Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 7

Когда я спустился в землянку узла связи, Каширин сидел за столом, склонившись над разобранной рацией. Он услышал мои шаги, вздрогнул всем телом, резко обернулся.

Рука его сделала какое-то движение — быстро, суетливо. Что-то задвинул в ящик стола.

— Ой, товарищ прапорщик! — голос у него был тонкий, нервный. Он заулыбался, но улыбка вышла натянутая, будто маска. — А я… это… рацию настраиваю. Связь сегодня капризничает. Вы по делу?

Я подошёл к столу. Кивнул на разобранную рацию, но смотрел на ящик. Тот самый, куда он что-то спрятал.

— Вот эту что ли? Разобранную?

— Ну, — Он отодвинул рацию вместе со всеми деталями подальше от себя. Растерянно добавил: — это глубокая настройка

— Я вижу, — сказал я суховато. Потом глянул на радиста — Да. Я по делу. Список трофеев надо в штаб передать. Пусть скажут, что с этим делать.

Я положил листок перед ним. Каширин схватил его, закивал, забормотал:

— Конечно, конечно, товарищ прапорщик! Всё сделаю, в лучшем виде. Сейчас, только… только настрою частоту и…

Он говорил и говорил, а глаза его всё время косились на ящик. Пальцы нервно теребили край листа, мяли бумагу.

Я молчал. Смотрел на него.

Он почувствовал этот взгляд, замер. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Юра, — сказал я спокойно. — Что ты там прячешь?

Он побледнел. Мгновенно, как лампочку выключили. Лицо радиста стало серым.

— Где? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — А, это… это так, запчасти… Схемы… Ничего интересного, товарищ прапорщик, служебное, личное…

— Покажи.

Между нами повисла пауза. Каширин замер секунд на пять, не меньше. Я слышал, как гудит аппаратура, как где-то за стеной скребётся мышь.

Потом Каширин выдохнул. Шумно, обречённо. Открыл ящик, достал небольшую жестяную коробку из-под чая. Поставил на стол, открыл крышку.

— Это… это моё хобби, товарищ прапорщик, — сказал он тихо, виновато. — Я понимаю, что нельзя, но… посмотрите, это же просто безделушки. Для души. Никакого криминала.

Я наклонился, заглянул в коробку.

В ней, в аккуратных ячейках из картона, лежали патроны. Разные. Длинные винтовочные, короткие пистолетные. Латунные гильзы тускло поблёскивали в свете лампы, стальные матово отсвечивали.

Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить — сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:

— Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский — для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…

Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.

Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.

Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.

— Отличная у тебя коллекция, Юра, — сказал я спокойно. — Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?

Каширин посмотрел на патрон.

И я увидел, как лицо его меняется. Краска отлила от щёк, оставляя серую, землистую бледность. Улыбка сползла, губы дрогнули, искривились.

Я пододвинул патрон к нему.

— Случайно нашёл в своей каптёрке пару недель назад. Под столом валялся. Интересно, как он там оказался?

В землянке вновь повисла тишина. Только лампы аппаратуры продолжали натужно гудеть. Где-то за стеной всё так же скреблась мышь. Каширин смотрел на патрон, и я видел, как едва заметно задёргалось его веко. Радист громко, с усилием сглотнул.

— Я… я могу объяснить… — прошептал он.

— Что ты делал в моей каптёрке, Юра?

— Я…

— Откуда ты взял ключи?

Каширин вдруг глуповато улыбнулся и глянул на меня. Негромко, растерянно спросил:

— Отпираться, видать, бесполезно, да?

— Говори, Юра.

Он сник. Опустил глаза. Плечи его тоже опустились. Радист весь сжался. Ссутулился. Заговорил Каширин быстро, сбивчиво, захлёбываясь.

Говорил про училище, про Ташкент, про то, что его завербовали ещё там. Что он информатор, внештатный сотрудник особого отдела. Что это обычная практика — в каждой части есть свои люди, стукачи, осведомители. Он не шпион, нет! Он просто передаёт информацию. О настроениях, о ЧП, о конфликтах, о новых офицерах… Обо всём, что может заинтересовать комитет.

Я слушал, не перебивая. Смотрел на него.

— Начальство заставы знает?

Он медленно покачал головой.

— И обо мне передавал? — спросил я, когда он выдохся.

Этот вопрос заставил его вздрогнуть. Вновь оживиться. Каширин уставился на меня. Затараторил:

— Ничего особенного не передавал! Так, упоминал в контексте всех событий, лично о вас — ничего такого!

— Врёшь.

— Клянусь! Клянусь здоровьем моей мамы, царство ей небесное!

Он выпалил это на одном выдохе. Когда понял, что сморозил глупость, застыл, прикусив губу.

— Юра… — Покачал я головой. — Если ты не скажешь правды, к вечеру уже вся застава будет знать, чем ты тут занимаешься.

— Нет! — Округлил он глаза. — Н-не надо! Мне ж тогда тут жизни не будет! Я…

Он осёкся.

По правде сказать, я не собирался раскрывать его секрет. Знал, что этого не потребуется. Этот непуганый радист сам выдаст всё, что нужно. Если знать, куда надавить.

— Тогда говори, — суховато сказал я. — Всё выкладывай.

Каширин торопливо облизнул пересохшие губы.

— Если расскажу, не скажете никому? Просто если в КГБ узнают, что я провалился, то…

— Торговаться поздно, — я покачал головой. — Сейчас лучшее, чем ты можешь себе помочь, — рассказать мне всё.

Он замер. Потом опустил голову так низко, что его подбородок коснулся груди. Медленно, дрожащей рукой, Каширин полез в другой ящик стола. Достал потрёпанную книжечку в коленкоровой обложке. Протянул мне.

— Здесь всё… — сказал он тихо. — Все донесения…

Я взял книжку. Пролистал. Мелкий, аккуратный почерк — не похожий на его обычные каракули. Даты, время, позывные. И рядом — «Селихов П. С.».

Отметки о моих передвижениях. О разговорах с офицерами и солдатами. О письме брату. О письмах, что я направлял Тарану, Мухе, в Союз. Да даже родителям. И, конечно, пометки о допросе седого душмана.

Короче, там было всё.

— Говоришь, ты шпионишь за всеми? А такое чувство, что только за мной, — проговорил я холодно.

— Я… Я просто, — он сглотнул. Стыдливо спрятал глаза. — Я просто выполняю приказания, товарищ прапорщик.

— Кто тебе их отдает? Имя, звание?

Он поджал губы. Покачал головой.

— Не знаешь, — выдохнул я. — Ну ладно.

Тут я не стал давить. Решил, что он правда не знает. Вряд ли бы простому информатору сообщили, для кого конкретно он шпионит.

Каширин снова забормотал, зашептал, голос его нервно, даже судорожно дрожал. Радист слезно просил никому не рассказывать. Говорил, что узнай кто на заставе, ему конец. Свои же загнобят, за стукачество. Житья не дадут, затравят.

Я спрятал книжку во внутренний карман кителя. Посмотрел на него. Он трясся, как осиновый лист.

— Как передавал информацию? Телеграфом?

— Я… Как придётся… Но в основном… Да…

Я вздохнул.

— Ключи шифрования сюда. Быстро.

Каширин занервничал, закопошился. Быстро достал из ящика стола сумку. Извлёк оттуда книжицу и перепуганно сунул мне.

— Значит, слушай сюда, — сказал я, похлопывая книжкой о ладонь. — Передавать информацию в КГБ будешь как раньше. Но теперь — всё через меня. Там не должны заподозрить, что их информатор погорел. — Обо мне тоже будешь передавать. Но только то, что я тебе сам скажу. Понял?

— Вы… Вы ведь ничего никому не расскажете? — Только и смог выдавить Каширин. — Правда? Не расскажете же, да?

— Если будешь делать всё правильно, и слушаться, то нет, — покачал я головой. — Будешь жить, как раньше. Но если я заподозрю, что ты что-то крутишь…

— Понял, понял, товарищ прапорщик, — закивал он быстро. Потом покосился на дверь, когда кто-то прошёл у входа в землянку. — Честное слово даю, без вашего ведома ни-ни!

— Смотри мне, Юра, — я хитровато прищурился. — Ну ладно. Свободен. И в мангруппу не забудь передать всё, что я тебе сказал.

— Будет… Будет сделано в лучшем виде. — Каширин снял кепи, утёр вспотевший лоб.

— Ну и хорошо.

Я вышел на улицу. Уже вечерело. Застава дышала почти привычной, солдатской жизнью. Казалось, бойцам не было дела ни до Каширина, который бессовестно стучал на них, ни до Горохова, который сидел под конвоем в бане, даже до начзаставы Чеботарёва, что бухал водку на КП.

У них были свои дела. Своя служба, налаженная по часам.

Я вздохнул. Сунул книжку с шифровальными ключами под мышку и пошёл к каптёрке.

Мда. Сам того не зная, Каширин сослужил мне хорошую службу. В КГБ уже знали, что я допрашивал пленного духа. А значит, они совсем скоро придут за ответами.

И уж тогда поторгуемся.

Ноги подкашивались. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, в разбитой челюсти, в стёртых до крови лодыжках. Стоун плёлся в середине колонны, сплёвывая горькую слюну и стараясь не смотреть на конвоиров. Если смотреть, они подумают, что он хочет бежать. А бежать он не мог. Даже если б очень захотел.

Впереди, над серыми скалами, уже показались первые постройки — несколько приземистых пастушьих саклей из камня и глины, вросших в склон, загон для скота, чахлые деревца у ручья. Пост работорговца Махди. Стоун выдохнул. Дошли.

Никогда в жизни Стоун не думал, что будет этому рад. Но он радовался. Теперь его ждёт горячая еда и несколько часов отдыха под сухой, тёплой крышей. Сейчас это показалось ему пределом счастья.

Люди Махди встретили их настороженно. Стоун насчитал человек десять, не больше, но все вооружены — кто-то автоматами, у некоторых — старые английские винтовки. Смотрели исподлобья, пальцы держали на спусковых скобах. Мэддокс шагнул вперёд, развёл руками — мол, свои, не стреляйте. Гаррет и остальные держались наготове.

Стоун огляделся. Взгляд его упал на троих стариков, сидевших у стены дальней сакли прямо на земле, на потёртых, выцветших коврах. Они были стары. Очень стары. Лица в глубоких морщинах, как кора старого дерева. Двое курили кальян — дым тянулся тонкими струйками и таял в вечернем воздухе. Третий полулежал на подстилке и будто дремал.

Но глаза у всех троих были открыты. И смотрели они на Мэддокса.

Стоун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Старики смотрели на него, как смотрят на то, что пришло из другого мира. В их взглядах стояло древнее, тяжёлое любопытство, в котором не было страха. Только знание.

— Чего они уставились? — буркнул себе под нос Гаррет, проходя мимо.

Стоун не ответил. Он тоже смотрел на стариков. Те не отводили взглядов от вновь пришедших.

Дверь самой большой сакли отворилась, и вышел Махди.

Стоун сразу узнал его, пусть и видел лишь два или три раза в жизни. Узнал даже не по лицу, а по той уверенной, сытой тяжести, с которой он двигался.

Это был мужчина средних лет, плотный, даже грузный, но в этой полноте чувствовалась не рыхлость, а сила — как у медведя перед спячкой. Одет он был в дорогой халат поверх светлой европейской рубашки с отложным воротничком, на ногах — мягкие кожаные сапоги без каблуков. Лицо широкое, с тяжёлой челюстью, но глаза — умные, хитрые, оценивающие. Такими глазами опытный купец смотрит на товар на базаре, прикидывая, сколько можно дать и сколько запросить сверху.

Махди улыбнулся. Улыбка была широкой, радушной, но глаз не касалась. Совсем.

— Добро пожаловать, — сказал он по-английски чисто, с едва заметным, почти неуловимым акцентом. — Вы проделали долгий путь. Уж я думал, задержусь сам, застану вас здесь, по приезду. Но вы задержались сильней меня.

Он развёл руками — жест гостеприимства, хлеб-соль, будто на свадьбе.

— Проходите, отдыхайте. Мои люди приготовят ужин, чай. Есть врач, обработает раны. Вам нужно отдохнуть.

Мэддокс шагнул вперёд. Навис над Махди всей своей широкоплечей фигурой. Голос его звучал глухо, с хрипотцой нескольких бессонных ночей:

— Это всё потом, Махди. Мне нужно знать другое. Когда эвакуация? Где точка встречи? Нас должны забрать.

Махди улыбнулся ещё шире. Покачал головой — ласково, как ребёнку.

— Всему своё время, командир. Сначала — отдых. Вы еле на ногах стоите, ваши люди тоже. Какая эвакуация, если вы свалитесь от усталости?

Мэддокс сжал челюсти. Желваки заходили у него под скулами.

— Махди, я не шучу. Нам сказали, здесь будет связь. Здесь будет транспорт. Где?

Махди вздохнул. Положил пухлую ладонь на плечо Мэддоксу — жест доверительный, почти отеческий.

— Будет, командир, всё будет. Но не сразу. Сначала поешьте. Поспите. Раны обработайте. Утром поговорим. Обещаю.

Он говорил мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Стоун, наблюдавший со стороны, усмехнулся про себя. «Утром поговорим» на востоке может значить и завтра, и через неделю, и никогда. Мэддокс этого не понимал. Или не хотел понимать.

Махди уже разворачивался, чтобы отдать распоряжения, как со стороны входа в лагерь донёсся топот копыт. Пыль поднялась столбом, и через несколько мгновений во двор въехала группа вооружённых всадников. Человек семь. Кони фыркали, встряхивали гривами, люди сидели в сёдлах настороженно, как всегда сидят те, кто ждёт нападения в любой момент.

Главный — здоровенный детина с перебитым носом и наглым, тяжёлым взглядом, осадил коня прямо перед Махди, едва не сбив его с ног.

Люди Махди напряглись. Кто-то схватился за автомат, кто-то перекрыл входы. Сам Махди жестом остановил их — мол, не дёргаться — и шагнул к всаднику.

— Небольшие проблемы, — бросил он Мэддоксу через плечо. — Бандиты с перевала. Собирают дань за проезд по этой дороге. Сейчас улажу.

Он заговорил с главарём на дари. Быстро, миролюбиво, разводя руками. Тот слушал, кривил губы, сплёвывал под ноги коня. Потом ткнул пальцем в сторону Мэддокса и его людей, что-то спросил. Махди ответил. Главарь недовольно мотнул головой.

Стоун наблюдал за этой сценой. Говорили они тихо, о чём идёт речь, понять было нельзя. Но даже так Уильям чувствовал, как внутри проклёвывается что-то похожее на злорадство. Мэддокс, такой крутой, такой непробиваемый, сейчас стоял и ждал, как мальчишка, пока толстый торговец разбирается с местными бандитами. И ничего не мог сделать.

Мэддокс не выдержал. Шагнул вперёд, встал рядом с Махди, вклинился в разговор:

— В чём дело? Чего он хочет?

Главарь, услышав чужую речь, перевёл взгляд на Мэддокса. Оценил его с ног до головы. На его лице появилась кривая, наглая усмешка. Он что-то сказал Махди, кивая на американца.

Махди, стараясь сохранять спокойствие, перевёл:

— Он говорит, вы выглядите как хорошие воины. И ему нравится ваше снаряжение. Он предлагает сделку: всё ваше снаряжение, оружие, боеприпасы — и два месяца бесплатного прохода для меня и вас по этим горам. Гарантирует безопасность.

Мэддокс побагровел от злости. Стоун видел, как кровь заиграла на широком лице майора так сильно, что казалось, он вот-вот закипит. Кулаки Мэддокса сжались сами собой.

— Скажи этой пещерной псине, — прошипел Мэддокс сквозь зубы, — что моё снаряжение он сможет получить только с моего трупа. И пусть убирается, пока я не надрал ему и его голодранцам задницы.

Махди перевёл. Стоун слышал, что работорговец использовал куда более вежливые выражения. Но этим главаря бандитов обмануть было нельзя. Он, как и Стоун, видел напряжённый подбородок Мэддокса. Видел, как жилки бьются на его бычьей шее.

Главарь ухмыльнулся ещё шире. Оставив свой автомат при седле, он медленно, с вызовом, спрыгнул с коня. Достал из-за пояса огромный кривой нож с костяной рукоятью, покрутил его в руке, примеряясь. И сделал Мэддоксу приглашающий жест.

Тишина в лагере стала такой плотной, что Стоун слышал, как где-то за саклями журчит ручей. Люди Махди замерли, люди Мэддокса вскинули оружие, но Гаррет жестом остановил их — ждите. Сам работорговец собирался было вмешаться, но Мэддокс остановил его властным, почти хозяйским жестом.

Мэддокс вышел вперёд. Демонстративно бросил на землю винтовку. Снял и кинул следом тяжёлую разгрузку. Сбросил куртку, оставшись в одной майке, и Стоун увидел, как перекатываются его мышцы под загорелой кожей, как напрягается спина. Шрам на лице налился кровью, стал багровым.

Главарь двинулся на него. Нож мелькнул в воздухе — раз, другой. Мэддокс уходил, уклонялся, будто танцевал. Он был тяжелее, но двигался быстрее, чем можно было ожидать от такого крупного человека. Внезапно майор перехватил руку душмана с ножом, рванул на себя, одновременно подсекая ногу противника. Тот рухнул, но Мэддокс не дал ему подняться. Несколькими неуловимыми движениями он вывернул бандиту руку, вырвал нож и вогнал его прямо в сердце лежащему бандиту.

Ошарашенный всем произошедшим главарь вытаращил глаза на небо, выплюнул на бороду кровь, дёрнулся раз, другой — и затих.

Всадники замерли. Секунду они смотрели на мёртвого главаря, потом на Мэддокса, стоявшего над телом с окровавленным ножом в руке. Люди Мэддокса держали их на прицеле. Всадники переглянулись — и, не сговариваясь, развернули коней. Унеслись так быстро, как только могли. Только пыль за ними заклубилась.

Мэддокс вытер нож о рубаху мёртвого главаря. Критически осмотрел, цокнул языком. А потом выбросил клинок в ручей. Не спеша надел куртку и своё снаряжение. Лицо его было каменным.

Махди смотрел вслед ускакавшим бандитам, качал головой. Потом повернулся к Мэддоксу:

— Это были люди Карима-баши. Сильный клан. Он не простит такой смерти. Теперь у меня будут большие проблемы.

— Это у тебя проблемы, Махди, — бросил Мэддокс, не глядя на него. — Мне плевать на твои кланы. Решай свои дела с ними сам.

Он пошёл к саклям, жестом подзывая своих. Махди проводил Мэддокса холодным, недовольным взглядом.

Стоун двинулся следом. Ноги гудели, но внутри разгоралось странное, лихорадочное возбуждение. Мэддокс только что нажил себе врагов. И не просто врагов — целый клан. Здесь, в горах, где каждый камень знает своих хозяев. Хорошо. Чем больше у Мэддокса проблем, тем больше шансов у него, Стоуна.

Они проходили мимо той самой сакли, где сидели старики. Вдруг один из них — тот, что дремал, вскочил. Вскочил с такой прытью, какой Стоун от него не ожидал. Костлявый палец уставился на Мэддокса.

— Дагдар! — закричал старик хрипло, надрывно. — Дагдар!

Двое других закивали, забормотали, раскачиваясь. Глаза их горели ужасом и благоговением.

Мэддокс остановился. Обернулся.

— Чего он хочет, этот старый хрыч? — рявкнул он на Махди. — Заткни его!

Махди подошёл ближе. Посмотрел на стариков, потом на Мэддокса. Усмехнулся.

— Они считают, ты Дагдар, майор Мэддокс.

— Кто? — Мэддокс набычился.

— Дагдар, — Стоун заметил, что лицо Махди снова сделалось дружелюбным. Будто и не было трупа, который его люди уже утаскивали прочь. — Это можно перевести на английский как «человек со шрамом». Или «Человек, который носит шрам».

Мэддокс хмыкнул. Потёр рубец на лице.

— И что это значит?

— Просто старая байка, майор, — Махди пожал по-девичьи пухлыми плечами. — Очень старая. Ещё со времён войны с англичанами. Говорят, был среди иноземцев один воин, хладнокровный и умелый. А ещё — бессмертный. Ни ножи, ни копья не могли ранить его. А лицо его было отмечено шрамом. И прозвали его Дагдар — Человек со шрамом.

Он помолчал, глядя на багровый шрам, пересекавший щеку Мэддокса. Но быстро отвёл взгляд, когда заметил, что майор хмурится.

— Легенда говорит, — торопливо продолжил Махди, — что этого воина прозвал так один здешний хан. Ценой смерти нескольких своих людей он смог пленить Дагдара. Но впечатлённый его воинской статью и умением, хан предложил иноземцу договор.

— И какой же? — улыбнулся Мэддокс, вальяжно озираясь то на своих людей, то на стариков.

— Если Дагдар победит трёх лучших воинов хана, то ему позволят уйти живым.

— И как? Победил?

— Победил, — кивнул работорговец. — Одного за одним. Но хан обманул Дагдара. Вместо того чтобы отпустить, он предложил ему принять ислам и стать его правой рукой. Но когда Дагдар отказался, хан приказал схватить воина, связать и бросить в самую глубокую расщелину, что нашлась в этих горах.

— Вот, слыхал, Гаррет, — хмыкнул Мэддокс. — От этих…

Он скривил губы и с какой-то натяжкой продолжил:

— «Людей» нельзя ожидать ничего, кроме предательства. Если, конечно, не держать их на коротком поводке. Верно, Махди?

— Знаете, как закончилась та история, мой дорогой майор? — Спокойно продолжил работорговец, но голос его едва заметно похолодел.

— И как же?

— Легенда гласит, что Дагдар не умер в той пещере. Теперь он возвращается, когда приходит беда. Когда начинается новая война. И ищет того хана, чтобы отомстить ему. — Махди едва заметно ухмыльнулся. Спросил: — Вы знаете Абдул-Халима, одного из ваших работодателей?

— Мой работодатель — это правительство США, — поморщился Мэддокс.

— Так знаете?

Мэддокс нахмурился. Несколько мгновений помолчал, как бы размышляя над ответом.

— Лично нет, — наконец сказал он. — Но я много о нём слышал.

— Абдул-Халим считает, — продолжил Махди, — что он потомок того самого хана. А ещё он очень щепетильно относится к истории его рода и легендам, что её окутывают.

Мэддокс слушал. Лицо его сделалось каменным. Он подвигал челюстью, будто проверяя, насколько сильно может болеть рубец. Потом хмыкнул — коротко, зло.

— Скажи своим старикам, что я не призрак. И что беду они только что видели своими глазами — вон там, у входа. Убери их с глаз моих, пока я сам не занялся ими.

Махди кивнул. Быстро заговорил на дари, и стариков, упиравшихся, но молчаливых, почти волоком утащили в саклю.

Мэддокс уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Шагнул к Махди вплотную. Навис над ним.

— Хватит игр, Махди. Я слышал тебя. Хватит сказок про стариков и легенды. Когда нас заберут? Где вертолёт? Где машина? Где хотя бы караван, чёрт тебя дери? Отвечай сейчас же.

Махди замялся. Улыбка его стала натянутой, почти виноватой. Он развёл руками — жест, который у восточных торговцев означает полную беспомощность.

— Видите ли, майор… возникли некоторые… сложности. Непредвиденные обстоятельства. И чтобы справиться с ними, потребуется время.

— Обстоятельства? — Мэддокс нахмурился. Принялся медленно напирать на Махди. — Какие к чёрту обстоятельства?

— Прошу вас, майор, успокойтесь, — залепетал Махди. — Ваш гнев ничего не исправит.

— Какие к чёрту обстоятельства⁈ — Крикнул Мэддокс и схватил Махди за грудки. — Сколько времени нам ещё тут сидеть⁈

— Сэр! — рванулся к нему Гаррет, когда люди работорговца повскидывали оружие.

— Тихо! Назад! — Тут же наорал Мэддокс на лейтенанта.

Гаррет застыл без движения. Принялся оглядываться, оценивая вооружённых людей Махди.

— Сколько? — Сквозь зубы зашипел Мэддокс. — Сколько времени?

— Пару дней, — отворачиваясь от злого лица майора, проговорил Махди. — Может быть, неделя. Не больше.