Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 22

Я смотрел на него, не мигая. Искандаров отвёл взгляд. Взглянул куда-то в угол землянки, где стоял отдельный, офицерский умывальник и на гвозде висела чья-то плащ-палатка. Потом снова посмотрел на меня.

— Все твои живы, — сказал он. — В группе потерь нет.

У меня внутри слегка отпустило. Совсем чуть-чуть. Не до конца. До конца мне бы отпустило, только если бы я увидел их своими глазами — Горохова, Фокса, Клеща, остальных. Но и этого пока хватило.

— Ранены? — Спросил я.

— По мелочи. Ссадины, ушибы. У кого-то губа разбита, у кого-то морда опухла. После такой свалки это даже не ранения.

— А духи?

Он снова помедлил. Я уже начал понимать: каждый раз, когда он собирается что-то говорить, а перед тем делает паузу, когда подбирает слова, значит сейчас будет либо выхолощенная, мягкая правда, которая по его мнению подходил для ушей раненного. Либо и вовсе полуправда.

— Тех, за кем вы пошли после обстрела, выбили почти полностью, — проговорил Искандаров. — Ушли двое или трое. Не больше.

— Почти? — переспросил я.

— Я же сказал: ушли двое или трое.

— Вы в этом уверены?

Искандаров чуть заметно поморщился. Не нравится ему, что я цепляюсь к словам.

— Мне так сказали, — пожал он плечами, состроив, наконец, беззаботный вид. — Такой вывод сделал Чеботарев. По следам. По крови. По свидетельствам. По тому, что нашли в лесу и дальше по тропе.

— Кто добивал?

— Наши.

— Кто именно?

На этот раз он посмотрел мне прямо в глаза. Смотрел долго. Слишком долго для простого ответа.

— Тебе это сейчас зачем, Саша?

— Затем, что я спрашиваю, — ответил я. — А вы мне, видать, не всё рассказываете.

На скулах у него едва заметно напряглись мышцы. Не сильно. Чуть-чуть. Так бывает, когда человек внутренне уже начал злиться, но не хочет этого показывать.

— После того как над лесом увидели сигнальную ракету, Чеботарёв поднял людей, — сказал он. — Пошел сначала на сигнал, а потом на звук боя. Вышел прямо к рукопашной. Душманы, когда поняли, что вас стало больше, дрогнули и попытались вырваться из драки. На отходе нескольких постреляли.

Я некоторое время молчал. Слушал не только слова, но и то, как он их говорил.

— Чеботарёв сам пошёл? — спросил я.

— Сам.

— Не по приказу?

— Сам принял решение, — едва заметно кивнул Искандаров.

Я кивнул тоже. Осторожно, чтобы поберечь ноющие шею и горло.

Вот оно как. Значит, всё-таки собрался с силами. Всё-таки не опустился окончательно в своё болото. Нашел в себе силы драться. Ну что ж. Хоть что-то хорошее случилось той ночью.

— Градов, кстати, — без вопроса добавил майор, — считает, что именно его решительные действия помогли закончить рейд относительным успехом.

— Относительным, значит, — повторил я негромко.

— Так и есть, — мелко покивал Искандаров. — В конце концов… След основной группы вы не удержали. Часть ушла. В кишлаке была бойня. Ты сам три дня пластом. Какой уж тут безоговорочный успех?

Он говорил спокойно, но я слышал, что это не его собственные слова. Формулировки были штабные. Чужие. Он их будто взял готовыми и теперь выкладывал передо мной одну за другой. Слишком ровно. Слишком гладко.

Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту стоял неприятный привкус — будто железо с горечью.

— Ладно, — сказал я. — А дальше что было?

— Дальше?

— Дальше, — повторил я. — Что было после того, как меня утащили? Кто пошёл по следу? Что нашли?

Он бы, наверное, с удовольствием не отвечал. Да только молчание выдало бы его сильнее любых слов.

— Часть сил эвакуировала тебя, — нехотя заговорил он. — Часть пошла дальше. Хромов там был. Чеботарёв тоже.

— И?

— Наткнулись на место, где лежали расстрелянные духи. Несколько человек.

— Свои же их положили? — Я не выдал удивления.

— Судя по всему — да.

— И как вы думаете? За что?

Он развёл руками. Жест вышел почти незаметный — едва ли не пожимание плечами.

— Если бы я знал.

— Но вы ведь что-то предполагаете.

Он усмехнулся краешком губ.

— Предполагаю.

— И?

— Саша, — выдохнул Искандаров. — На кой черт тебе все это надо? Я понимаю, что ты привык все держать в руках. Но сейчас, самое лучшее, что ты можешь сделать — просто расслабиться. Ни о чем не думать и сосредоточится на выздоровлении. Все.

— За что, товарищ Майор? Расскажите мне, пожалуйста, — проговорил я и опустился на подушку, потому что затекли локти.

И пусть по форме обратился я вежливо, Искандаров явно почувствовал в тоне сухость вопроса. Потому, вздохнул.

— Думаю, что это кто-то из них, из расстрелянных, подал сигнал ракетой.

— И как вы думаете, зачем это им?

— А вот этого я не знаю.

Я молчал. Он тоже. Между нами повисла тишина, вязкая, как жара в закрытой землянке. Где-то снаружи кто-то крикнул на плацу. Потом лязгнуло железо. Потом опять стало тихо.

— А ты, я смотрю, быстро оклемался, — проговорил он негромко, как бы намереваясь развеять неудобную тишину. Еще недавно в бреду лежал, а уже вроде ничего, соображаешь.

«Лежал в бреду» — Подумалось вдруг мне.

На миг в голове возникли и сразу исчезли обрывки образов, звуков голосов. Неспокойные, плохие сны о том, как меня куда-то несли. Конечно же, это снами не было. Лишь мое больное после ранения, восприятие. Сном оказалось другое — далекие, почти забытые воспоминания из прошлой жизни. Картинки о детстве, о давнем лете, перед уходом в армию. О Сашке, наших с ним ссорах и… воссоединениях.

Давно же это было. Страшно давно…

— Недостаточно быстро, товарищ майор, — сказал я.

Это вырвалось у меня само. Резко. Жёстче, чем я хотел.

Искандаров услышал. Конечно, услышал. Взгляд у него сразу стал другим. Собранным. Осторожным.

— Что с Чахи-Аб? — спросил я, не дав ему перевести разговор. — Зайцев докладывал, там творилось что-то неладное.

Он потёр большим пальцем костяшку указательного. Так человек делает, когда тянет время, сам того, может, не замечая.

— В кишлак направили мотострелковое отделение с Зайцевым, — заговорил он. — Решение приняли, когда увидели пожар. К их приходу чужих там уже не было.

— И что там было?

— Местных были злы и ничего толком не понимают. Но старики рассказывали одно и то же. В кишлак влетела дюжина вооружённых всадников. Сразу начали резать и палить. Хотели взять кого-то в заложники, но не вышло. А когда налетчики увидели ракету и услышали стрельбу, заторопились. Попробовали уйти с теми, кого успели схватить. Но мужчины кишлака взялись за оружие. Там и началась свалка. Потом пожар. Когда мотострелки прибыли в кишлак, духов и след простыл. Зайцев с бойцами помогали местным пожар тушить.

Я слушал. И всё время чувствовал, что Искандаров как-то растягивает свое повествование. Он здесь не просто так, нет. Он чего-то хочет мне сказать, но будто оттягивает момент. Будто нарочно играет со мной в вопросы и ответы, нарочно, по своей профессиональной привычке уклоняется от некоторых вопросов и слишком растягивает свои ответы, которые решается дать.

Он тянет время. Почему? Я не знал. Однако, понимал, он решил рассказать мне что-то важное, но не решается к этому подвести, прикрываясь рассказом о событиях, произошедших за эти дни.

Ну что ж. Я не стану пока возражать. Все же, я должен понимать, как обстоят дела.

— Чего хотели налетчики? — спросил я. — Версии есть?

— Неясно, — пожал он плечами. — Возможно будет расследование, но я не в курсе.

Я некоторое время смотрел на него. Потом спросил:

— Нет, — покачал головой он. — Они уехали. Опросы по заставе закончены два дня назад. Градов отработал свою линию и уехал.

Я нахмурился.

— Но вы остались.

— Остался.

— Зачем?

Вот тут он уже и правда улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Будто понял, что юлить и тянуть дальше нет смысла, но и прямо всё выкладывать он всё равно не станет.

— Официально? Оказываю помощь командованию заставы. Уточняю маршрут отхода неизвестной группы. Осматриваю трофеи. Дожидаюсь ответа сверху. Я разведчик, Саша. Вот и разведываю, что это был за противник и чего хотел.

— То есть, вы ждёте.

— Все мы чего-то ждём.

Он сказал это слишком спокойно. И я сразу понял, что попал. Вот туда, куда надо.

— Что там с рейдом по захвату американца, товарищ майор? — спросил я.

Он засопел. Видимо, этот вопрос был самым правильным из всех. И самым главным.

— Информации пока нет, Саша.

— И по моему брату?

Искандаров не ответил.

Я почувствовал, как у меня медленно холодеет внутри. Холодеет от тихой, но суровой ясности. Я приказал себе отбросить эти чувства. Отгородиться от них непроницаемой стеной, сосредоточившись на главном.

— Нет, товарищ майор? Или вы еще не решили, стоит ли уведомлять меня, — сказал я.

Искандаров по прежнему молчал.

— Вы не возьмете меня в рейд, — сказал я прямо. — Ведь так?

Он вздохнул. Вздохнул тяжело, словно носил этот разговор в голове уже давно и всё надеялся, что сможет его избежать.

— Саша…

— Не надо, — перебил я. — Просто ответьте на вопрос.

Он качнул головой. Потом встал с табурета. Сделал два шага по землянке, остановился у маленького столика, на котором стояла кружка, банка с йодом и лежали бинты. Повернулся ко мне вполоборота.

— Раз уж ты всё равно сам дошёл к этому подвел, скажу прямо, — проговорил он. — Да. Вероятно, группа пойдёт без тебя.

Я ничего не ответил. Даже не нахмурился. Лицо мое ничего. Совершенно ничего не выражало.

— То обстоятельство, что тебя не возьмут, серьезно усложняет дело, Саша. Но… Но нельзя тянуть за собой человека, который будет тормозить отряд. Это риск для всей операции, — продолжал он. — Как бы ты ни хорохорился, Саша, в таком состоянии ты не боец.

Я молчал.

Он, видимо, ждал, что я взорвусь. Или хоть пошлю его. Но я смотрел на него и только чувствовал, как в боку начинает противно ныть, будто сама рана услышала наш разговор и тоже решила напомнить о себе.

— Когда выход? — спросил я.

Он нахмурился. Наверное, ожидал другого.

— Точно не решено. Но скоро.

— Есть новая информация?

— Нет.

Я чуть приподнялся на локте. Бок тут же словно обожгло, но я даже не поморщился. Только дождался, пока перед глазами перестанет все плыть.

Искандаров увидел это движение. Шагнул ко мне.

— Ложись, — сказал он. — Не дури.

— Добейтесь положительного ответа, — проговорил я. — Добейтесь включения задачи по спасению моего брата, как одной из главных, товарищ майор. Ровно так, как мы и договаривались.

Он замер.

— Что?

— Добейтесь этого. Тогда я найду силы идти с вами. Чтобы помочь взять Стоуна.

Взгляд у него сделался тяжёлым. Нет, не злым, не раздраженным и даже не удивленным. Просто тяжёлым. Он смотрел так, будто пытался понять, в бреду я, или серьезно.

— Ты не успеешь восстановиться, — сказал он негромко. — Это не вопрос твоего желания, Саша.

— Это вопрос необходимости, — ответил я.

— Саша…

— Добейтесь, — повторил я. — Если они дадут добро, я пойду. И никого не заторможу.

Он стоял неподвижно. Я видел, как под смуглой кожей у него на скуле едва заметно дёрнулся мускул. Видел, как он смотрит мне в глаза — долго, внимательно, без своей обычной мягкости. Проверяет. Взвешивает.

Я выдержал этот взгляд.

Потому что всё уже решил.

— И как ты собираешься…

— Это мои проблемы, товарищ майор.

Искандаров застыл без движения. Застыл на несколько мгновений, а потом, наконец, кивнул. Один раз.

— Хорошо, — сказал Искандаров. — Я попробую.

Он не обещал. И я это услышал.

Разведчик развернулся и пошёл к двери. Уже у самого выхода задержался на миг, но не обернулся. Потом всё же сказал:

— Я уверен, Саша, ты понимаешь серьезность предприятия. Но… Одно дело — найти в себе злость на один разговор. И совсем другое — найти в себе силы, на поход через горы.

— Это мои проблемы, — повторил я хрипловато.

Он не ничего больше не сказал. Просто вышел.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один.

Лежал, смотрел в низкий потолок землянки и понимал простую истину — если я сейчас не встану сам, никто меня ждать не будет.

Но я уже знал, что встану. Знал, как. И прекрасно понимал, какую цену за это, возможно, придется заплатить.

Где то в кишлаке Дашти-Арча

Двор для дорогого товара был устроен с умом.

Высокие глинобитные стены не давали ни тени, ни надежды. Днём они раскалялись так, что от них несло сухим жаром, будто от печи. К вечеру начинали медленно остывать, и тогда из глины тянуло сыростью, старой мочой, прелой овчиной и той особенной затхлостью, какая бывает в местах, где людей держат как скот.

Под навесом у дальней стены лежали тюки с шерстью, стояли корзины и два бочонка с водой. Между ними — четыре низкие двери, ведущие в тесные каморки. На стенах, вбитые в глину и камень, торчали железные кольца. Кольца были потёртые, блестящие от рук и ремней.

Саша давно уже понял: в яму бросают тех, кого не жалко. Сюда сажают тех, за кого хотят выручить хорошую цену.

Его держали в крайней каморке. Не одного — просто отдельно от основной массы, чтобы не смешивать «товар».

Дверь на день оставляли открытой, но на правой ноге всегда сидел короткий кожаный ремень, пропущенный сквозь железное кольцо в стене. Ремень был старый, тёмный от пота и грязи, но крепкий.

На ночь его затягивали плотнее. Днём — чуть слабее, чтобы пленник мог встать, размять ноги, сесть у порога и не затекать совсем уж по-скотски. Дорогой раб должен выглядеть бодро. Махди понимал в таких вещах.

Саша сидел у самой стены, как раз там, где под её основанием темнело небольшое дренажное отверстие. Это был старый водоотвод, наполовину забитый глиной и камнем.

Со стороны казалось, будто Саша прячется от солнца или бережёт бок от жёсткого света. На самом деле он уже вторую ночь подряд ощупывал пальцами нижний камень, вдавленный в землю по самое брюхо.

Камень едва заметно шевелился.

Это знание сидело у Саши внутри, как заноза. Не давало ни покоя, ни четкой надежды. Лишь делало всё вокруг не таким безнадёжным, каким оно казалось на первый взгляд.

В соседней каморке кашлянул старик.

Старика звали Хабиб. Борода у него была жидкая, седая, глаза — умные и злые. Не по стариковски злые, нет. Скорее, они были злыми, как бывают у человека который привык думать чаще других, но постоянно это скрывать.

Когда его привели сюда, один из людей Махди, улыбаясь сказал на ломаном русском, что старик «дорогой, потому что языки знает». И это было правдой.

Хабиб говорил на фарси, пушту, урду, дари, немного по-арабски, а русский понимал так, будто в своё время слушал его не один год. Возможно, в Кабуле. А может, ещё где. Саша не спрашивал. Да и старик сам не рвался рассказывать.

Справа от Саши сидел другой пленник — сухой, жёлчный человек лет сорока, с узким городским лицом и когда-то, наверное, ухоженными руками. Пальцы у него и теперь были длинные, чистые по сравнению с Сашиными. Этот звался Нур-Мухаммад и всё время держался так, будто даже в плену не терял права смотреть на окружающих сверху вниз.

Его ценили по-своему: он умел считать, писать, вёл когда-то чьи-то хозяйственные книги. Короче говоря, был бухгалтером. И теперь, если верить Хабибу, мог оказаться полезным какому-нибудь купцу или полевому командиру.

Сам Нур-Мухаммад, хоть и говорил по-русски, о себе не рассказывал. Только всё время морщился и смотрел вокруг так, словно весь этот двор — грубая ошибка мироздания, в которую его запихнули по недоразумению.

Четвёртым был мальчишка. Нет, уже не совсем мальчишка — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Худой, жилистый, с быстрыми, испуганными глазами и обветренным лицом горного пастуха. Его звали Самад.

Ценность его была самая простая и потому самая понятная: молодой, крепкий, зубы целы, спина не сгорбленна от работы с самого детства. Из такого, если не убьют сразу работой, выйдет покладистый работник. Или солдат. Или ещё кто-нибудь, кому положено лишь делать дела и не задавать лишних вопросов.

Саша смотрел на всех троих и всякий раз чувствовал одно и то же. Злость. Не яркую, не горячую. А такую, которая сидит в груди глухим камнем и тяжелеет изо дня в день. Но злость эта была направлена отнюдь не на этих людей.

По двору шли двое надзерателей.

Главный у них был широкоплечий, лоснящийся от пота пуштун с медным браслетом на запястье и узкими, ленивыми глазами. Ходил он неторопливо. Нет, он не был расслаблен или невнимателен. Он просто знал: спешить здесь некуда. Пленные никуда не денутся.

Главный надзиратель подошёл к Самаду, пнул его носком сапога в бедро.

— Встань.

Саша плохо знал пушту, но отдельные слова уже научился понимать. И эти тоже понял.

Самад вскочил не сразу. Сначала дёрнулся, опёрся ладонью о землю, только потом поднялся.

Надзиратель смерил его взглядом с головы до ног. Оттянул ему верхнюю губу большим пальцем, будто осматривает лошадь. Посмотрел зубы. Потом ткнул в плечо. В грудь.

— Жрать надо больше, — сказал он овторому, ухмыляясь. — Этот пока дешёвый.

Тот засмеялся.

Саша не видел его лица, только слышал злой, гортанный смех.

Потом надзиратель подошёл и к нему.

Саша поднял голову. Не резко. Просто посмотрел снизу вверх. На руках мужчины засохла грязь. На ногтях — чёрные каёмки. От него воняло кислым потом, старой шерстью и жареным мясом.

Надзиратель присел на корточки. Взял Сашу за челюсть. Грубо, но не со всей силы. Повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Словно прикидывал, есть ли синяки, которые могут испортить вид.

— Этот хороший, — сказал он по-пуштунски. — Широкий. Сильный. Только злой.

Он улыбнулся.

Во рту у него не хватало двух зубов.

Саша молчал. Только чувствовал, как неприятно тянет кожу там, где чужие пальцы давят ему на лицо. Хотелось ударить. Так сильно, чтобы тот отлетел к стене. Сломать ему нос, гортань, впиться пальцами в глаза. Он даже видел это — ясно, как наяву. Только ремень на ноге сидел крепко, а во дворе было ещё двое надзирателей с автоматами.

Надзиратель оттолкнул его голову и поднялся.

— Этого берегите, — сказал он. — За него Махди хороший торг будет иметь.

Когда шаги стихли, Самад зло сплюнул в пыль.

— Собаки, — выдохнул он.

Нур-Мухаммад поморщился.

— Ты плюёшься, как уличный мальчишка, — сказал он тихо. — А они всё равно будут торговаться. Хоть плюйся, хоть нет.

Самад повернулся к нему резко, будто хотел что-то ответить. Но Саша уже снова смотрел на водоотвод.

Тот был старый. Когда-то, видно, когда этих хибар, в которых их держали, еще не было, через водоотвод сливали дождевую воду из двора наружу. Теперь в нем не было нужны, ведь вокруг построили камеру для содержания рабов.

Нижний камень в пробке водоотвода был почти плоский, лежал чуть косо. Именно это и спасало дело. Если бы его вбили ровно, он бы засел намертво.

Саша опустил ладонь на землю и, делая вид, что просто почесал лодыжку под ремнём, сунул пальцы в щель. Под ногти сразу забилась холодная сырая грязь. Он нажал. Не сильно. Камень еле заметно дрогнул.

Сердце у Саши бухнуло так, будто он уже рванул прочь из этого гиблого места. Он заставил себя не дёргаться. Знал, что нельзя торопиться. Хотя не торопиться было очень тяжело.

Саша аккуратно поддел край камня пальцами. Потом — осколком жестяной миски, спрятанным за спиной. Осколок был тупой, неудобный, дважды резал пальцы, но всё же брал глину по крошке. Саша двигал кистью коротко, почти незаметно. Со стороны казалось, что он просто сидит, поджав ногу, и смотрит в землю.

Глина поддавалась тяжело. Твёрдая сверху, но чуть глубже — сырая, размягчившаяся. Он выскребал её по крупице, а землю прятал в кулак. Потом, меняя позу, будто от затёкшей ноги, растирал эту землю под собой по полу.

— Ты что делаешь? — раздалось тихо сбоку, откуда-то из-за деревянной решетки, разделявшей камеры.

Саша замер.

Хабиб сидел у своей стены и смотрел не на него, а куда-то в двор, словно говорил сам с собой. Только в глазах старика появилось что-то странное, какая-то настороженность.

Саша медленно убрал руку.

— А на что похоже? — спросил он так же тихо.

— На глупость.

— Значит, плохо смотришь.

Старик помолчал. Потом поднялся, подошёл ближе, насколько позволяла его собственная привязь, и присел у решетки. Лицо его было в тени, но Саша видел, как дрогнули тонкие губы.

— Ты решил бежать?

— Нет, — ответил Саша. — Решил тут сдохнуть. От скуки.

Старик глянул на него искоса. И в этом взгляде на миг мелькнуло что-то почти живое. Не улыбка. Не одобрение. Просто слабый отблеск того, что когда-то этот старик, наверное, умел ценить дерзость.

— Если поймают, — проговорил Хабиб, — зарежут всех.

— Если не попытаемся, нас продадут.

— Продадут — не убьют.

Саша перевёл на него взгляд.

Посмотрел в лицо.

— Ты сам-то в это веришь?

Хабиб хотел ответить сразу, но не смог. Лишь скривился, будто проглотил что-то кислое. Потом отвёл глаза.

Нур-Мухаммад, слышавший их разговор, негромко фыркнул.

— Вот именно, — сказал он, не поднимая головы. — Продадут. И на этом всё. Жизнь на этом не кончается.

— У кого как, — бросил Саша.

— А у тебя, значит, кончится? — язвительно спросил городской. — Если поползёшь под стену как крыса — точно кончится.

Самад поднял голову так резко, что у него хрустнула шея.

— Надо бежать, — выпалил он. — Ждать — плохо. Прямо ночь надо! Я буду помочь. Я лезть первый, если надо.

Самад, сидел с Сашей давно. Саша не мог сказать, сколько времени он тут провел, но знал, что Самад сидит еще дольше. Он уже был здесь, когда их с Юрой, пленных, привели в это поместье и бросили в этот двор. Был здесь, когда Юра умер от побоев, попытавшись отобрать у одного из надзирателей автомат.

И Саша, от тоски и потому, что долгое время не с кем было поговорить, научил мальчишку чуть-чуть понимать русский язык. И совсем чуть-чуть говорить на нем.

— Сиди, — сказал Саша.

— Почему сиди? — Самад аж подался вперёд всем телом. Глаза у него загорелись лихорадочно, почти счастливо. — Ты говорить…

— Я сказал, что выход есть. А не то, что мы сейчас все как бараны ломанёмся бежать отсюда, — шепнул Саша.

Молодой шумно втянул носом воздух. Вид у него стал обиженный и злой, как у мальчишки, которого одёрнули при старших.

Нур-Мухаммад выпрямился. Скрестил руки на коленях.

— Я никуда не полезу, — сказал он. — Хотите бежать — бегите. Но без меня. Махди не мясник. Он купец. Пока мы стоим денег, нас не тронут.

Саша посмотрел на него так, что тот невольно отвёл взгляд.

— А потом?

— Что потом?

— Потом тебя кому-нибудь продадут. И ты будешь вести счёт чужим деньгам, пока не сдохнешь. Или пока хозяин не передумает. На это ты рассчитываешь?

Нур-Мухаммад отрицательно тряхнул головой.

— Я рассчитываю остаться живым, — сказал он сухо. — В отличие от некоторых мечтателей.

Саша ничего не ответил. Только снова опустил руку к дренажу. Сердце колотилось сильно. Но уже не от страха. От злость, жаркой, мешающей думать трезво. А еще от ощущения, что время идёт быстрее, чем он успевает выдалбливать проход в этой проклятой стене.

«Пашка бы, наверное, давно уже всё решил. Придумал бы, как их убедить бежать. Нашел бы слова, — с горечью подумал Саша. — убедил бы силой, если пришлось бы. И повел до конца, чем бы это не кончилось.»

Саша сжал зубы.

Нет. Пашка бы, может, и решил бы… Может и заставил бы…

Но Саша не был братом, хоть и носил его имя. Он не мог их заставить. И что еще важнее — не хотел жертвовать кем-то, чтобы спасти остальных. Но в глубине души понимал — если бежать, выберутся не все.

С этой мыслью он глянул на старика Хабиба.

Саша не мог решиться на такой шаг. И злился на себя за это.

Нет, Саша не был добрее брата. Он давно перестал думать о себе в таком ключе. Просто если выйдут не все, он не сможет простить себе смерть этих людей, деливших с ним воду и скудную еду все эти дни или недели. А может и месяцы.

Не сможет, как не смог простить смерть его отделения в том ущелье.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Саша снова пошевелил камень.

На этот раз тот дрогнул сильнее. Совсем немного, но уже ощутимо. Саша почувствовал это всем пальцем, всей кистью, как чувствуют под кожей шевельнувшуюся пулю. Он замер. Потом осторожно подцепил осколком жестянки ком сырой глины и вытащил его наружу.

Самад подался ближе.

— Ну что? — зашептал он.

— Тихо ты, — сквозь зубы бросил Хабиб.

Снаружи раздался смех.

Кто-то кричал во дворе за стеной.

Потом запахло жареным мясом. Сильно, жирно. Так, что у Самада судорожно дёрнулся кадык, а Нур-Мухаммад прикрыл глаза.

Саша почувствовал, как у него самого рот наполняется слюной. Живот свело пустой, злой болью. Он поймал себя на том, что думает не о побеге, а о миске горячего бульона. На миг. Всего на миг. И от этого ему стало стыдно до тошноты.

— Надо сегодня ночью? — снова шепнул Самад.

Саша покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас полезешь первым и застрянешь.

Самад наморщил гладкий лоб.

— Что ты говорить?

— Говорю, — терпеливо повторил Саша, — что ты застрянешь в дыре.

Самад вспыхнул.

— Я не застревать!

— Застрянешь, — спокойно сказал Хабиб. — А потом нас всех вырежут.

Молодой открыл рот. Закрыл. Опустил голову. Плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемой злости, то ли от досады.

Нур-Мухаммад тихо кашлянул в кулак.

— Видишь? — сказал он почти с облегчением. — Даже вы сами понимаете, что это безумие.

Саша поднял на него взгляд.

— Это не безумие, а работа.

— Работа? — Нур-Мухаммад усмехнулся. — Под стеной ковыряться миской?

— Работа — это вылезти отсюда так, чтобы не оставить кишки на заборе, — ответил Саша. — А поболтать мы всегда успеем. Этим жлобам все равно чхать. Так что помалкивай.

Нур0Мухаммад поджал губы и замолчал.

— Зачем ты так с ним, Саша? — Нахмурился Хабиб. — Чего неправильного в том, что он боится за свою жизнь?

Саша уставился на Хабиба. Старик, в ответ — на него. Саша не выдержал мудрого, маслянистого взгляда этого старца. Отвел свой и глянул на Нур-Мухаммада.

Тот сначала было ответил взглядом, но сразу спрятал глаза.

— Да. Ты прав, Хабиб — вздохнул Саша, — Прости, Мухаммад. Я просто… Немного устал.

Нур-Мухаммад пождал губы. Покивал.

— Ничего. Мы все устали.

Несколько мгновений они сидели в тишине. Только за стеной бряцала посуда, переговаривались люди Махди да где-то дальше, за домом, блеяла коза.

Потом у входа во двор послышались шаги.

Все четверо почти одновременно подняли головы.

Во двор вошли двое охранников. Один нёс глиняный кувшин, второй — корзину с лепёшками. Они остановились у навеса, поставили всё на землю и заговорили между собой. Говорили быстро, на пушту. Самад понимал плохо, потому что говорил на дари. Нур-Мухаммад — еще хуже. А Хабиб слушал внимательно. Слишком внимательно. Саша это заметил сразу.

Старик сидел неподвижно, но пальцы его, лежавшие на колене, чуть заметно подрагивали.

Охранники засмеялись. Один кивнул в сторону каморок. Потом ткнул пальцем куда-то в Сашину сторону. Сказал ещё что-то и, уходя, бросил через плечо короткую фразу.

Когда шаги стихли, Саша повернулся к Хабибу.

— Что они говорили?

Старик долго не отвечал.

Очень долго.

Потом всё-таки поднял на него глаза.

— Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра один из нас уйдёт отсюда отдельно.

У Саши внутри всё сжалось.

— Кто?

Хабиб медленно кивнул в его сторону.

— Ты.

Самад коротко, совсем по-детски выдохнул.

Нур-Мухаммад опустил взгляд и ничего не сказал.

Саша смотрел на старика и чувствовал, как в висках начинает биться кровь. Быстро. Тяжело. Это был не страх — злость, от которой теплеет в затылке и пальцы сами собой сжимаются в кулак.

Отдельно.

Значит, времени больше нет.

Он опустил руку к дренажу. Нащупал камень. Вдавил в него большой палец изо всех сил. Тот с хрустом подался ещё на сантиметр.

Сырой комок глины остался у него под ногтем.

Нужно было что-то решать. Сейчас. Отвечать за всех он не может. Защитить всех при побеге тоже не может. Но может вернуться за ними, когда выберется сам. Вернуться с помощью. Ведь его ищут свои. Совершенно точно ищут. И помогут, если он выйдет на них. И если не погибнет в этих стенах.

— Ночью, — шепнул Саша тихо. — Сегодня ночью

— Что? — встрепенулся было Хабиб.

— Я уйду сегодня ночью, Хабиб. Один.

Старик округлил глаза. Нур-Мухамад уставился на Сашу с изумлением. Самад — с непониманием. Парень либо не расслышал его слов, либо просто не понял.

— Вы правы, — выдохнул Саша, — если что-то пойдет не так, вы не должны гибнуть из-за меня. И если я пойду один, вас не тронут. Вы нужны живыми.

Саша повел по всем троим взглядом. Понизил голос:

— Но клянусь… Клянусь жизнью, я вернусь за вами. И приведу помощь.

На следующий день на ноги я встал только к полудню.

Не потому, что до того не пытался. Пытался. Ещё с утра. Сначала сел на койке, посидел, пока перед глазами не перестало плыть. Потом свесил ноги. Доски пола в землянке показались дальше, чем были на самом деле. А когда попробовал подняться, в боку так нехорошо потянуло, что пришлось снова сесть и выругаться сквозь зубы.

Чума, конечно, был прав. Рана ещё не успела как следует схватиться. Стоило напрячь пресс или просто резко повернуться, как внутри будто бы что-то царапало. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело само, без спроса, начинало двигаться осторожнее.

И всё же к полудню я поднялся.

Сначала постоял, упёршись рукой в край койки. Потом сделал шаг. Другой. Мир чуть качнулся, но не упал. Значит — жить можно.

В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.

Ну ничего, это не на долго…

Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.

Я хмыкнул и вернулся к койке.

Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.

Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.

Некоторое время просто смотрел.

Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.

Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.

— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.

Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.

Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.

Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.

Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.

Я поднял голову.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.

Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.

— Ну что, товарищ прапорщик? — сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. — Как себя чувствуете?

Я отложил зеркальце на тумбочку.

— Нормально.

Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел — ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.

— Ага, — протянул он. — По вам видно.

— Ты чего пришёл? Пожалеть меня?

— Вот ещё, — фыркнул Громила. — Было б кого.

Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.

Некоторое время мы молчали.

Потом он спросил:

— Идти готовы?

Я поднял на него глаза.

Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.

— А ты? — ответил я с улыбкой.

Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.

— Переход-то сдюжите? — проговорил он уже тише. — Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.

Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал:

— Все будет нормально.

Он следил за мной внимательно. Очень внимательно. И, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы. Видел, как я сначала задержал дыхание, когда встал. Видел, как не до конца разогнулся сразу. Видел всё. Но спрашивать повторно не стал.

— Ну да, — проговорил он, коротко кивнув. — Не гляди, что железякой в пузо получили, а все такой же стреляный воробей, как всегда.

— Сомневаешься?

— Нет, — он качнул головой, — вы сомневаться не разрешали. Или как?

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Я наклонился. Осторожно, чтобы не дёрнуть рану. Взял ремень, снял с вешалки китель надел, подпоясался.

— Далеко пойдём? — спросил он спустя секунду.

— Не очень.

— Вверх?

— Увидишь.

Он тихо выдохнул носом. Наверное, хотел чертыхнуться, но сдержался.

— И как вас товарищ лейтенант отпустил? Не рано ли вам выходить?

— Отпустил. Видишь же?

— Вижу, — вздохнул Громила, — и еще вижу, что мне, в мой выходной, с вами придется топать.

— Если хочешь, можешь оставаться. Я тебя не тащу.

Громила сначала застыл так, будто его молнией прошибло. Потом потемнел лицом. Обиделся видать.

— Да ладно вам… Я ж это так. Просто…

— Пойдем ко мне в каптерку. Возьмем снаряжение и оружие в оружейке, — проговорил я, взяв панаму.

— Я, товарищ прапорщик, чего спросил-то, — заговорил он, пока я надевал панаму. — Если станет худо — вы скажите. Без геройства.

Я поднял взгляд.

Вот оно. Не «не сдохни по дороге". Не "не хочется вас тащить обратно». А именно это: если станет худо — скажи. То есть, он уже внутренне согласился меня прикрывать. Взять часть тяжести на себя. И сделал это без красивых слов.

Я кивнул.

— Скажу.

— Угу, — буркнул он. И тут же добавил, будто сам себя одёрнул: — Только лучше чтоб не стало. А то не хочется вас на горбу тащить.

Я хмыкнул.

— Это уж как пойдёт. Ладно, выходим.

Он посторонился, пропуская меня к двери. Уже у самого выхода не удержался:

— А если там этого… ну… этой травы не окажется?

Я остановился. Обернулся вполоборота.

— Значит, пойдём дальше.

Громила моргнул.

— А если окажется, что трава не та?

— Тогда тоже пойдём дальше.

Он засопел. Немного раздражённо, немного уважительно. Так сопят люди, которые понимают, что спорить уже поздно.

Я толкнул дверь плечом. Снаружи в землянку сразу вошёл сухой солнечный свет и запах горячей пыли. Где-то на плацу кто-то закричал, засмеялись, потом рявкнул мотор. Шишига выкатывалась из-под навеса.

Я шагнул наружу. Громила вышел следом.

Дверь за нами закрылась.

И только тогда он спросил совсем тихо, почти под нос:

— Слушайте, а на кой черт вам вообще нужна эта трава?

От автора:

🔥НОВИНКА!🔥 Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве. https://author.today/reader/574465