Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 14

Я не ответил сразу. Просто стоял, смотрел в темноту, слушал, как за оградой стрекочут сверчки.

Горохов рядом переминался с ноги на ногу, ждал. Я чувствовал его нетерпение, его желание сорваться, сказать что-нибудь резкое, чтобы я наконец начал спорить. Я не торопился. А он не срывался.

— Ну? — не выдержал он первым. — Чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь.

— А что мне говорить, Дима? — я повернул голову, посмотрел на него. В темноте лица нельзя было разобрать, только глаза выделялись на широком лице Горохова двумя чуть более светлыми пятнами. — Ты сказал, что пас. Я услышал.

— И всё? — в голосе его прозвучало недоверие. — Даже спорить не будешь? Уговаривать? Мол, как же так, Горохов, ты же лучший командир, без тебя никак…

Он помолчал еще немного. Потом сплюнул.

— Черт возьми… Даже не спросишь, откуда я знаю, чего ты хочешь? Даже ничего не скажешь?

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

Он замолчал. Я видел, как напряглись его плечи, заметил как сжались кулаки в карманах.

— А во что я должен верить, прапор? — спросил он глухо. — В то, что я тут нужен? Что без меня застава потеряет в боеспособности? Бред. Надо будет — вы и без меня управитесь.

Он осекся. Вздохнул.

— Я… Наше первое стрелковое может и лучшее. Но сколько таких первых стрелковых в погранвойсках? Сотни? А сколько застав, где таких отделений нет? И все равно держатся. Стоят, если надо. Боевые задачи выполняют. И без всяких Гороховых…

Он говорил, и в голосе его не было злобы. Только усталость. Глубокая усталость человека, который, казалось бы, выдохся еще до всего этого. До этой войны. До Афгана. Человека, что пришел сюда, в эту точку, на одних только морально-волевых. Без сил.

Да только сейчас Горохов выглядел так, будто и морально-волевые у него кончились.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его стал тише, будто он сам с собой говорил. — Я за эти дни… За эти месяцы столько на себя натащил… Засада в том ущелье… Потом Пожидаев… Потом… Потом Тихого потерял. Пленных этих… Потом драка с тобой. Потом баня, особисты… Я теперь сам не свой. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как тот душман из Шинкарая падает. Тот, в которого я стрелял. Я его лицо помню. Даже во сне.

Он замолчал. Достал папиросу, прикурил. Рука у него не дрожала, но я видел, как он затягивается глубоко, жадно, будто табачный дым может унять что-то внутри.

— Помню, представляешь? — Глянул на меня Горохов. — А скольких я духов завалил? Знаешь? — Он вздохнул. — Да я и сам не знаю сколько. Все они казались мне одинаковыми. Как болванчики. Все были врагами. Ни с кем из них я не говорил. Ни чьи глаза не видел, когда они умирали.

Горохов сглотнул. Уставился в землю. Уголек его папиросы тускловато тлел на кончике ее бумажного тельца, но Горохов, казалось, не замечал этого. Будто бы позабыл о том, что курил.

— А этого душманенка… Этого почему-то помню. — Проговорил он наконец негромко.

Я не торопился отвечать. Просто смотрел в темноту. Слушал мерный стрекот сверчка. Он звучал спокойно. Успокаивающе. Так, как звучит и в мирных полях. Там, где нет войны.

— Я не хочу больше ни за кого отвечать, — продолжал Горохов, выпуская дым в звёздное небо. — Не хочу, чтобы мои пацаны снова под пули лезли. Не хочу, чтобы Фокс или Громила там остались. Я их уже один раз чуть не потерял. Хватит.

Он посмотрел на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, или обида. Скорее, отчаяние человека, который загнал себя в угол и не знает, как оттуда выбраться.

— Знаешь, Саня, — проговорил он тихо. — Тогда, в Шынкарае, ты был прав. Прав, когда решил не ходить в кишлак. Не вести за собой парней, чтобы выбить душманов. Прав, что стал их хитростью к нам выманивать. Уговаривать.

Он замолчал. Вложил сигарету в губы и затянулся. Выдохнул ядреный дым через нос.

— Ты тогда сказал, что не готов лить кровь зря. И знаешь что? Я тоже не готов. Ты, хочешь, чтобы я ради твоего брата моих в мясорубку повёл. Так? Признайся. Ради брата. Ради того, чтобы выручить одного человека, ты готов положить моих пацанов.

Я смотрел на него. Не отводил взгляда.

— Я не буду спрашивать, своей головой ты до этого дошел, или нет, — проговорил я не громко но уверенно. — Скажу лишь, что действительно, если все получится так, что я пойду за братом, мне понадобятся люди.

— Я тебя уважаю Саня, — Горохов помрачнел, — но если ты и твои особисты втяните моих парней в свои игрушки, я тебе этого не прощу. Так и знай.

— Но каждый из них будет добровольцем, — ответил я так, словно бы и не услышал слов Горохова. — Если кто-то из наших и пойдет, то по собственной воле. Без принуждения.

Горохов нахмурился еще сильнее. Не выдержал моего взгляда. Отвел свой.

— Но если ты уже для себя все решил, то хорошо, Дима. Ни тебе, ни твоим парням я ничего предлагать не буду.

Горохов молчал. Казалось, не решался посмотреть на меня. Не решался заглянуть ни то что в глаза, а даже скользнуть взглядом по руке, по кителю ни моей груди.

— Но если так случится, что кто-то из них изъявит желание идти по собственной воле, — продолжил я, и Горохов, будто бы вздрогнул от моих слов. Пересилив себя, все-таки поднял взгляд. — Ты не станешь их останавливать.

С этими словами я поправил фуражку и обернулся, чтобы уйти.

— Реши для себя Дима, кем ты хочешь быть: жестоким вождем, которому не перечат из страха, или лидером, за которым идут из преданности.

Горохов ничего не ответил лишь сглотнул. Облизнул сухие губы.

— Бывай, Дима, — уходя, негромко попрощался я.

Юнус шёл первым.

Тропа здесь была узкая, каменистая, петляла между валунами, ныряла в сухие русла, снова взбиралась на гребни.

Он знал её с детства — здесь пас отцовских овец, ещё до войны. Знал, где камень лежит так, что нога соскользнёт, где можно пройти бесшумно, а где лучше обойти стороной. Знал и про минные поля — их поставили шурави в первые месяцы, когда их застава только встала на этих холмах. Старые тропы остались, и Юнус помнил их.

За его спиной шли Рашид и Фархад. Ещё дальше, замыкающими, шли люди Шера-Аги. Их было пятеро, не считая самого Шера. За ним — два минометных расчета по два человека. Юнус чувствовал их взгляды на своей спине — тяжёлые, холодные. И не приятные. С того самого дня, как они пришли в лагерь, эти взгляды не отпускали.

В лагере всё оказалось не так, как обещал Шер-Ага. Еду дали, место под навесом — дали. Лекарств не дали. На второй день Юнус спросил про лекаря. Шер-Ага ответил: «Завтра будет». На третий день: «Послезавтра». А потом сказал: «Когда вернёмся от шурави, твой друг получит помощь. Самый лучший лекарь будет ждать его здесь».

Юнус понял тогда, что назад пути нет. Что они не отпустят. Никогда.

— Стойте, — шепнул он, поднимая руку.

Отряд замер. Впереди, метрах в пятидесяти, угадывался тёмный силуэт поста. Небольшой блиндаж, пулемётная точка, мешки с песком, замаскированные под камни. Ни огней, ни голосов. Часовые затаились в темноте, но Юнус знал, что они там. Он бывал здесь год назад, когда пост только ставили.

Шер-Ага подошёл вплотную. Юнус почувствовал его дыхание — горячее, с запахом крепкого табака.

— Дальше мы сами, — сказал Шер-Ага. Голос у него был низкий, спокойный, но в этом спокойствии чувствовался приказ, которому нельзя было сопротивляться. — Твои люди останутся здесь.

— Ты обещал, что мы не будем драться, — сказал Юнус. Голос его прозвучал глухо, он старался, чтобы в нём не было страха. — Что отступим, как только приведем вас к посту русских.

— Вы будете ждать здесь, — с нажимом повторил Шер-Ага. — Когда мы захватим пост, вы займёте позиции на подступах. Когда шурави поймут, что пост захвачен, и придут проверить — вы предупредите нас. И будите удерживать позиции, пока мы не отступим.

— Но ты обещал, что сражаться нам не придется! Что мы должны только провести вас! — сказал Рашид из темноты. В голосе его слышалось отчаяние.

Шер-Ага обернулся к нему. Юнус не видел его лица, но чувствовал, как воздух вокруг Шера-Аги буто бы стал тяжелее.

— Вы ели наш хлеб, — сказал Шер-Ага. — Пили нашу воду. Вы живы потому, что мы вас приняли. А теперь, когда нужно действовать, вы отказываетесь воевать во имя Аллаха?

Он сделал шаг к Рашиду. Юнус слышал, как тот сглотнул.

— Это попахивает предательством, — добавил Шер-Ага тихо.

В руке его вдруг оказался нож. Юнус не заметил, откуда он взялся — широкий, кривой, лезвие тускло блеснуло в свете звезд.

Юнус смотрел на лезвие, потом на Шера-Агу. Тот смотрел на него в ответ. Глаза у могучего моджахеда были холодные, спокойные. Как у зверя, привыкшего убивать.

— Мы займём позиции, — сказал Юнус наконец. — Где нам встать?

Шер-Ага удовлетворенно убрал нож. Кивнул куда-то в сторону, на каменистый склон, откуда просматривались и пост, и тропа, ведущая к нему.

— Там. Ждите сигнала. Если услышите стрельбу — значит, шурави идут. Держите их, пока мы не отойдём.

— А если их будет много? — спросил Фархад. Голос у него был тонкий, срывающийся.

— Их будет немного, — Шер-Ага усмехнулся. — Не переживай, молодой моджахеддин.

Юнус почувствовал, что Шер лжет. Но возразить ему не решился.

Шер-Ага развернулся и ушёл в темноту. За ним — его люди. Тенями они скользнули между камнями, растворились в ночи.

Юнус стоял, сжимая автомат. Пальцы скользкие от пота.

— Это ловушка, — шепнул Рашид. — Он хочет, чтобы мы здесь полегли.

— Я… я не знаю, — пробормотал Юнус растерянно.

Юнус махнул своим рукой, и они отошли к указанному месту. Склон оказался каменистый, неудобный. Только безумец станет располагать здесь стрелковую позицию. И шурави, видимо, это и сами прекрасно понимали. Но отсюда видно было всё. И пост, и тропу, и просвет между скалами, где начиналась дорога к заставе. Хорошее место для наблюдения. Но очень скверное, если придется защищаться.

Юнус лёг за камни, положил автомат перед собой. Рядом возился со своим оружием Фархад. Рашид залёг чуть правее, за кустом сухой колючки. С ними было еще двое. Двое людей Шера-Аги. Ага приказал им поддержать Юнуса, но парень знал — Шер поставил их сюда, чтобы присматривать за ним и его людьми.

Снизу, от поста, не доносилось ни звука. Юнус смотрел в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Камни, тени, чёрные провалы между ними. Часовых не было видно.

Потом — шорох. Короткий, сдавленный вскрик. И тишина.

Юнус сжал автомат крепче. Принялся ждать.

Минула минута. Потом другая.

Из темноты вышли люди. Шер-Ага шёл первым. За ним — его бойцы. Одного не хватало. Юнус пересчитал: ушли четверо, вернулись трое. Кто-то остался там, на посту. Вместе с погибшими только что шурави.

Шер-Ага поднялся к ним. Дышал он ровно, будто ничего не случилось.

— Всё готово, — сказал он. — Сейчас расчеты займут свои места. Через пять минут начнём.

Он посмотрел на Юнуса.

— Ждите здесь. Если услышите стрельбу с той стороны, — он кивнул на тропу, — значит, шурави идут. Держите их. Мы успеем сделать три-четыре залпа и отойти.

Шер-Ага развернулся и ушёл. Юнус смотрел ему вслед, пока тот не растворился в темноте.

Рашид рядом зашевелился:

— Он нас бросит, — шепнул он.

— Молчи, — сказал Юнус. — Косясь на одного из моджахедов Шера — худощавого, но высокого воина с лицом разбойника.

Они замолчали. Юнус посмотрел туда, где за камнями, за скалами, за минными полями, спала застава. Там, на холме, за проволокой и забором, ждали своего смертного часа шурави. Ждал тот, кто обманул их у Шинкарая. Тот, кто стрелял в его людей, когда они уже сдались.

Юнус сжал автомат. В груди поднималось что-то тёмное, горячее. Он не знал, что это — надежда или ненависть.

Сверху, над позицией Юнуса, раздался глухой хлопок. За ним — ещё один. Миномёты заговорили. А следом, спустя мгновение, в воздухе запели смертоносные мины.