Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 21

— Мужики! Мужики, вот он! — крикнул кто-то. Голос казался знакомым и не знакомым одновременно. Он был высоковатым, почти мальчишеским. И всё равно звучал глухо, как через вату.

— А… Сука… Ты глянь, на нем места живого нету! — другой, низкий, хрипловатый. Голос человека, которого… Которого я когда-то знал. Очень давно знал. В нём звучали злые нотки. Злые, от собственной беспомощности.

Я почувствовал, как вокруг засуетились. Услышал, как хрустит листва под чьими-то сапогами. Уловил колебания воздуха от того, что кто-то появился рядом. Ощутил, как меня кто-то касается. Или… нет.

— Окуратней! Раненый он! Зараза… Кровищи-то сколько…

В какой-то момент мне показалось, что нет вокруг никого живого. Что это какие-то призраки тянут ко мне свои руки. Хватают. Хотят куда-то утащить.

— Переверни его… аккуратно…

— Ай… Сука…

— Да аккуратно, ты, мля!

Призраки тронули меня. Или… Это были не призраки. Я не понимал.

Взяли сначала за плечо. Потом постарались приподнять голову. И тут в бок ударило.

Не резко — глубоко. Как будто внутри что-то сдвинули не туда, куда надо. Я дёрнулся, но дёрнуться-то толком и не смог — тело не слушалось. Только где-то внутри сжалось всё, и воздух сам собой вышел сквозь зубы.

— Тихо… тихо…

— Он реагирует, товарищ капитан! Видите? Реагирует!

— Вижу-вижу. Горохов, перевязка есть? Быстрей-быстрей. Товарищ старший лейтенант! Прапорщик Селихов ранен! Помощь нужна, срочно!

— Бок… смотри бок… — шептал кто-то совсем рядом. Голос тихий, хрипловатый. Какой-то шелестящий, как у бойца с позывным Фокс, которого я знал когда-то давно. В прошлой моей жизни.

— Сука… Вижу. Кровь еще сочится, надо тампонировать…

Я попытался вдохнуть. Не вышло.

Вместо воздуха в грудь вошла боль.

Мысль мелькнула — короткая, чужая: «живой».

И тут же ушла.

Пыль стояла столбом.

Сухая, тёплая, по-кубански летняя. Она липла к лицу и губам.

Я уже дрался. Сам не помню, из-за чего. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то толкнул — и понеслось. Кулаки, крики, чумазые, мальчишеские лица вокруг. Лица злые, оскаленные, как у щенков-подростков, устроивших свару.

Я ударил одного. Он отшатнулся. Второй полез сбоку.

Саша стоял чуть в стороне. Я видел его краем глаза — он не лез. Смотрел ровно так же, как и всегда, когда вокруг меня завертится. А вертелось часто. В школе было много мальчишек с характером.

— Не лезь, — сказал я ему, кажется. А может быть, просто подумал, чтобы он не лез.

А потом кто-то меня схватил сзади, и я пошатнулся. И в этот момент Саша двинулся.

Без крика. Без слов. Просто влетел в эту кучу, как будто его туда втянули.

И сразу стало легче.

Потому что мы были вдвоём.

— Держи его, Клещ… да держи ты, мля! Видишь? Вырывается!..

— Да держу-держу… От зараза… Едва живой, а всё равно упирается… От прапор, харя твердолобая…

— Упирается, значит выживет.

— А куда ему деваться?

— Кровь… твою мать… Крови сколько…

Меня перевернули.

Я понял это не сразу — боль пришла раньше. В боку словно расковыряли всё заново. Горячо стало. Слишком горячо.

Я открыл рот. Не чтобы закричать — просто потому что иначе не получалось. Воздуха всё так же не было.

— Тихо… тихо…

— Живой он… держится… Пихта, глаз у него хоть цел? Глянь.

— Дайте чем подсветить.

На миг я почувствовал чьи-то холодные пальцы на лице. Потом, сквозь непроглядную тьму проступило пятно света. Оно появилось на пару мгновений и так же быстро исчезло.

— Цел, нормально всё. Но шрам, кажись, останется.

— Да бог с ним… Со шрамом…

— От сука… Ты посмотри на этих духов… — сказал кто-то и осекся. — Это он их один? Ножом?

— Не отвлекайся, Клещ. Дай еще ИПП.

Мы сидели на корточках за сараем.

Тени уже длинные, вечер.

У меня губа разбита, кровь подсохла. У Саши — нос. Он всё время смешно шмыгал им, пытаясь избавиться от запёкшейся в носу крови. Морщился.

— Это ты начал, — сказал он. — Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?

— Да иди ты… — ответил я.

Он посмотрел на меня, потом отвернулся.

Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.

Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.

Саша ответил ему раньше:

— Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.

Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это — и всё.

Дед начал ругать нас обоих.

А мне вдруг стало… спокойно. Как будто так и должно быть.

— Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…

— Падла, кажись, рана у него опять открылась…

— Потом. Сейчас, на раз… два…

Меня подняли.

Мир качнулся. Не вверх — в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.

Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.

Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.

— Держится?

— Держится-держится…

— Всё равно… Быстрее надо…

Я услышал голос. Знакомый.

Фокс? Или… нет…

— Не гони… уронишь ещё…

Горохов?

Или Саша?

Я попытался открыть глаза. Не вышло.

Только темнота чуть посветлела — и снова вернулась.

— Я не пойду, Паш, — сказал он. — Уеду я!

— Пойдёшь, — ответил я. — Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!

Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.

— Не пойду!

— Баран ты, Сашка! — разозлился я на брата, — все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈

Он молчал.

— Или ты боишься, что убьют⁈ — давил я.

— Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!

— Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!

— Молчи, Паша, — притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.

— Ты думаешь, самый умный? — спросил он. — Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈

— Я думаю, что надо, — сказал я. — Просто надо и всё.

Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.

— Ты всегда так, — проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. — Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!

— А ты всегда… — начал я и замолчал.

Он ждал.

Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.

Он остался стоять. Не пошёл за мной.

И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.

— Стой… стой… остановись…

— Чего?

— Перевязку поправить надо…

Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.

Кто-то полез к боку.

Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.

Когда он коснулся — стало светло. На мгновение. Белым светом.

Потом снова темно.

— Скверно выглядит…

— Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.

— Пережмём посильней… давай…

— Держись… — сказал кто-то.

Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.

Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.

Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.

Дым был горький. Но почему-то правильный.

Я спросил:

— Проводил?

Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.

— Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.

Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.

— Бывает.

Он помедлил еще немного. Потом спросил:

— Ты за мной пришёл?

— Мгм.

— Паш… — замялся он, — я хотел…

— Та ладно.

Саша ничего не сказал. Вздохнул.

Я щёлкнул бычком.

— Пойдём домой. Мать переживает.

Он кивнул.

И всё стало как раньше.

— Держись… Товарищ прапорщик… Ты ж у нас кремень…

— Зараза, поправь ему повязку на голове…

— Ага… Щас…

Голоса тянулись. Плыли. Один накладывался на другой.

— Держись…

Голос Саши.

— Держись…

Кто-то ещё.

Я не мог понять, кто. И это вдруг перестало быть важным.

Потому что он был рядом.

Я это знал.

Я попытался сказать что-то. Не получилось. Но это было уже не важно, ведь я понимал: брат рядом. Рядом, потому что мы стали частью друг друга за всю нашу жизнь. За две моих жизни.

Меня снова подняли.

Теперь это ощутилось как-то легче. Шаги стали ровнее. Качка — мягче.

Где-то впереди что-то щёлкнуло. Раздался звук металла о металл. Голоса стали дальше.

— Давай… сюда…

— Осторожно…

Меня передали. Руки сменились. Я это почувствовал. И в этот момент вдруг стало тихо. Не снаружи — внутри. Как будто всё отпустило. И боль. И тяжесть. Осталась только одна мысль. Чёткая. Упрямая:

«Надо за братом…»

Я за неё зацепился.

И всё остальное ушло.

— Ну и что можете сказать, товарищ старший сержант? — голос прозвучал глухо, словно из-за плотной, сбитой пелены. Я поморщился, чувствуя, как свет припекает лицо, лезет в глаза. От этого движения мне стало больновато.

— Да что говорить, товарищ майор? Рана оказалась неглубокой. Клинок под углом прошёл. Внутреннего кровотечения не было, а значит, и органы не задеты.

— А общее состояние?

— А общее… Ну что? Не сдох он, этот шурави. Но это пока что…

Я распахнул глаза. Одним махом принял сидячее положение, и тут же пришла боль. Она уколола бок, ныла в лице, руках, да, казалось, во всём теле.

Передо мной были люди. Двое. И оказались они не душманскими головарезами, как мне почудилось мгновение назад, а вполне даже… нашими солдатами. Вернее, одним солдатом и одним офицером.

Это был майор Искандаров и фельдшер Вася Чума. Оба уставились на меня удивлённо. Даже майор округлил глаза.

— Товарищ прапорщик, да вы чего? С дуба рухнули⁈ — тут же кинулся ко мне Чума, — лежите-лежите… Не то швы разойдутся!

Чума захлопотал вокруг, помог мне улечься на место.

Не сразу понял я, где нахожусь. Пока Чума укладывал мою голову на подушку и поправлял одеяло, я медленно сообразил, что нахожусь в офицерской землянке, на своей собственной койке.

— Покой вам нужен. Покой, — бухтел обычно молчаливый фельдшер, который сделался сейчас похожим на курицу-наседку, — сил вам надо набираться, товарищ прапорщик. А то скоро повязку менять. А это для вас будет то ещё… дельце. Если в сознании останетесь.

— Хватит, Вася, — с трудом проговорил я, расслабляя шею и укладывая голову, — я сам. Будь другом, не мельтеши перед глазами.

Собственный голос мне показался чужим. Каким-то хриплым. Потом дошло, что сел после того, как меня чуть дух не придушил.

Чума схватил судно со старыми, грязными от сукровицы повязками, попросился у Искандарова выйти, и убежал, когда тот разрешил. Разведчик, тем не менее, остался сидеть на табурете у моей койки.

— Ну как ты, Саня? — спросил он, немного помолчав.

— Потянет. Бывало и хуже.

Искандаров хмыкнул.

— М-да… Другого я от тебя и не ждал.

— Как… Как долго я лежал в отключке?

Искандаров, видимо, ожидал такого вопроса. Ожидал, потому что ответил не сразу. Вздохнул.

— Три дня.

Я удержался от того, чтобы выругаться. Только засопел вместо этого.

— Но ты цел, Саша, — проговорил он торопливо, как бы стараясь оправдаться за то, что меня ранили, — кости целы. Ранения не слишком тяжёлые. А остальное — вообще пустяки: ушибы, синяки, ссадины. Неделька, может, меньше, и будешь бегать.

Я не ответил.

Он тоже молчал. Потом улыбнулся:

— Лихо ты тех двух душман уложил. Один, раненый, в рукопашной. За такое тебе медаль полагается. А может, даже орден.

«Двух, — подумалось мне. — Почему двух? Сука… Значит ли это, что третий, которого я бил последним, ушёл? Ведь тех, первых, я бил наверняка».

Мысль эта неприятным вкусом чего-то медицинского отразилась на языке. Однако была и хорошая новость: соображать я потихоньку начинаю как раньше.

— Что… Что с остальными? — спросил я тут же. — Что было, пока я тут прохлаждался?

Искандаров отвёл взгляд. Поджал тонковатые смуглые губы. Вздохнул. И не ответил.

— Тебе нужно отдохнуть, Саша, — встал он с низкого табурета. — Давай я зайду к тебе позже. И тогда…

— Что… Агх… — стискивая зубы, приподнялся я на локте, — что с остальными, товарищ майор? Расскажите.