Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 19

Юнус стоял на коленях, уткнувшись взглядом в землю.

Земля здесь была сухая, с мелким серым щебнем, и всё равно от неё тянуло холодом. Холод этот пробирался сквозь штаны, поднимался по ногам выше, к животу, и смешивался там с другим ощущением — тяжёлым, липким, от которого мутило.

Руки у него были заведены за спину и стянуты ремнём так туго, что он почти не чувствовал пальцев. Только тупую, ноющую боль в запястьях. Когда он шевелился, ремень впивался глубже, норовя разорвать кожу.

Рядом, чуть левее, на коленях стоял Рашид. Голова у него была опущена, плечи мелко подрагивали. То ли от холода, то ли от страха. Скорее — и от того, и от другого сразу.

Фархад стоял правее. У Фархада по щеке тянулась свежая ссадина, губа распухла, и он всё время облизывал её кончиком языка, как ребёнок, который не понимает, почему так больно.

За их спинами кто-то ходил. Шуршали подошвы по камню. Позвякивало железо. Люди Шера-Аги держались вокруг кольцом, не очень плотным, но таким, из которого не вырвешься.

Да Юнус и не вырвался бы. Не сейчас. Ноги у него дрожали после недавнего бега, дыхание до сих пор не выровнялось, а плечо, ушибленное о камень, ныло так, что при каждом вдохе хотелось стиснуть зубы.

Шер-Ага стоял напротив.

Широкий, сутуловатый, с тяжёлой шеей, будто влитой в плечи, он смотрел на Юнуса сверху вниз и молчал. На его бороде, в её густых чёрных прядях, застряли мелкие сухие травинки. Один рукав куртки был порван у локтя. На груди висел автомат. Висел так, будто бы Шер-Ага не ждал опасности от троих связанных мальчишек и даже не считал нужным это скрывать.

Юнус поднял голову. Медленно. Шея затекла, в затылке кольнуло.

— Ты лгал, — сказал он.

Голос у него прозвучал хрипло, тускло. Не так, как хотелось. Хотелось твёрже. Злее. Но вышло всё равно не жалко. И этого оказалось достаточно.

Уголок рта Шер-Аги чуть дёрнулся.

— Вот как, — проговорил он.

Рашид рядом зашевелился. Видимо, хотел что-то шепнуть Юнусу, но не решился. Фархад, наоборот, замер совсем. Так, будто надеялся, что если не будет шевелиться, то о нём забудут.

Юнус не отвёл взгляд.

— Ты говорил про джихад, — продолжал он. — Про дорогу. Про шурави. А сам пошёл на мой кишлак, как шакал. За женщинами. За детьми. За теми, кто не может держать оружие.

Шер-Ага слушал его спокойно. Даже скучающе. Один из его людей, тот самый рыжебородый, что ещё в распадке плевал возле Фархада, коротко хохотнул.

— Слышал? — сказал он кому-то за спиной Юнуса. — Мальчишка учит Шера вере.

Вокруг тихо засмеялись, но не все. Двое или трое. Остальные молчали.

Шер-Ага шагнул ближе.

Юнус ощутил, как от него пахнуло потом, табаком и чем-то кислым, старым. Он поднял подбородок ещё выше. Сердце у него колотилось так сильно, что этим ударам было тесно в груди.

— Ты много говоришь, — сказал Шер-Ага. — Для того, кто уже мёртв.

Юнус сглотнул. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. Но глаза он не опустил.

— Лучше много говорить, чем жить как ты, — выдавил он. — Ты не моджахед. Ты просто вор. Бандит. Торговец людьми.

На последнем слове голос его сорвался. Совсем чуть-чуть. И всё же сорвался. Юнус почувствовал это и разозлился на себя сильнее, чем на Шера. Потому что страх сидел внутри. Настоящий. Холодный. И от того, что он говорил смелые слова, страх не уходил. Не таял. Наоборот — становился отчётливее. Как боль, если тронуть рану.

Шер-Ага наклонил голову набок. Посмотрел на него так, будто перед ним была не живой человек, а какая-то вещь, вдруг заговорившая человеческим голосом.

— Мне плевать, кем ты меня считаешь, — сказал он. — Ты сорвал дело. Ты подал сигнал. Из-за тебя шурави уже, может быть, идут по нашему следу. Из-за тебя мои люди могут погибнуть сегодня. Вот что я вижу. А твой трёп о вере… — Он хмыкнул. — Оставь муллам.

Юнус почувствовал, как по спине стекает капля пота. Медленно, холодно. Несмотря на предутреннюю сырость, лицо у него горело.

— Остальные не при чём, — сказал он быстро. — Это я сделал. Я один.

Шер-Ага перевёл взгляд на Рашида и Фархада. Потом снова на Юнуса.

— Ты хочешь казаться мужчиной?

— Я хочу, чтобы ты убил только меня.

Фархад всхлипнул где-то справа. Совсем тихо. Будто захлебнулся воздухом.

— Если у тебя осталось хоть что-то человеческое, — продолжал Юнус, — если в тебе есть хоть немного совести, хоть немного страха перед Аллахом, ты отпустишь их. Они ничего не сделали.

Шер-Ага смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг усмехнулся. Не зло даже. Устало.

— Совесть? — переспросил он. — Перед рассветом, в горах, среди камней, когда за спиной шурави, а внизу дело на десятки тысяч афгани? Ты не там ищешь совесть, мальчишка.

Он выпрямился. Повернул голову и что-то коротко сказал одному из своих. Тот подошёл ближе и протянул Шеру автомат. Не его собственный. Другой. С потёртым прикладом и тряпичной лентой у цевья.

У Юнуса внутри всё обмерло.

Вот теперь страх стал совсем простым. Без мыслей. Без слов. Тело ощутило его раньше головы. Он почувствовал это по тому, как сжались кишки, как ослабели ноги, как в горле что-то дёрнулось. Он хотел сглотнуть — и не смог.

Рашид рядом зашептал что-то. Быстро. Наверное, молитву. Фархад заплакал. Не в голос. Просто неровно, судорожно задышал, и из носа потянулась прозрачная сопля, которую он не мог вытереть связанными руками.

Шер-Ага щёлкнул затвором.

— Если бы у меня было время, — сказал он почти лениво, — я бы отрезал вам головы так, чтобы вы успели почувствовать, как умираете.

Он смотрел при этом только на Юнуса. Будто других рядом вообще не существовало.

— Но тебе повезло, мальчишка. Времени у меня нет.

Юнус судорожно вдохнул.

— Они не при чём, — повторил он. Теперь уже тише. Слова цеплялись друг за друга. — Шер… Шер, послушай. Только меня. Только…

Первый выстрел грянул так близко, что у Юнуса на миг пропал слух.

Рашид дёрнулся всем телом. Даже не вскрикнул. Просто будто кто-то резко выбил из него все кости. Он повалился на бок, ударился плечом о землю и остался лежать, поджав ноги.

Юнус уставился на него, не моргая.

Где-то справа заорал Фархад. Высоко, сдавленно. Почти по-бабьи. Сразу же грянул второй выстрел. Фархад качнулся, завалился вперёд, ткнулся лбом в щебёнку и затих, только подошвы его ещё пару раз судорожно скребнули по камням.

У Юнуса стиснуло грудь. Так, будто в неё сунули кулак и провернули.

— Нет… — выдохнул он. Не крикнул. Именно выдохнул. Тихо, беспомощно.

Шер-Ага шагнул к нему ещё ближе.

Теперь между ними оставалось меньше двух шагов. Юнус видел на его куртке пятна старой засохшей грязи. Видел грязь на руках. Видел, как ровно у него поднимается грудь. Ни спешки. Ни дрожи. Ни злости. Ничего.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — сказал Шер.

Юнус хотел плюнуть ему в лицо. Честно хотел. Но рот был сухой, слюны не осталось. Вместо этого он только сжал зубы и уставился Шеру в глаза.

В этот миг ему вдруг очень ясно представился Чахи-Аб.

Не весь. Не дома, не двор, не люди. Почему-то только вода в арыке у старой стены. Та самая, мутная, холодная, куда в детстве он совал руки летом. И пыльная тропа между домами. И мать, несущая охапку хвороста. Всё мелькнуло быстро, одним ударом. И так же быстро ушло.

Шер-Ага поднял автомат.

Юнус не успел зажмуриться.

Выстрел ударил его в грудь, как камень из пращи. На миг показалось, будто кто-то с размаху врезал ему кулаком чуть ниже ключицы. Потом внутри стало горячо. Очень горячо. Ноги словно бы исчезли. Земля прыгнула навстречу.

Он упал на бок. Камни ткнулись в щёку. Воздуха не было. Совсем. Он открыл рот, но вдохнуть не смог. Где-то рядом кто-то ходил. Сапоги шуршали по щебню. Голоса стали глухими, далёкими. Как будто из-за стены.

— Быстрее, — сказал Шер-Ага. — Через лес. Обратно к распадку. Здесь не задерживаемся. Нужно успеть, пока на нас не вышли шурави.

Кто-то ответил. Юнус не разобрал слов.

Он лежал и смотрел на камень перед собой. Почему-то именно его он видел особенно отчётливо. Всё остальное расплывалось. Юнус не услышал, как уходили Шер-Ага и его люди. Не услышал, потому что умер.

Мы шли медленно. Медленнее, чем мне хотелось.

После зелёной ракеты и тех выстрелов, что донеслись из леса не так давно, спешка уже не казалась хорошей идеей. Слишком уж всё это походило на чужую игру, правил которой мы пока не понимали.

А в чужую игру, особенно в горах и в темноте, лучше входить с холодной головой. Если, конечно, хочешь из неё выйти живым.

Вёл нас Фокс. Шёл, подволакивая ногу, но все же двигался вперед. Упрямо. На каждом третьем шаге его чуть вело в сторону, и тогда Горохов, шедший рядом, невольно тянул к нему руку. Не хватал, не поддерживал — просто тянул. Сам, кажется, не замечая. Фокс всякий раз руку его стряхивал коротким движением плеча и шёл дальше. Упрямый, как чёрт.

— Медленней, — шепнул я, когда Фокс в очередной раз полез вперёд.

Он даже не обернулся.

— Если ещё медленней, — так же тихо бросил он, — они до развала дойдут.

— До развала они и так дойдут, — ответил я. — А мы, если будем слишком торопиться, можем до них не дойти вовсе.

Он ничего не сказал. Только зло втянул воздух носом.

Лес вокруг был не то чтобы густой, но пакостный. Молодые деревца росли тесно, криво, цеплялись ветками за одежду и оружие.

Под ногами — влажная земля, корни, камни, прошлогодняя листва, которая казалась мягкой только сверху, а наступи — и обязательно хрустнет. В такой чаще большая группа не воюет. В такой чаще группы просто налетают друг на друга, как слепые псы, и рвут, кто кого успеет.

Я поднял руку. Все замерли.

Слева, где склон чуть уходил вниз, послышался глухой треск ветки. Потом ещё один. Это были не птица и не зверь. Это шли люди. Вернее, несколько человек. Шли быстро, но уже не таясь.

Я присел. Остальные тоже. Горохов, оказавшийся рядом со мной, подался вперёд, и я ощутил, как от него идёт жар. Не телесный, а какой-то внутренний — так от печной заслонки тянет, когда за ней огонь.

— Они? — почти беззвучно шевельнул он губами.

Я прислонил палец к губам. Мол, тихо.

Хромов, принялся залегать за моей спиной и ткнулся мне в плечо локтем.

— Если это духи, — прошептал он при этом мне чуть не в ухо, — надо отходить к посту. И вызывать…

Я даже головы не повернул.

— Поздно, — сказал я.

И в ту же секунду между деревьями мелькнула фигура.

Душман. В трёх шагах. Он выскочил из-за кривого ствола так же внезапно, как и мы появились для него. Потом замер.

Я успел увидеть его силуэт: длиннополых халат, подпоясанный кушаком по фигуре, светлый платок на шее. Он тоже нас увидел. И тоже не ожидал этого.

Кто выстрелил первым, я так и не понял.

Лес вспыхнул.

Автоматная очередь резанула по деревьям над головой. Куски коры брызнули мне в лицо. Я повалился вбок, врезался плечом в влажную землю и тут же выстрелил сам — коротко, почти не целясь, на вспышку, на движение. Кто-то заорал. То ли наш, то ли нет. Потом ещё раз хлопнуло совсем близко, и всё смешалось.

— К бою! — рявкнул я, хотя в этом уже не было никакого смысла. Все и так все поняли.

А еще, все поняли, что и они, и мы оказались близко друг к другу. Слишком близко.

Слева Горохов выматерился и пошёл вперёд. Не побежал, а именно пошёл, быстро, пригнувшись, как медведь в кустах.

Я увидел, как он с ходу врезался в одного из душманов плечом, свалил его на землю и тут же всадил приклад ему в лицо. Раз. Другой. Тот дёрнулся, заслонился руками, Горохов уже разворачивался к следующему.

Пихта стрелял экономно. Я это услышал сразу — не строчил наугад, а бил короткими. Клещ, наоборот, дал длинную очередь куда-то вправо, потом грязно выругался и ушёл за дерево.

Хромов тоже не растерялся. Это надо было признать. Он не орал, не метался, а сразу свалился за толстый ствол и начал работать по выбранному им сектору, во всю горланя бесполезные приказы. Только команды его уже никто не слушал. Да и не до команд стало.

Фокс стрелял лежа. Я краем глаза увидел, как он, тяжело опустившись на колено, дал два выстрела из моего табельного ПМ, что я передал на время вылазки. Метил он куда-то между стволов. Потом снайпер резко сменил позицию, волоча ногу за собой. Ранение мешало ему страшно, но руки работали ровно. И это, пожалуй, было важнее.

Я отполз за валежину, высунулся, снова выстрелил. Меж деревьев мелькнул ещё один дух. Чёрный силуэт, автомат на груди. Он тоже увидел меня, дёрнул стволом в мою сторону — и тут же споткнулся, будто кто-то ударил его снизу. Упал. Наверное, его срезал Пихта. Или Хромов. Я не понял. Да и не важно это было

Слева, ниже по склону, заорали на дари. Резко, зло. Кто-то отвечал ещё громче. Ни слова не разобрать, но по одному тону ясно было: у них тоже уже не всё гладко. И это было хорошо.

Плохо было другое — бой сразу распался. Не было четких позиций. Невозможно было разглядеть, кто где засел и кто где прячется. Это был не организованный бой, а какие-то куски боя. Отдельные вспышки. Отдельные силуэты. Отдельные драки.

В темноте и среди деревьев так всегда. Видишь двух своих, потом никого, потом вдруг прямо перед носом оказывается чужой, и уже не до красивых мыслей о тактике.

Я переместился правее, чтобы обойти стволы и глянуть, кто давит на нас с фланга. Пригнулся, проскользнул между двумя молодыми соснами, наступил на корень и едва не рухнул. Рядом тут же хлопнул выстрел. Пуля ушла в дерево у моего плеча. Я нырнул вниз, перекатился, вскинул автомат.

Противник был уже не в десяти шагах, а в двух.

Он вынырнул из темноты резко, тяжело, как большой зверь. Широкий, бородатый, в куртке поверх длинной рубахи. Глаза — чёрные, злые, внимательные. Это был не молодой мальчишка, каких среди духов хватало. И не тот сброд, что иногда суётся под очередь и сам не понимает, куда лезет. Этот двигался иначе. Быстро. Уверенно. И сразу ко мне.

Я нажал на спуск — и ничего. Только сухой щелчок. То ли патрон перекосило, то ли магазин подсел, то ли грязь. Думать было некогда.

Он ударил по стволу ладонью, уводя его в сторону. Я успел отпустить автомат одной рукой и врезал ему локтем в челюсть. Почувствовал, как под рукавом хрустнуло что-то твёрдое — зубы или скулы — не так важно. Враг мотнул головой, но не отступил. Навалился на меня всем весом.

Мы сцепились молча.

От него пахло потом, табаком и кровью. От меня, наверное, не лучше. Он был тяжелее. Намного. Давил грудью, плечом, предплечьем, стараясь прижать меня к стволу. Я упёрся сапогом ему в голень, рванул вверх автомат, который всё ещё болтался между нами, и ударил его прикладом снизу в рёбра. Он коротко выдохнул. Не охнул — именно выдохнул. По-звериному. И тут же боднул меня лбом в лицо.

Перед глазами на миг полыхнуло белым. Нос будто взорвался изнутри. Я отшатнулся на полшага, и этого ему хватило — он рванулся вперёд, сбил меня в сторону, и мы оба рухнули во влажную листву.

Автомат я выпустил. Он упал куда-то под ноги, хрустнув ветками. Противник оказался сверху. Локтем прижал мне горло, другой рукой шарил где-то у пояса. Я вцепился ему в запястье. Пальцы у него были сухие, жилистые, как корни.

Он рыкнул что-то на дари и дёрнулся. Я понял раньше, чем увидел.

Нож.

Лезвие блеснуло совсем рядом, тускло, серо, будто кусок мокрого льда. Я успел перехватить его кисть, отвёл её в сторону. Нож прошёл мимо горла, чиркнул по вороту кителя. Я рванул его руку вверх. Он давил. Давил страшно, всем телом, всей тяжестью. Плечо у меня затрещало. Ещё чуть-чуть — и вывернет к чёрту.

Я ударил его коленом куда пришлось. Попал, кажется, в бок. Он дёрнулся. Этого хватило, чтобы я вывернулся, ушёл из-под него боком и оказался на одном колене. Он поднялся тоже. Быстро. Слишком быстро для такой туши.

Мы замерли на долю секунды.

Вокруг всё ещё трещали автоматы. Кто-то орал. Где-то справа глухо матюкнулся Горохов, потом раздался такой звук, будто приклад встретился с человеческой костью. Но до всего этого мне вдруг стало далеко. Остались только я, он и нож у него в руке.

Он шагнул первым.

Я поймал его кисть обеими руками. Отвёл вниз. Он тут же ударил меня левой в ухо. Мир качнулся. Я не отпустил. В ответ врезал ему головой в лицо, уже не думая, попал или нет. Что-то тёплое брызнуло мне на щёку. Может, его кровь. Может, моя.

Он снова сказал что-то короткое, гортанное. Я не мог понять, что именно, но по тону и так всё стало ясно.

Нож пошёл вверх. Дух целил не в живот, не в грудь. Выше, может быть в шею.

Я попытался отвести его удар. Почти успел.

Почти.

Лезвие резануло меня по лицу.

Сначала боли не было. Только сильный, мокрый, огненный удар от скулы к виску. Будто по лицу провели раскалённой проволокой. Правый глаз сразу залило чем-то тёплым. Мир перекосился. Я отшатнулся, инстинктивно прикрываясь плечом.

И вот тогда боль пришла.

Резкая. Белая. Такая, что в зубы отдало. Я захлебнулся воздухом, моргнул — и не понял, моргнул ли вообще. Одна половина мира поплыла в красном. Вторая осталась темной и сумеречной.

Силой воли я приказал себе забыть о боли. Все потому, что он пошёл добивать меня. Или думал, что добьет.

Я увидел только движение — тяжёлый силуэт впереди, нож снова вверх, плечи вперёд. И на каком-то одном зверином инстинкте ударил снизу ногой, почти лёжа. Попал ему в колено. Он качнулся. Я тут же рванулся вбок, нащупал рукой мокрую землю, корень, что угодно, лишь бы подняться.

Где-то совсем рядом хлопнул выстрел.

Пуля, кажется, ушла в дерево. Или в землю. Я не понял. Зато понял другое: он тоже на миг потерял меня из виду.

Я поднялся на одно колено. Лицо горело. Кровь текла по губам, заливала подбородок, липла к вороту. Я сплюнул. Во рту был вкус железа.

Силуэт противника мелькнул между стволов. То ли отходил, то ли смещался для нового броска. Я вскинул руку, нащупал и достал свой собственный нож. Потом поднялся, утирая лицо от крови.

Теперь душман стоял передо мной неподвижно: руки подняты, плечи напряжены, колени полусогнуты. Нож он держал обратным хватом, готовый в любую секунду пустить его в дело. А потом он заговорил. Пробурчал что-то на Дари. И слов, конечно, я не разобрал.

— Надо же, — проговорил Шер, уставившись на этого худощавого, но широкоплечего шурави, замершего в стойке в трех шагах от него, — щуплый, а дерешься хорошо.

Говорить было сложно. Шер чувствовал, как после удара этого русского у него раскрошились зубы. Как кровит пораненный язык. Сильно болели ребра. Должно быть приклад, которым ударил его шурави, оставил трещину в костях.

Шурави ему не ответил. Просто не понял слов Шера.

Шер почувствовал раздражение. Но, конечно же, не от того, что русский не понимает его слов. Раздражало моджахеда то, как этот солдат держится.

Он был ранен, лицо его почернело от крови. Неприятная рана растянулась от скулы, через глаз и лоб к самому основанию линии волос. Но Шурави этого будто не замечал. Ни одна мышца не дрожала на его лице. Не дрожала и рука, уверенно державшая нож.

Шер понимал, он не боится его. Не боится смерти. И от этого понимания Шеру делалось не по себе. От этого понимания в груди поднималось неприятное раздражение.

Это что ж выходит? Шер может напасть на него и проиграть? А Шер не любил проигрывать.

Конечно же, эти мысли не возникли у него в голове прямо. Они лишь отразились где-то на границе сознания, добавляя топлива в топку его раздражения.

Шер колебался. Ему казалось, что он выжидает удачного момента, чтобы напасть, но нет. Шер просто колебался.

Это шурави выжидал удачного момента, чтобы ответить на его выпад и убить. А Шер уже понимал, что он это может.

Внезапно, за спиной Шера хрустнула веточка. Он услышал это даже сквозь стоны, крики, суету и выстрелы боя, кипевшего где-то вокруг.

По правое плечо появился моджахед. Шер не понял, кто из его людей это был. Шурави тоже заметил его краем глаза. Но не пошевелился. Будто бы лишь оценил угрозу.

Шер тоже заметил, что этот моджахеддин вышел к ним с ножом. Видимо, автомат потерял где-то в пылу боя.

А потом, справа, из темноты, возник Бахтиёр. У него автомат был, но не было подсумка с патронами. Бахтиёр отвел затвор. Проверил, есть ли патрон в патроннике. Судя по тому, что он отбросил автомат, патрона там не было. Узкий, чуть загнутый клинок Бахтиёра, которым он так гордился, зашелестел в ножнах.

— Какие интересные тут у вас игры, Шер, — проговорил он, — можно и мне поиграть с вами?

— Можно, — выдохнул Шер. — Даже нужно. Закончим с ним быстро. Нужно увести хотя бы тех, кто выжил.

Шурави не шевелился. Он застыл как статуя, но глаза его оставались внимательными. Живыми. И холодными. Даже сейчас.

И это стало раздражать Шера еще сильнее.

— Убить его, — бросил он и шагнул к шурави.

Двое моджахедов шагнули вслед за ним.