почему вы оставили мост? Я спрашиваю, почему? Кто вам позволил отступить?

Лейтенант молчал. Ванигути приблизился к нему вплотную. От глаз майора, подобных пистолетным стволам, нацеленным в лоб лейтенанта, последнему стало жутко.

— Я в последний раз спрашиваю, — не унимался майор. — Кто вам дал право подносить монголам столь дорогой подарок?

— Мой майор! — заскулил лейтенант. — Я потерял девятнадцать человек убитыми и двадцать семь ранеными. Удержать мост мы были не в состоянии.

— Вы сами отдали мост монголам, лейтенант, сами же его и вернете! А покуда не вернете, лучше не возвращайтесь. Понятно?

— Так точно! Мост будет наш! — сказал лейтенант и хотел уже выйти, но майор остановил его новым вопросом:

— А сколько монголов прорвалось к мосту?

— Вероятно, человек двадцать. И с ними три или четыре пулемета.

— Правду говорите?

— Так точно, правду! Возможно, их там и больше!

— Хорошо. Не давайте монголам форсировать мост. Я пришлю вам подкрепление. А теперь возвращайтесь! Держите оборону!

— Есть держать оборону, не дать монголам форсировать мост! — повторил приказ лейтенант и вышел из землянки.

Майор жадно прикуривал одну сигарету от другой. В землянке нельзя уже было продохнуть от табачного дыма. Не об обещанной генералом награде думал сейчас майор — он ломал голову, пытаясь представить, в каком направлении ударят монголы. Будучи не в силах объяснить причину изменений, произошедших с утра на поле сражения, не зная, чего ждать от монголов дальше, майор совсем потерялся. Рядом у телефонного аппарата сидел связист, бессчетно повторявший свое «алло, алло, я река» в надежде наладить с кем-то связь. Парень уже охрип и бормотал все тише и тише.

— Ну что, молчат?

— Молчат, господин майор.

— Вызывай опять! — приказал Ванигути.

— Есть вызывать!

В штаб батальона вошел капитан, заместитель майора. Он тоже, видно, продрог — тут же потянулся руками к печке. Не почувствовав тепла, открыл дверцу — внутри чернели едва тлевшие головешки. В сердцах захлопнул дверцу, сел, потянулся за куревом — сигарет в пачке не оказалось, и капитан со злостью швырнул ее на стол. Немного посидев, придвинул к себе пустую бутылку из-под водки, наклонил — в рот ему попали две-три капли.

Капитан вздохнул. Все, что попадалось ему на глаза, было почему-то пустым. Пустой показалась ему и кастрюля, что стояла на полу рядом со связистом. Он со злостью пнул ее ногой. Однако в кастрюле была рисовая похлебка. Суп пролился. Связист бросился спасать остатки еды, и капитан, глядя, как тот суетится, немного успокоился. «Кто-то останется без еды? Наплевать! Мог бы и посильнее пнуть эту посудину!..»

— Наши батареи — тринадцатая и шестнадцатая — уничтожены вражеским огнем, — повернувшись к майору, проговорил он. — Монголы вроде бы приостановили наступление, зато выявляют и уничтожают одну за другой наши огневые точки.

— Черта с два! — выпалил майор. — Они хотят меня провести. Приостановили? — Как бы не так! Думают воспользоваться моим замешательством и перехватить инициативу. Но это им не удастся! Нам самим нужно воспользоваться этим моментом и перебросить к мосту подкрепление, прежде всего третью и шестую батареи.

— Монголы как раз прощупывают теперешние позиции этих батарей. Что, если они там и ударят? — спросил капитан.

— К тому времени здесь будут наши резервы.

— Ой, успеют ли?

— Должны успеть! Во всяком случае, сейчас монголы не могут ударить в этом направлении. Все свои силы они бросили на мост.

— Ничего подобного, майор! — возразил капитан. — Враг и не думал бросать туда все силы. К мосту пробился лишь один монгольский пулеметчик и не более. Кстати, его-то и следует ликвидировать в первую очередь.

Майор от удивления плюхнулся на стул. Затем он несколько раз взглянул на карту и неуверенно произнес:

— Ничего не понимаю! И не только монголов, даже собственных офицеров перестаю понимать. Только что здесь был лейтенант, который самолично воевал за этот мост и был вынужден оставить его. Так вот он доложил, что к мосту прорвались около двадцати вражеских солдат с тремя-четырьмя пулеметами, что мы уже потеряли там девятнадцать солдат убитыми и двадцать семь ранеными. Это что же — один паршивый монгол учинил нам такой разгром?

— Но ведь не станет же врать разведчик Хаттори! А он утверждает, что там засел единственный монгольский пулеметчик.

— А вы хоть раз слышали, чтобы лейтенант так искажал истину?

— Такое у меня в голове не укладывается.

— Тогда это все нужно проверить. Берите, капитан, подкрепление, следуйте к мосту и — очистите его наконец! Если там действительно один монгол, взять живым! Если много, уничтожить!

— Будет исполнено, — сказал капитан и вышел.

— Алло, алло! Я — река! Как слышите? Прием? — торопливо захрипел связист.

Майор вытер очки и, вперившись глазами в связиста, спросил:

— Отвечают с моста?

— Так точно! Докладывают, что убито еще два наших солдата, сам лейтенант ранен.

— Свяжись с артиллеристами, — приказал майор. — Передай, чтобы все имеющиеся огневые средства были брошены на оборону моста!

Майор налил себе воды, жадно глотнул. Когда же это испытывал он подобную жажду? И вспомнил: это было в 1939 году, когда пришлось почти целый уртон пройти пешком. Шел, задыхаясь от раскаленного песка пустыни… Воспоминание было, как бред. Он бессознательно сделал еще несколько глотков, и вдруг послышался ему тот давний рев пикирующего самолета. Словно наяву увидел майор несущуюся по степи с шашками наголо монгольскую конницу… Похоже, вода затушила наконец ужасный пожар, что бушевал в его груди. Но пить все еще хотелось.

Связист повернулся к майору для нового сообщения и встретил его колючий, неприязненный взгляд. Отводя глаза, парень доложил:

— Сообщают, что монголы пошли в атаку на позициях третьей батареи. На позициях шестой наши оставили первую линию укреплений.

Майор вскочил вне себя от ярости и с графином в руке двинулся на связиста, словно хотел размозжить ему голову.

— Остановить! — орал майор. — Приказываю: во что бы то ни стало остановить монголов. Срочно свяжись с генералом.

— Господин майор, его превосходительство на проводе.

— Передай: «Противник начал штурм наших укреплений в расположении третьей и шестой батарей. Нам пришлось оставить мост. Срочно шлите подкрепление».

— Его превосходительство приказал передать: «Держаться. Подкрепление послано. Каждые пять минут докладывать обстановку».

VII

Разведка доносила, что японцы бросали в бой все новые и новые части. О том же говорили и события на поле сражения. Подвижные вражеские соединения вклинивались в тыл монголам, пытаясь отрезать их от главных сил. Наконец враги начали ураганный артобстрел, в который, казалось, вложили всю свою мощь. Следовало ожидать, что вот-вот они ринутся в контратаку.

Взводу старшины Дудэя приходилось все туже. Несколько человек были убиты, пять или шесть ранены. Теперь каждый шаг вперед был отмечен пролитой кровью, а то и смертью. Схватка за мост ожесточилась. Где взять силы, чтобы двигаться дальше?

Жугдэр вплотную приблизился к зеленым кустам, которые указал ему политрук. Сосед Жугдэра взял на себя огневую точку врага, находившуюся левее, а сам он решил ликвидировать ту, что находилась в больших кустах. Незаметно пробрался он в тыл вражескому снайперу и тут обнаружил, что стрелков двое. Один из них, оглянувшись, выстрелил первым и ранил Жугдэра. Однако Жугдэр ответным выстрелом уложил японца наповал и рванулся вперед, желая взять «языка».

Мертвой хваткой вцепились друг в друга раненый монгольский боец и здоровенный японский снайпер. Каждый старался подмять противника под себя, то один, то другой сказывался сверху. Некоторое время они катались по земле, пока вдруг оба не сорвались с высокого обрыва и не выкатились на берег реки. Жугдэр вскочил на ноги и начал теснить японца к реке, затем, изловчившись, схватил его за горло и стал душить. Словно волк в цепких когтях орла, враг судорожно сопротивлялся, но затем взгляд его помутнел, и он свалился на землю без чувств. Однако и Жугдэр, потерявший в этой схватке много крови, покачнулся, разжал пальцы и упал рядом, потеряв сознание…

…Японец первым пришел в себя. Он пошевелился, но головы поднять не смог — видимо, она все еще сильно кружилась. Припав к земле у самого берега реки, он лежал некоторое время с закрытыми глазами. Потом медленно приоткрыл веки и увидел Жугдэра, лежавшего неподвижно, уткнувшись лицом в глину. Похоже, это его успокоило, и он не без труда привстал. Но тут зашевелился и Жугдэр. Видя, как он, пытаясь подняться, судорожно хватается руками за землю, японец собрал последние силы и пополз к нему, нащупывая нож. Трудно предположить, кто бы вышел победителем из смертного поединка — едва отдышавшийся, но, в сущности, целый и невредимый японец или потерявший много крови, вконец обессиленный Жугдэр? Но прежде чем противники сошлись снова, неожиданно на берег с обрыва прыгнул кто-то третий. Оказалось, это монгольская девушка-санитарка. Хитрый японец вмиг растянулся на земле, притворившись убитым. Санитарка внимательно посмотрела в синее лицо японца, приподняла его за плечи и чуть оттащила в сторону, затем положила себе на колени голову Жугдэра и принялась оттирать его лицо от налипшей на нем глины. Потом она начала перевязывать бойцу рану на голове. Японец сквозь неплотно сомкнутые веки наблюдал за нею. Вот она низко склонилась над раненым, повернулась к японцу боком. На боку у санитарки расстегнутая кобура, а в ней пистолет… Японец весь подобрался, готовясь к мгновенному маневру. В это время совсем близко разорвался снаряд, за ним другой, застрочили оглушительные пулеметные очереди, и трое людей на речном берегу застыли, прижавшись к земле. А дождь моросил по-прежнему…

…Японец приподнялся, протянул к кобуре руку. В наступившей на миг тишине санитарка услышала шорох, обернулась, оттолкнула протянутую руку и, выхватив пистолет, почти в упор выстрелила. Враг откинулся на землю и застыл, так и не сумев осуществить свой коварный замысел.

Жугдэр пришел в сознание и открыл глаза.

— Воды, — попросил он.

— Есть, есть вода! — сказала санитарка и поднесла к губам его фляжку. Жугдэр, обливаясь и захлебываясь, делал жадные глотки.

— Вот спасибо! — вздохнул он. — Хорошо-то как! Внутри полегчало… Иди теперь, сестрица, помогай другим.

— Нельзя тебя здесь оставлять. Вот доставлю тебя в тыл, тогда…

— Нет, я не пойду в тыл, — отрезал Жугдэр. — Мне приказано три снайперских точки уничтожить. Теперь осталось только две.

Девушка ласково гладила бледный лоб раненого, покрытый холодной испариной. Внезапно лицо его исказилось. Она быстро раскрыла сумку, достала какое-то лекарство.

— Выпей это, и тебе полегчает.

Он принял лекарство, сделал глоток из фляги и спросил:

— Наши далеко от моста?

— Уже совсем близко.

— Близко? Где? Я поползу. Мне уже хорошо. Вот только в глазах рябит. Дай мне, сестричка, какое-нибудь лекарство, чтоб…

Жугдэр хотел было приподняться, но силы оставили его. Видя, как тускнеют красивые глаза бойца, как угасают в них последние искры жизни, санитарка принялась лихорадочно копаться в сумке.

— Сестричка, родная моя, скажи ты мне!.. — прохрипел Жугдэр. — И старшину… позови. Я должен ему сказать…

Голос умирающего бойца дрожал, становился тише, а дыхание слабее, и наконец он замолк. Слезы склонившейся над ним санитарки вместе с каплями дождя падали на его щеки.

VIII

— Господин майор! — устало посмотрев на начальника, сказал радист. — Капитан желает говорить с вами.

— Пусть говорит!

— Он докладывает, что обстановка не очень сложная, есть возможность захватить мост. Действительно, там засел лишь один монгольский пулеметчик. Капитан уже посылал четверых, чтобы захватить его живым, но все безуспешно. Он оказывает упорное сопротивление. Взять его живым нет никакой возможности! Если же в ближайшие минуты с ним не разделаться, подойдут остальные. Капитан спрашивает, как быть?

— Спроси у него, что он сам-то думает?

— Капитан говорит, нет больше времени церемониться с этим монголом, и теперь все надежды он возлагает на разведчика Хаттори: пусть он заставит пулеметчика замолчать.

— Правильно. Передай приказ: быстро уничтожить и доложить об исполнении!

— Капитан говорит, враг будет уничтожен.

Уже не слушая уверений капитана, что все будет исполнено, майор распорядился послать большую часть прибывшего подкрепления на левый фланг. Ему казалось, не хватит и целой армии, чтобы заткнуть многочисленные бреши… В этот момент пришло донесение, что его солдаты оставили первую линию обороны на правом фланге. «Что они там замышляют, эти монголы? — стиснув зубы, ломал голову майор. — Так нет же, разгадаю я в конце концов их уловки».

Вскоре уже генерал вызвал майора на провод. Вытирая мокрый лоб, радист, как попугай, вслух повторял его распоряжения:

— Стрелковую роту, что я раньше послал тебе, срочно перебросить для операции в тылу противника!

— Ваше превосходительство! — взмолился майор. — Мои укрепления прорваны в четырех местах. Мне самому бы сейчас удержаться, а не роту отсылать куда-то.

— Майор, сейчас нет такого участка, где не было бы трудно. Бейтесь до последнего. Приказываю: ни шагу назад! — орал в трубку генерал.

Ванигути сидел, закрыв лицо руками, так ничего и не ответив генералу.

— Господин майор! Господин майор! — заволновался радист. — Генерал ждет ответа. Что мне передать его превосходительству?

Ванигути по-прежнему молчал. Не на шутку обеспокоенный радист, отложив трубку, подошел к майору:

— Что случилось, господин майор? — спросил он. Майор вскочил с места и завопил на радиста:

— Прочь отсюда! Не приближайся ко мне. Передай этому выжившему из ума старику, что майор не может… Ничего не может!..

— Господин майор, я не смею этого передать. — Что же делать? Может быть, сказать, что господину майору дурно?

В это самое время монгольские бойцы под прикрытием мужественного Аюуша, подавлявшего пулеметным огнем вражеские огневые точки, беспрерывно рвались вперед и наконец достигли моста. Но тут Аюуша ранило в ногу. На брюках и гимнастерке росло, расползалось темно-красное пятно. Чтобы остановить кровотечение, Аюуш так сильно забинтовал ногу, что она онемела.

Он вдруг почувствовал страшную усталость. Однако и она была ничто в сравнении с болью, причиняемой ему раной, и теми невеселыми мыслями, которые против воли лезли в голову. Кто это говорил ему, будто при виде собственной крови человек теряет сознание? «Выходит, вранье это», — заключил он.

«Эх ты, ничего по-настоящему не успел сделать, а уже ранен, — ругал себя приунывший Аюуш. — Разиня! Сам виноват. А еще в партию думал вступать. Куда тебе! Человек, который готовит себя к вступлению в партию, который присягу принимал, в армии служил, многому, кажется, уже обучен, не имеет права быть таким бестолковым. Вот демобилизуют тебя из армии как инвалида безногого, вернешься домой и что скажешь отцу, матери, друзьям? Скажешь, что прополз в траве сотню-другую метров, уничтожил двух-трех вражеских солдат да и лишился ноги? Вот то-то и оно! Больше тебе и сказать будет нечего…

…Нет, так не пойдет! Что бы там ни было, нужно попробовать ползти дальше. Одно дело — самому закрепиться на мосту, другое — дать возможность товарищам без потерь форсировать этот мост. Тогда мне не придется краснеть перед партией, будет о чем старшине нашему рапортовать. Так что надо ползти! Но прежде прочту все-таки письмо Бурмы. Она — человек душевный. Наверняка написала такое, что поможет мне в трудный час».

Аюуш достал конверт и, тяжело вздохнув, отложил его в сторону. «Бурма, дорогая моя! — зашептал он одними губами. — Я тяжело ранен. Возможно, врачи ампутируют мне ногу, и тогда придется ходить на протезе. Ты не принимала меня всерьез, когда я был здоровым, а уж инвалидом, разумеется, я и вовсе тебе не нужен. А коли так, значит, и письма твоего читать мне не следует! Иди своей дорогой! Ну, а я не забуду тебя до смерти!»

И почудилось вдруг солдату, что стоит перед ним Бурма. «Нет! — говорит, — ни за что я не изменю свое решение. Всегда буду верна тебе! Какой же ты, право, глупый человек!» — Голос у Бурмы взволнованный, она плачет.

Аюуш еще раз тяжко вздохнул. «Да… Я еще не читал ее письма, а уж мне чудится такое. Как же плохо мне будет, когда я решусь — и прочту! — подумал Аюуш и снова Спрятал конверт в карман. — Я считаю себя коммунистом, а потому должен быть стойким, как коммунист, и не раскисать из-за одной-единственной раны», — приказал он себе и, волоча простреленную ногу, начал взбираться на мост.

Как только на мосту показался ползущий с пулеметом человек, его тут же заметили, открыли по нему ураганный огонь. Вокруг него в бревна вонзались десятки пуль. Они словно выискивали свою главную цель — Аюуша. Задерживаться нельзя было ни на секунду, поэтому Аюуш, не дав ни одной очереди, быстро полз вперед. Рана причиняла ему страшную боль при каждом движении. Только бы переползти… На той стороне пули его уже не достанут!

Наконец Аюуш был на противоположной стороне моста. «Ну, теперь все должно быть хорошо», — подумал он, сползая в ближайшую лощину, и в этот момент все-таки нашла его вражеская пуля. Аюуш затих.

IX

Капитан, заместитель Ванигути, в приподнятом состоянии духа напевал песню «Инано Кентаро». Рядом с ним, развалившись и самодовольно улыбаясь, сидел разведчик Хаттори. Всем своим видом он будто говорил: «Смотрите, я и в воде не тону, и в огне не горю. Истинный слуга дьявола, я хозяйничал всюду, куда приходил с оружием. И не случайно у меня на груди блестят орден Солнца пятой степени, ордена Драгоценной звезды третьей и четвертой степени, медаль за присоединение Маньчжурии и бои в Китае. Любая девушка сочтет за честь, если я обращу на нее внимание. Само небо даровало моим родителям такого сына». Мысли Хаттори вертелись вокруг дела, с которого он только что вернулся.

«Видно, монгол, которого я сейчас подстрелил, настоящим богатырем был. А неплохо было бы взять его живым да узнать имя этого богатыря! Как эффектно можно бы припасть к стопам настоятеля Токийского храма да и поведать со смирением, какого одолел силача, произнести его имя. То-то бы почет был мне от всех верующих…»

Капитан оборвал песню.

— Ты настоящий герой, Хаттори. Когда ты возвратишься в родной Токио, тебе прохода не будет от женщин и от разных писак — всем будешь рассказывать, что да как. — От слов капитана лицо Хаттори расплылось в улыбке. — Когда я доложил о твоем геройстве майору, он просил поздравить тебя и заверить, что лично доложит о тебе генералу. Так что без награды не останешься! Как знать, может, добавишь к своим орденам «Золотого коршуна». Сейчас хорошенько подкрепись и согрейся. А как отдохнешь, пошлю тебя на задание, которое прославит тебя до небес.

— Благодарю вас, господин капитан! — согнулся в поклоне Хаттори. — Готов служить небесам и начальству.

— Однако, как же все-таки было с этим монголом?

— Ничего особенного! Мог бы и живым его взять, но это было бы нарушением вашего приказа. Вот и прикончил его одной-единственной пулей.

— И правильно, что убил! Этот твой убитый монгол как раз и был теми «двумя десятками врагов с тремя-четырьмя пулеметами», от которых, перетрусив, бежали наши.

— Господин капитан, я хотел спросить вас, есть ли у монголов бог.

— Гм, сомневаюсь… А что?

— Я это вот к чему: если есть у них бог, так этот отчаянный монгол был, наверное, под его покровительством… Когда я стрелял, я не проклинал его, а наоборот, пожелал, чтобы, когда мы придем в Монголию, он родился бы вновь и стал моим самым верным слугой.

— Ха, ха, ха! — рассмеялся капитан. — Вижу, Хаттори, начитался ты Кикути Хироси{19}!

— Да, кое-что читал, но не так уж…

В это время зазвонил телефон. Майор вызывал капитана. Капитан взял трубку.

— Мне? — переспросил он. — Больше батальона? Благодарю вас, майор. Как только прибудет это подкрепление, ох и зададим мы тогда монголам жару!

X

В доме Бурмы все было по-прежнему. Те же цветы цвели на окнах, на том же месте стояла желтая сова, все так же тянулся к лебеденку симпатичный мальчуган. И хозяйка этого дома и этих вещей столь же неустанно ждала своего Аюуша.

Возвратясь сегодня домой, она не надела ни свой любимый широкий халат, ни зеленое платье, которые обычно носила дома. Девушка облачилась в новый тэрлик из коричневого шелка, да так в нем и занялась домашними делами. Сегодня она выглядела усталой и бледной. Принесла с кухни воды, запила ею таблетку и достала градусник, который держала под мышкой. Оказалось — тридцать семь и восемь.

На спинке стула висел точно такой же тэрлик, что был на ней, — Бурма только что закончила шитье. Только ворот у этой обновки был куда просторнее — явно для мужской шеи, да край правой полы сверху донизу не был обшит{20}. Мастерица аккуратно сложила тэрлик и спрятала. В это самое время неожиданно раздался стук в дверь.

— Войдите, — отозвалась Бурма.

В комнату вошел человек лет тридцати в вышитой чесучовой рубашке. Это был директор школы, в которой работала Бурма. У него была пышная шевелюра, держался он уверенно, смотрел спокойно и вообще имел вид человека солидного.

Бурма налила директору чай. Видимо, она пересилила себя и держалась бодро, ничем не выдав своего недомогания. И по характеру и манерой вести себя эти двое были очень похожи. Поэтому они всегда отлично понимали друг друга. Были они не из тех людей, у которых, как говорится, что на уме, то и на языке. И директор и учительница — оба были немногословны, имели привычку обдумывать каждый свой вопрос и ответ. И оттого, наверно, будучи наедине, они были не слишком разговорчивы.

— Чем занимаешься, Бурма? — спросил директор.

— Готовилась к завтрашним урокам, шила, читала книгу, что вы мне дали. Вот, пожалуй, и все дела на сегодня, — ответила девушка. — В последнее время что-то не спится. С одной стороны, это не так уж и плохо: до двух-трех часов ночи могу спокойно читать…

— Так-то оно так, — протянул директор, который, по-видимому, тоже часто засиживался допоздна.

— А вы чем озабочены? — поинтересовалась Бурма.

— Я собирался выступить перед жителями аймачного центра с подробной политинформацией о ходе военных действий, да все никак не мог выкроить время, чтобы как следует подготовиться. Ну, а сегодня наконец посидел, поработал, — ответил директор, пристально всматриваясь в лицо Бурмы, которая сидела понурившись. И он заметил, что оно было пасмурным и усталым, хотя общее впечатление от внешности учительницы было неизменным — спокойна, скромна, опрятна, весь облик ее вызывает симпатию.

Они посидели молча. Потупившись под изучающим взглядом директора, Бурма обрывала с цветов увядшие листья.

— Бурма! — наконец проговорил директор. — Может быть, я скажу тебе нечто огорчительное, ты не посетуй…

Бурма изменилась в лице. «Огорчительное»? Что это значит? — молниеносно пронеслось в ее мозгу. — Нет, нет! Я не хочу слышать ничего огорчительного, если это о моем Аюуше. Очень, очень прошу вас — молчите!..»

Не произнеся вслух ни слова, она уставила на директора пронзительный взгляд и ждала. Тот не выдержал и отвел глаза в сторону.

— Бурма, не сердись! Я беспокоюсь только о тебе. Мне передали, что три дня назад на приеме у врача в ответ на его требование соблюдать постельный режим ты наговорила ему колкостей. Разве так можно? Ты пришла к нему с температурой и его долг — лечить тебя, освободив от работы. А если не следовать советам врача, зачем, спрашивается, идти к нему на прием?

У Бурмы сразу от сердца отлегло. Исчез охвативший душу страх за жизнь Аюуша, посветлел взгляд. По-прежнему обрывая засохшие листья, она молча сидела, потупив взгляд, словно ребенок, которого ругают за шалости. Директор заговорил увереннее:

— Я понимаю твои побуждения и поддерживаю их, но пойми и ты: хорошо и с полной отдачей способен вести урок только здоровый человек.

— Послушайте, я — ревсомолка… Не могу я по пустякам срывать учебную программу, она и так у нас очень плотная, — возразила ему Бурма.

— Это мне ясно, однако…

— Нет, погодите. Вы же знаете мой класс. Ребята завоевали первое место по успеваемости, держат знамя. Отстанут, потеряют знамя — с какими глазами прибегут они ко мне? И знаете еще что? Я вот только что написала на фронт близкому человеку, чтобы он бился с врагами не на жизнь, а на смерть. И выходит, что я последний демагог: в тылу, в такое трудное для всех время легкая простуда валит меня с ног, выводит из строя.

— Говоришь ты все верно, Бурма. Вот я и решил, пока ты нездорова, буду вести сам уроки в твоем классе. А тебе, чтобы трудиться много и плодотворно, следует прежде всего вылечиться. Кстати, какая у тебя сегодня температура? — Взгляд директора остановился на термометре, который лежал на столе. Измерив температуру и не встряхнув его, Бурма не имела возможности скрыть правду.

— Был небольшой жар, — после некоторого молчания ответила она.

— Ну, вот что: побывай-ка ты снова у врача, да поскорее, — сказал директор, поднимаясь со стула. — Заодно извинись перед ним. И пока он не разрешит тебе выходить, сиди дома и хорошенько лечись! Спорить я с тобой больше не буду, и говорю это как старший, а ты отнесись со всей ответственностью… Будем тебя навещать ежедневно. Можем даже выделить тебе медсестру, чтобы ухаживала за тобой.

Директор взъерошил волосы и направился к выходу. Бурма проводила его до двери и задумалась: «Верно говорит. С ним не поспоришь… Заботиться о подчиненных, болеть за них — отличительная черта человека большой души. Чем же я ему отвечу? Конечно, самой безупречной работой! — Она подошла к трюмо, оглядела себя в зеркало, поправила волосы. — Почему так болит сегодня сердце? Я же знаю, Аюуш непременно и очень скоро вернется. Я устроюсь у него на коленях и перескажу ему все новости. Говорят, из меня слова не вытянешь. Но рядом с любимым я стану такой разговорчивой! Да, да, и нашей беседе конца не будет! Ему же обо всем интересно будет послушать! Ему, фронтовику, непременно дадут отпуск. Я попрошу его надеть новый коричневый тэрлик, точно такой, как на мне. Да, мы будем одеты одинаково. И пойдем гулять… Нет, лучше зайдем в школу. Аюуш расскажет моим ребятам, что такое настоящая война. Как они будут его слушать! А потом я приглашу всех учителей и ребят к себе домой. То-то наполнится дом весельем и радостью, зазвенит в нем чистый голос моего любимого — Аюуш обязательно споет «Серого ястреба». А я буду всех угощать…»

Бурма снова взглянула в зеркало. «Надо снять, сложить и убрать этот тэрлик до возвращения Аюуша — пусть оба халата будут совсем новыми. А вот и шелковая рубашка для милого. Пожалуй, я вышью на ней цветы. Шляпа и пояс к рубашке по цвету подобраны… — Девушка отвлеклась, и хворь ее словно бы утихла, забылась. — Что же со мной будет, когда мы встретимся? Расплачусь от радости или онемею от восторга? Да нет же! Брошусь к любимому, обниму…»

XI

«Что с Аюушем? — с тревогой в сердце спрашивал себя Дашдондог. — Сполз в лощину, и с тех пор его пулемет молчит. Неужто убит? Кто знает… Но ясно, что он в беде, и нужно спешить ему на помощь».

— Аюуш в беде! — не выдержав, крикнул он. — Старшина, прикажи мне идти к нему на помощь! Если не поторопимся, будет поздно.

«Аюуш ранен, его жизнь в опасности», — пронеслось по рядам наступающих. Словно вылитые из бронзы, уставшие, осунувшиеся лица становились еще мрачнее. Ненависть к врагу кипела в сердцах бойцов, вела их вперед. Все взгляды были прикованы к лощине за мостом, все разговоры в короткие минуты затишья были только о нем.

— Аюуш и в самом деле герой! Не устаю ему удивляться, — говорил один.

— А чему удивляться? Это еще задолго до войны было видно! — откликался другой. — Где какое соревнование — Аюуш среди победителей. Как награждение, так он обязательно в числе отмеченных. Всегда и везде его ставили в пример.

— Это правда. Отважный был парень и весельчак, — вздыхал первый.

— Почему «был»? Такого смерть не возьмет!

— Что теперь говорить! Ты видел, как он перебирался через мост?

— Видел! И что же?

— А то, что уже на мосту раза четыре пули его останавливали. А сколько их попало в парня за мостом?! Нет, говори что хочешь, а в живых тут уж не останешься.

— А я верю: Аюуш жив! — отрезал другой и энергично рванулся вперед.

Японцы усилили огонь — решили, видно, никого не подпускать к мосту, никому не давать возможности помочь Аюушу, если он ранен.

— Никак, и эти гады поняли, что за человек наш Аюуш, — скрипнул зубами Дашдондог.

Аюуш по-прежнему молчал, и молчал его пулемет, который до сих пор так действенно прикрывал наше наступление. Все это наводило его однополчан на невеселые мысли.

— Нужно искать Аюуша, пробраться за мост и найти его, непременно найти. — Голос полковника, который ни когда не терял самообладания, на этот раз немного дрожал. Во исполнение его приказа старшина Дудэй послал на выручку Аюушу бойца-автоматчика, и теперь с замиранием сердца следил за тем, как тот, то ползком, то пригнувшись, то плотно приникнув к земле и вновь приподнимаясь в траве, неуклонно подбирался все ближе и ближе к мосту. «Так, так… все хорошо», — бормотал Дудэй и, не сводя глаз с бойца, невольно повторял на месте его движения. Вот он заметил: вражеский пулеметчик, который засел левее моста, засек смельчака, дал по нему очередь. Старшина приказал снайперу-минометчику Данзанванчигу заткнуть пулемету глотку. Старательно прицеливаясь во вражеского пулеметчика, минометчик повторял снайперскую поговорку: «Метишься — попадешь, попадешь — на месте пришьешь… Ни один враг еще не ушел от моей мины!» И действительно, когда черный дым от взрыва мины рассеялся, пулеметная точка врага уже безмолвствовала.

Внезапно с противоположной стороны по бойцу-автоматчику открыл огонь вражеский миномет. Мины ложились совсем рядом с ним. И снова приказ старшины Данзанванчигу: снять вражеского минометчика. Снайпер пустил мину — и недолет… Расстроенный промахом Данзанванчиг взглянул на старшину, словно бы оправдываясь: «Никогда не мазал, не знаю, что произошло». Затем он снова выстрелил. На этот раз мина точно поразила цель. «Вот так-то оно лучше!» — прошептал старшина и снова устремил взгляд на автоматчика. Вот он уже у цели. Вот побежал по мосту!.. Эх, упал! На самой середине моста нашла его пуля. Могучее тело бойца вытянулось на досках. Прошла долгая минута — раненый зашевелился, собрал, видно, все силы, чтобы встать. «Вперед, ну, вперед же!» — процедил сквозь зубы старшина, изо всех сил вцепившись в ветку растущего рядом куста.

И смельчак поднялся. Превозмогая боль, добежал до конца моста и там рухнул, настигнутый второй пулей. Безжизненное тело свесилось над водой. Дудэй крякнул, крепко потер лицо рукою.

…Группа японцев, внезапно поднявшись, ринулась к мосту, от которого сейчас для них зависело все. Первые из них были уже метрах в двадцати от цели, как вдруг меткая пулеметная очередь из лощины на той стороне скосила их, словно траву в осенний сенокос.

— Аюуш! Аюуш!

— Аюуш жив!

— Аюуш стреляет!

— Молодчина! Дал о себе знать, — слышались радостные возгласы залегших в траве бойцов.

На сердце у полковника отлегло, он вытер струившийся по лбу пот, расстегнул верхнюю пуговицу кителя и глубоко вздохнул.

— Так и должно быть. Аюуш должен быть жив. Эх, сынок! — проговорил он, и глаза его словно бы увлажнились.

XII

— Хаттори! Как это понимать? Выходит, монгол тот жив? — сказал капитан и даже в лице изменился.

Разведчик, словно не слыша слов капитана, смотрел куда-то вверх и мычал себе под нос:

— Слыхал я, монгол — что волк: залижет себе рану — и снова как ни в чем не бывало.

Затрещал телефон, вызывали капитана. Хаттори подбежал к нему, когда тот уже взял трубку.

— Бог мой! — взмолился разведчик. — Пощадите меня, господин капитан. Не докладывайте сейчас майору об этом паршивом монголе, умоляю вас! Обещаю вам взять его живым! — И он бросился на колени.

Капитан, глядя сверху вниз на униженного разведчика, внимательно слушал майора. А Хаттори не на шутку сдрейфил и напоминал бездомного пса, который выпрашивает кость. Только собака при этом виляет хвостом, а Хаттори гладил коленки капитана. Он силился понять, о чем говорят между собой начальники. Но капитан отвечал коротко: «так точно», «конечно», «хорошо», поэтому смысл разговора Хаттори так и не смог уловить. От неизвестности и от страха его все больше трясло. Капитан состроил неприступно важную мину, и Хаттори в отчаянии обнял его сапоги. Тот сердито отдернул ногу, положил трубку на аппарат и как можно строже проговорил:

— Значит, обманул нас, скотина! Сейчас разоружу и отправлю… Что? Да, да! А потом перед всем строем расстреляем. Чтоб остальным неповадно было!

Хаттори зарыдал. Он бился головою об пол и всячески неистовствовал. Капитан приказал ему встать. Тогда преступник поцеловал сапоги капитана и снова заголосил:

— Мой бог! Мое солнце! Заклинаю вас, я не обманывал! Пощадите же, не расстреливайте меня, пожалуйста.

Коварная улыбка наслаждения пробежала по лицу капитана. Он взял разведчика за плечи, поставил на ноги.

— Не плачь, Хаттори! Не пристало так раскисать богатырю!

— Смилуйтесь надо мной! Я не предавал Страну восходящего солнца. Не убивайте, а пошлите меня одного к мосту. Хищной пантерой я наброшусь на этого монгола. Только не убивайте… — снова завопил разведчик.

— Да перестань ты, — закричал на него капитан. — Никто не собирается тебя убивать! Мы с майором говорили совсем не о тебе, а о лейтенанте, который оставил мост.

— Неужто это правда? — уставился на командира разведчик.

— Ты же не ребенок, Хаттори! — улыбнулся капитан. — А сейчас иди и доставь сюда живым этого монгола.

— Благодарю тебя, о небо! — вскричал Хаттори в исступлении. — Теперь мне ничто не страшно! Возьму его живым. Оправдаю оказанное мне высокое доверие! Итак, я уже иду. Храни меня бог!

— Постой! — остановил его капитан. — Одному тебе нельзя идти. Должно быть, этот монгол — крепкий орешек! Возьми с собой кого-нибудь покрепче.

Не успев даже вытереть мокрые от слез глаза, Хаттори вылетел из землянки, как угорелый.

XIII

На противоположной стороне моста Аюуша вторично ранило. Он, как мог, забинтовал себе плечо и снова пополз вперед вдоль лощины. Так он оказался в тылу противника. Аюушу удалось занять довольно выгодную позицию, которая позволяла не только поражать врага, попадавшего ему на мушку, но и надежно прикрывать своих товарищей, успешно форсирующих мост. С усилием волоча простреленную ногу, Аюуш немного продвинулся вперед и увидел вражеский миномет, который вел бешеный огонь по мосту. Меткими выстрелами Аюуш подавил и эту огневую точку врага.

«Не уклонился ли я от выполнения поставленной мне задачи? Мне же было приказано прикрывать огнем правый фланг. А я оторвался от своих так далеко… Но сейчас самое главное — отыскать более подходящее место, закрепиться… И тогда дорого заплатят паршивые самураи за мои раны», — думал он и полз все дальше.

В пятистах метрах от себя Аюуш увидел группу вражеских солдат. Оценив обстановку, он не стал сразу открывать огонь, и хорошо сделал: почти рядом был брошенный дзот, как раз то, что больше всего было нужно сейчас Аюушу. Он быстро вполз внутрь. На земле в луже крови лежал японский офицер. Пуля размозжила ему череп. Поодаль было еще четыре трупа. Аюуш внимательно осмотрел их.

Обращенный к мосту дзот был сооружен таким образом, что из трех других его амбразур хорошо простреливалась вся местность вокруг. Но главной целью его строителей было все же держать под прицелом мост. В теперешней ситуации такое расположение дзота было на руку Аюушу.

Оттащив трупы в сторону, Аюуш оглядел дзот в поисках оружия. У офицера он нашел пистолет и пять патронов, которые положил возле себя. Поудобнее устроившись у амбразуры, Аюуш открыл огонь по видимой ему группе противника. Себя он считал здесь в полной безопасности. Однако к дзоту вдоль узкой траншеи крадучись приближались Хаттори и его напарник.

Аюуш, не оборачиваясь, вел огонь в противоположном направлении, поэтому и не мог видеть их. В момент короткого затишья он вспомнил, что часов десять как не курил. Аюуш достал трубку и хотел было набить ее табаком, но тут обнаружил, что его кисет насквозь промок, а табак в нем превратился в желто-зеленую жижу. Он выжал кисет и спрятал его за пазуху. Вдруг на глаза ему попалась валявшаяся на земле пачка сигарет, принадлежавшая, видимо, убитому офицеру. Аюуш уже протянул было к ней руку, но, увидев изображенную на пачке смазливую физиономию японки, внезапно испытал неодолимое чувство гадливости: поганые лапы разбойника держали эту пачку… И он резко отдернул руку.

Все его тело прошиб холодный пот, голова раскалывалась от боли, рассудок временами мутнел. По всей видимости, у Аюуша поднялась высокая температура, невыносимая боль в ноге и плече отнимала последние силы.

Ему пришло на память, как за год до того, как идти в армию, его лягнула лошадь. Была открытая рана и сильный ушиб, несколько дней он температурил. Лишившаяся покоя мать, уже и не зная, что еще предпринять, брызгала на рану соленым чаем, ласково гладила лоб сына горячими ладонями и причитала:

«Не дай бог без ноги останется мой сыночек! Убить мало эту скотину! Как ты себя чувствуешь, сыночек мой? Голова не кружится? Может, показаться все же врачу в сомоне? Или, на худой конец, к здешнему костоправу сходить?»

А он, Аюуш, сердито буркнул: «Да не гладь ты меня, твое кольцо исцарапает мне всю кожу». В ту же минуту сняла мать с пальца кольцо и отбросила его в сторону.

«И как это я смог тогда сказать ей такие обидные слова, — ругал себя Аюуш. — Вот ведь как чаще всего бывает: чем больше нас любят наши матери и отцы, считая нас все еще мальчишками, тем незаметнее нам, глупым слепцам, их прекрасные добрые сердца. И от этого мы становимся еще более беспомощными и никчемными». …А мать не обиделась. Она приготовила тогда прекрасный чай с молоком, налила пиалу, подала ему… «Нет, лучше вовсе сейчас не думать обо всем этом, — прервал свои размышления Аюуш. — Сейчас, когда страшно мучает жажда и голод и на исходе последние силы, от воспоминаний становится еще тяжелее. Лучше прочитаю теперь запретное письмо Бурмы…»

Он хотел было уже распечатать конверт, как вдруг совсем рядом бабахнуло со страшной силой. Это японский солдат бросил связку гранат к мосту, по которому перебегали наши бойцы. Точной пулеметной очередью Аюуш скосил врага. И опять, в который уже раз, письмо осталось непрочитанным… А два японца тем временем осторожно крались к дзоту с тыла. Не чувствуя нависшей над ним смертельной опасности, Аюуш прильнул к амбразуре и пристально следил за японскими позициями, выискивая вражеских снайперов.

Хаттори предвкушал, как будет брать Аюуша живым, как потом учинит ему дознание и выпытает у него военные тайны монголов. А дзот вот он, совсем уже рядом… Будь Дашдондог в эту минуту вместе с Аюушем, уж он бы разделался с лазутчиком! Будь здесь Бурма, она закричала бы: «Аюуш! Аюуш! Обернись!» И первая, подобно разъяренной львице, бросилась бы на проклятого японца. Но она была далеко, и друзей Аюуша тоже не было рядом.

За минуту перед тем как проникнуть в дзот Хаттори представил себе, как в высоком Токийском храме перед толпою верующих он прокричит во весь голос: «Это я одолел монгольского богатыря», а толпа молящихся в ту же минуту падет ниц перед ним. Хаттори передал своему напарнику винтовку, выхватил нож, чуть ли не с локоть длиной, и камнем упал в дзот.

XIV

Волнующая мелодия «Серого ястреба» звучала сейчас в комнате Бурмы. Молодой мужчина в тэрлике из коричневого шелка, подпоясанном зеленым поясом, вкладывал в песню весь свой задор молодецкий. От этих звуков даже оконные стекла подрагивали, а цветы на подоконнике склоняли свои тонкие стебли. Бурме казалось, что исполнилось ее сокровенное желание, в котором видела она смысл всей своей жизни: поющий мужчина был ее любимый Аюуш.

Сейчас она подавала на свадебный стол многочисленные закуски, а помогали ей ученики, повязавшие по этому случаю новые красные галстуки. Комната была полна гостей, и самыми дорогими для Бурмы были директор ее школы, Дашдондог с орденом Красного Знамени на груди и, конечно, родители Аюуша, приехавшие на свадьбу сына из Хонгор-гоби. Пока Бурма хлопотала на кухне, гости оживленно беседовали, громко смеялись. И хотя она и не знала, по какому поводу раздался очередной взрыв смеха, она тоже от души засмеялась.

Женский голос запел песню «Ай-нан-ай»{21}. На моринхуре ей подыгрывал молодой музыкант из аймачного клуба. Слушая прекрасное исполнение любимой песни, Бурма не удержалась и стала сама тихонько подпевать. В кухню вошла мать Аюуша.

— Шла бы ты, дочка, к гостям! — сказала она. — Повеселилась бы со всеми. А я все здесь приготовлю и подам. Иди, иди, дочка!

— Что вы, мама. Здесь так душно! — возразила Бурма, помешивая пельмени.

Вошел раскрасневшийся Аюуш. Он уже выпил две-три рюмки и слегка захмелел. «Много ли надо человеку, почти непьющему? Да и то сказать, не успел он еще отдохнуть после недавних тяжелых боев, — подумала Бурма. — Аюушу уже, пожалуй, хватит пить. Но с другой стороны, когда же еще пить хозяину дома как не на собственной свадьбе! Да и гости могут обидеться, ведь не каждый день случается такое веселье».

— Помогаешь хозяйничать моей Бурме, мама? — Лицо Аюуша озарилось счастливой улыбкой.

— Дети мои, ступайте в комнату. Людей пригласили, а сами их бросили. Идите, идите. Здесь вам делать нечего! Я сама справлюсь, — еще настойчивее проговорила мать Аюуша, поцеловала каждого в лоб и подтолкнула к двери.

— Пожалуй, ты права, мама! Мы идем! — сказал Аюуш и, взяв Бурму под руку, увлек в комнату.

Аюуш среднего роста, строен, легок в движениях. Оба они — Аюуш и Бурма — одеты в одинаковые коричневые дэлы, подпоясаны так же одинаковыми зелеными поясами. Когда они вошли в комнату, со всех сторон послышались возгласы: «К нам! Садитесь к нам!» Молодожены уселись рядом с отцом Аюуша. Отец тут же поднялся со своего места, достал хадак, разложил его, как полагается, на обе руки, взяв при этом в правую руку пиалу с кумысом, и произнес благопожелание. Мира и любви желал он этому дому, желал счастья молодоженам, радости и веселья гостям на шумной свадьбе его сына… Когда он кончил, все закричали: «Пусть исполнятся ваши пожелания». Гости повскакивали с мест, непременно желая чокнуться со стариком.

Отец и молодожены по очереди отпили кумыс из пиалы. Потом старик поцеловал сначала Бурму, растроганную его словами, затем сына.

Зашумели ученики Бурмы. Кто-то предложил, чтобы они спели.

— Запевай, Цэнд! — обратилась Бурма к девчушке с пухленькими щечками. Та застеснялась, покраснела и опустила глаза.

— Тебя же учительница просит, — прошептал сидевший рядом мальчик, тихонько толкнув ее коленкой под столом.

Тогда Цэнд встала и запела. Голос ее дрожал, срывался, от волнения получалось, конечно же, намного хуже, чем обычно. Но песню подхватили другие детские голоса, и хор школьников всем понравился. Глядя, как улыбаются и аплодируют детям взрослые, Бурма тоже заулыбалась и захлопала в ладоши. Как гордилась она в этот момент своей детворой!

— Разрешите и мне сказать, — поднялся со стула директор школы. — Но прежде прошу всех наполнить рюмки.

— А где вино? Вино кончилось.

Аюуш, красный от стыда, смотрит в сторону Бурмы. Та тоже не знает куда девать глаза от смущения. Как же так? Гостей полон дом, а вина-то и нет. За столом шум, смех… От смеха дребезжат стекла, колотится сердце Бурмы…

Бурма вскрикнула, проснулась и вскочила — у изголовья постели настойчиво звенел будильник. Не было ни Аюуша, ни гостей — была слабость во всем теле и тоскливая тишина кругом. В комнате сгущались холодные сумерки. И Бурма вспомнила: после ухода директора у нее сильно болела голова, и она решила прилечь. «Выходит, все это мне приснилось…» Она лежала с открытыми глазами. Нестерпимо ныло сердце.

XV

День близился к вечеру. Небо так и не прояснилось. Прекратившийся на некоторое время дождь заморосил вновь и по-видимому надолго.

Операция по уничтожению подвижной группы японцев, которые рассчитывали ударить монголам в тыл, была закончена успешно. Полковник вернулся в штаб. Явившемуся по его вызову начальнику санитарной службы он приказал:

— Немедленно, до девятнадцати ноль-ноль, организуйте отправку раненых в Чжанбэй.

Началась погрузка на машины раненых, которых санитары вынесли из-под огня прямо с передовой. Скоро все они будут в глубоком тылу, где не слышна артиллерийская канонада. Их положат в светлых, чистых палатах, и они крепко уснут под заботливым присмотром медсестер. Раненые, остававшиеся на ногах, получив первую помощь, стремились вернуться в свои подразделения, возражали против отправки в тыл.

Санитары положили на носилки чернобрового молодого офицера с тремя ранениями. Когда его несли к санитарной машине, он цедил сквозь зубы:

— Да, пользы от меня теперь на грош, зато забот со мной вашему брату будет по горло.

— Вот поправитесь, вернетесь в строй, успеете и пользу принести. А сейчас нужно лечиться, — видно уже не первый раз за сегодняшний день сказал один из санитаров. Видно было, как он утомлен, однако шел ровной походкой, стараясь не причинить раненому новых страданий. Перед погрузкой в машину носилки плавно поставили на землю.

— Друг! — снова обратился к санитару офицер. — Посмотри в кармане моей шинели: нет ли там табака.

— Есть, — тихо ответил санитар, пошарив в кармане офицера.

— Вы случайно не знакомы с бойцом Давагом? — спросил раненый.

— Знаю я его, а что?

— Перед тем, как меня ранило, он сокрушался, что табак у него промок. Давагу без курева как без похлебки. Ты уж будь другом, передай ему мой табачок, когда вернешься.

— Обязательно передам.

— А еще скажи ему, что он троих стоит! Передай, что так сказал его командир. Или… знаешь, пожалуй, не надо ничего говорить. Он и так все отлично понимает.

Офицер смотрел в пасмурное, дождливое небо и прислушивался — пытался, видно, по артиллерийской канонаде определить, как развиваются события на поле боя. На его широком лбу запеклась кровь. Капли моросящего дождя, как девичьи слезы, падали на лоб, смывали кровь…

Но вот носилки стоят в крытом кузове санитарной машины, где сидят и лежат другие раненые. Заработал мотор.

— До свидания! Привет старшине! До встречи! — перебивая друг друга, словно боясь не успеть проститься, закричали из кузова отъезжающие.

Машина медленно тронулась с места. Опытный шофер, постепенно набирая скорость, чтоб не растрясти раненых, уверенно повел ее по грунтовой дороге на запад.

Врачи, медсестры, санитары смотрели вслед удаляющейся машине, и в эту минуту им виделись далекие очертания родной стороны. А на душе поспокойнее — раненые отправлены в тыл. Одного только не сделала санитарная служба — не смогла разыскать еще утром получившего ранение Аюуша. Ничего не знали о нем связисты и политрук. Даже старшина Дудэй, который некоторое время держал в поле зрения все действия Аюуша, сейчас сам оказался в тяжелом положении и мог бы весьма приблизительно указать направление, где следовало его искать.

После того, как японцы потеряли первую и вторую линии своей обороны, спеси у них поубавилось. Однако, собрав разрозненные силы, перегруппировав их, а также введя в бой резервы, они, подобно раненому волку, продолжали бешено сопротивляться. Более того, после десятиминутной артподготовки, которая приостановила продвижение монголов вперед, самураи пошли в контратаку. Обстановка крайне осложнилась.

XVI

Услышав позади себя шум, грохот, тяжелое дыхание ввалившихся в дзот людей, Аюуш схватил лежащий рядом пистолет и мгновенно обернулся. На него шел с ножом самурай, за ним другой.

Аюуш впервые увидел врага так близко. Ну и омерзительный же вид был у этого, что надвигался с ножом: нос приплюснут, гнилые желтые зубы хищно оскалены в ехидную ухмылку самоуверенного типа, который ничуть не сомневается, что монголы должны быть и будут его рабами… Неуловимым движением вскинул Аюуш руку и первым же выстрелом наповал уложил самурая. Пока тот заваливался навзничь, застрочил автомат второго японца. Пронзительная боль снова обожгла раненое плечо Аюуша. Однако он успел выстрелить и, видимо, попал в правую руку японца, потому что тот взвыл и выронил автомат. Когда же враг нагнулся, чтобы поднять оружие, Аюуш закричал: «Руки вверх!» Японец, не обращая внимания, уже схватил было здоровой рукой автомат, но Аюуш опередил его и следующим выстрелом размозжил ему голову.

Из груди Хаттори, так и не сумевшего прославиться в стенах Токийского храма, текла кровь. Его от рождения мертвенно-белое лицо посинело, глаза закатились. Он лежал у ног Аюуша и уже не дышал.

«И пусть под твердой твоей стопой испустит дух самурай надменный». Откуда взялась эта строка! — удивился Аюуш. — На этот раз, однако, враг пал не «под моей твердой стопой», а «к моей раненой ноге», — отметил он про себя и, морщась от боли, осторожно отодвинул ногу. Здоровой рукой он попробовал перевязать свое дважды раненное плечо.

И вот самураи поднялись в атаку. Снова лихорадочно застрочил пулемет Аюуша. Враги, не считаясь с потерями, ошалело лезли на дзот, ступая прямо по телам упавших впереди. Аюуш продолжал стрелять, а враги падали…

Внезапно пулемет его смолк. Кончились патроны. Как теперь быть? Верно говорят: мужчина без лошади подобен беркуту без крыльев, а винтовка без патронов — все равно, что топор без топорища.

Аюуш поднял автомат и винтовку застреленных японцев. Некоторое время вел огонь из автомата, но вот опустел диск. Теперь оставались лишь винтовка да несколько гранат. После автомата стрелять из винтовки было все равно, что с быстроногого скакуна пересесть на телегу, запряженную быками. К тому же патроны тоже были на исходе. А вражеская цепь приближалась. Из дзота гранату не бросишь… Аюуш выбрался наружу, вдохнул полной грудью свежий, чистый воздух и пополз… В японцев полетела первая, вторая и последняя, третья, граната…

Отчаявшийся, теперь уже совсем безоружный, Аюуш зажал правой рукой рану, оглянулся. Яростный огонь из-рыгал на врага пулемет Дампила. На огневые точки японцев летели мины Данзанванчига…

XVII

Ровно в девятнадцать часов монгольская сторона начала мощную огневую подготовку. На позиции врага обрушились тысячи пуль, мин и снарядов. Внезапно на поле сражения ворвались под реющим красным стягом спешившие на помощь монгольским братьям части победоносной Советской Армии, повергнувшей главного врага всего прогрессивного человечества — германский фашизм.

— Смотрите, богатыри мои! — закричал старшина Дудэй, указывая на устремившиеся в долину советские полки. Они растекались по долине от края до края, сливались воедино с монгольскими частями.

Полковник смотрел на это волнующее единение и вспоминал славные события 20 сентября 1939 года на Халхин-Голе{22}.

— Вперед, герои! Вас ждет победа! — прозвучал его зычный голос.

Первым с гордой песней на устах поднялся Дашдондог.

Песню подхватили бойцы взвода Дудэя, и с нею все как один устремились вслед за Дашдондогом. Еще несколько мгновений — и песня увлекла соседние подразделения, потрясла округу, повергла в страх и смятение вражеских солдат.

XVIII

Аюуш приподнялся, попытался встать — и не смог. С трудом извлек он из кармана письмо Бурмы. Левая рука, причиняя острую боль, висела плетью, словно к ней был привязан камень. Кое-как он распечатал конверт. Здоровая рука, которою он взял письмо, тряслась, строчки прыгали перед глазами, кружилась голова. И билось, тревожно билось сердце бойца…

Не было сейчас, у Аюуша ни патронов, ни гранат, левая рука и левая нога его были прострелены; столько пришлось ему вытерпеть за день нечеловеческих мук и боли, сколько, пожалуй, не выпадает многим за всю жизнь. И в эту минуту единственным патроном в его автомате, единственной гранатой в его руке, целительным бальзамом на все его раны было лишь это письмо Бурмы.

В начале письма Аюуш увидел приклеенную фотографию Бурмы. Любимая смотрела на него и улыбалась. А он, всегда мечтавший связать с нею свою жизнь, не мысливший без нее счастья, почувствовал вдруг, как слезы заволокли глаза.

— Не смейся, Бурма, — шептал он. — Мне очень тяжело теперь. Раздели со мною хотя бы часть тех страданий, что выпали на мою долю. Неужто я в последний раз вижу тебя, моя любимая? Нет! Нет! Я хочу жить и должен с тобою встретиться. Мы обязательно будем вместе!

Все тело Аюуша покрылось холодной испариной. Словно вода и пламень, сошлись в отчаянной борьбе безобразная старуха Смерть и прекрасная девушка Жизнь.

Дочитав письмо, Аюуш посмотрел на ринувшихся в атаку товарищей, над которыми реяло непобедимое красное знамя. «Вставай! Поднимайся, герой!» — словно призывал его развевающийся алый стяг.

Еще ярче вспыхнул огонь его молодого сердца. Аюуш на миг почувствовал себя совершенно здоровым, словно не было у него тяжких ран. С криком «ура» он попытался подняться, но тут же упал и — пополз. И увидел, как сочится, капает на землю кровь из раны. Его лицо стало совсем белым. Он оперся на автомат, закусил до крови губу и последним, неимоверным усилием воли поднялся. Ему опорой стала любимая Бурма, со всех сторон поддерживали героя тысячи и тысячи верных сынов и дочерей Монголии, его удерживала, не давая упасть, Родина-мать.

Прямо на Аюуша выскочил японец. Поняв, что схватка неминуема, Аюуш остановился, выжидая. Самурай, выхватив нож, пронзил им раненую руку Аюуша. Но в ответ получил сильнейший удар прикладом по голове и осел мешком на землю. Аюуш хотел было двинуться дальше, но левая нога подкашивалась. Стиснув зубы и сильно прихрамывая, он все же пошел… Перед ним вырос еще один японец, и тут же на его голову обрушился автомат Аюуша. Враг упал, но по инерции упал и Аюуш. Голова кружилась, земля под ногами словно ходила ходуном, его мутило. Несколько секунд он пролежал неподвижно, затем открыл глаза. Ему казалось, что земля под ним проваливается, весь мир рушится. И он снова на какое-то время застыл без движения. Холодная земля, в которую Аюуш уткнулся лбом, несколько охладила жар, ему полегчало. Он даже попытался приподняться, но ничего не получилось. Тогда Аюуш подполз к неподвижно лежавшему рядом японцу, оперся на него и, постепенно приподнимаясь, кое-как встал на ноги.

— Теперь ни за что не упаду, — стиснув зубы, прохрипел Аюуш.

Вдруг справа от него разорвался снаряд. «Если я сейчас свалюсь, тогда мне уж точно не встать», — подумал Аюуш, из последних сил держась на ногах. И тут же пуля пробила ему грудь, но Аюуш не падал… Строчил вражеский автомат, Аюушу перебило правую ключицу. Он еще стоял. Лишь его правая нога оставалась невредимой. Автоматы все строчили, и вот Аюуш лишился последней своей опоры: пуля пробила правое колено. Он упал как подкошенный.

Монгольские и советские солдаты теснили японцев, те бросали оружие, поднимали руки. Преследуя отступающих, Дашдондог вместо с другими бежал по изрытой степи, и вдруг едва не наткнулся на Аюуша.

Он сел рядом с другом, осторожно приподнял с земли и положил его голову себе на колени.

— Аюуш! Ты жив? — шептал он пересохшими губами.

— А, это ты, Дашдондог?

— Я, я, дружище, — засуетился Дашдондог и полез за бинтом, чтобы перевязать кровоточащие раны друга.

— Послушай, Дашдондог! — прохрипел Аюуш. — Слушай, пока я жив… Подай за меня заявление в партию. Рекомендацию… сам напиши и политрук пусть…

— Хорошо, Аюуш, я напишу.

— Еще прошу тебя, поцелуй за меня мать!

— Да, Аюуш.

— А Бурме…

В это мгновение совсем рядом с ними застрочил пулемет. Это смертельно раненный самурай из последних сил жал гашетку и целился в друзей. Дашдондог, не раздумывая, прикрыл своим телом Аюуша. Но это ему стоило жизни: пуля самурая угодила бойцу в голову. Набежавший старшина Дудэй тут же прикончил злобного самурая. Опустившись на колени, Дудэй осторожно положил тело Дашдондога рядом с Аюушем. Аюуш хотел было протянуть руки к своему верному другу, но уже не смог даже пошевелить ими.

Аюуш умер на руках у старшины. Умер как коммунист, оставшись до конца верным священной клятве, которую дал Родине. Уже бездыханный, он лежал с широко открытыми черными глазами, словно желая увидеть великую победу своего народа, за которую он сражался до последней капли крови.

XIX

В комнате Бурмы включен репродуктор. Слышались звуки старинного степного напева, и девушка подпевала:

Песня напомнила Бурме недавний ее сон, и было такое ощущение, что кто-то недобро подшутил тогда над нею.

За окном сильно пригревало яркое осеннее солнце. Это было солнце победы, солнце мира, под лучами которого на богатой монгольской земле расцветали цветы счастья.

Бурма гладила белье и то и дело посматривала на дорогу, бегущую от далеких холмов к ее дому. Она смотрела на нее утром, когда просыпалась, когда отправлялась в школу, на обратном пути домой, и даже когда обедала, сидя за столом.

Вот и сейчас взгляд ее был устремлен туда, куда убегала пустынная лента… Над нею она увидела летящих клином турпанов. Птицы махали крыльями и словно кричали ей: «До свидания, до встречи!»

«Если спокойно озеро, спокойны и утки», — вспомнила Бурма пословицу и подумала: «Конечно, эти птицы вернутся сюда, в Монголию… Никогда пули и снаряды не нарушат покой наших рек и озер. Может быть, эта стая пролетит и над Аюушем. Пусть же в их криках услышит он призыв моего сердца: «Скорей, Аюуш! Скорей возвращайся!»

Музыка прекратилась, и диктор объявил, что сейчас будет передан указ Президиума Малого Хурала республики. В последние дни указов зачитывалось много — о присвоении высоких званий, о вручении наград бойцам и командирам монгольской Народно-революционной армии.

Бурма еще поглядела в окно. Диктор начал читать, и вдруг что-то заставило ее прислушаться. Она замерла и уже не могла сдвинуться с места.

«…Отмечая беспримерное мужество и героизм бойца энской моторизованной бригады, уроженца Тугруг сомона Убурхангайского аймака Лувсанцэрэнгийн Аюуша, проявленные им в боях с японскими захватчиками, присвоить ему звание Героя Монгольской Народной Республики — посмертно».

В глазах Бурмы потемнело, она уставилась в одну точку и не могла вздохнуть. Пальцы правой руки судорожно вцепились в ручку утюга, неподвижно застывшего на белой шелковой рубашке. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Бурма все сильнее давила на утюг. Под ним образовалась дыра, а в стороны от утюга стало расплываться большое коричневое пятно. В комнате запахло гарью. С шипеньем падали на раскаленный утюг девичьи слезы.

Перевод А. Мелехина.