Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 4

Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться — только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.

Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.

В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас — это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.

— Горохов, твою мать! — крикнул кто-то сзади.

Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.

— Сука! — орал он, пытаясь пробить мою защиту. — Я думал, ты свой! Свой, мля!

Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.

— Димон! — орал кто-то рядом. — Димон, хватит!

— Ты с ума сошёл!

А потом на нас навалились сразу несколько человек.

Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня — он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.

— Хватит! — голос Пихты, неожиданно громкий. — Хватит, Димон, успокойся!

— Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! — неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.

Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо — молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:

— Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈

Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.

— Пустите, — сказал я хрипло. — Пусти, Кочубей. Всё.

Кочубей поколебался мгновение, потом разжал пальцы. Клещ тоже отпустил, но отошёл лишь на шаг, будто я мог снова кинуться.

Я стоял, упираясь руками в колени, и ждал, пока гул в голове исчезнет окончательно, а дыхание восстановится.

Пыль медленно оседала. Где-то далеко, за кишлаком, уже серело небо — скоро рассвет.

Горохова держали. Он всё ещё рвался, но уже без прежней ярости — так, по инерции. Смотрел на меня через плечо Пихты, и взгляд его был тяжёлый, мутный. Не злой. Даже потерянный.

— Горохова оттащили! — услышал я голос Зайцева. — Быстро!

Он появился неведомо откуда. Подбежал запыхавшийся, с автоматом на груди. Лицо красное, на лбу испарина. За ним — двое бойцов из его группы.

— А ну стоять всем! — рявкнул Зайцев так, что, кажется, даже камни подпрыгнули. — Что за цирк, мать вашу⁈

— Отпустите! Хватит! — всё ещё рвался Горохов. — Не буду я! Не буду!

Бойцы опасливо отпустили. Расступились. Старший сержант держался на ногах ещё пару мгновений. Потом вдруг согнулся в три погибели, упал на колени, и его скупо вырвало слизью вперемешку с кровью.

Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом — на всякий случай.

Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.

— Живой?

Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.

— Чего у вас?

Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.

— Мы потеряли языка, — мрачно сказал я, глядя на Горохова.

— Чего? — удивился лейтенант. — Как⁈

Зайцев обернулся к Горохову.

— Как? — повторил он.

Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.

— А сука… — зашипел замбой. Потом крикнул: — Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.

— Я… — повременив, бросил старший сержант.

— В чём причина⁈ Немедленно доложить!

Горохов молчал.

— Я спрашиваю, Горохов, — голос Зайцева стал жёстче, — какого хрена ты на командира полез⁈

— Он… — начал Горохов и запнулся. Сглотнул. — Он… неправ.

— В чём неправ? — Зайцев шагнул к нему.

Горохов поднял голову. Посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего — и злость, и обида, и что-то похожее на стыд.

— В плен их брать хотел, — сказал он глухо. — А они наших сожгли.

Зайцев нахмурился.

— Ты чего несёшь⁈

Потом он выдохнул. Шумно, нервно. Обернулся ко мне.

— Так, вы оба, за мной, к машине. Там аптечка есть. А потом… — он кивнул на Горохова. — В общем… я сам разберусь.

Солнце выползало из-за гор медленно, как-то нехотя. Столь же медленно зажигался и алый рассвет. Над нами же по небу все еще разливалась серая тьма, и в этом свете всё вокруг казалось чужим, ненастоящим — догорающий БТР, тела на дороге, съёжившиеся фигуры на обочине у колёс бронемашины.

Я сидел на броне нашего БТР, свесив ноги, и смотрел, как рядом с бронемашиной, у дувала, бойцы второго складывают тела в аккуратный рядок. Кто-то из них тащил плащ-палатки, чтобы накрыть мертвых. Кто-то просто стоял и смотрел. Разговаривали вполголоса, будто боялись разбудить погибших.

Зайцев появился неожиданно. Подошёл, встал рядом, опёрся рукой о броню. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

— Как ты? — спросил он негромко.

— Нормально, — ответил я.

— Губу разбил.

— Бывает.

Он помолчал, глядя туда, где у дороги застыла фигура Горохова. Тот сидел на камне, безоружный, понурый. Рядом с ним стояли Пихта и Штык — не то охраняли, не то просто не знали, куда себя деть.

— Придётся разбираться, Саня, — сказал Зайцев устало. — По-нормальному, по-уставному. Ты как, потянешь?

Я не ответил ему. Только спрыгнул с брони. Ноги приземления почти не почувствовали — всё тело затекло, будто налитое свинцом.

Он кивнул и пошёл к группе бойцов. Я двинулся следом.

— Егоров! — голос у Зайцева, хоть и усталый, а команду держал.

— Я!

— Бижоева ко мне!

— Есть!

Потом замбой обернулся к бойцам первого.

— Клещ, Пихта. Ко мне, быстро!

Бойцы зашевелились, загремели снаряжением. Бижоев подошёл первым — бледный, с трясущимися руками. Остановился в двух шагах, сглотнул.

— Т-товарищ лейтенант…

— Рассказывай, — Зайцев смотрел на него тяжело, без злости, но и без жалости. — Как было. Только правду.

Бижоев заговорил. Сначала сбивчиво, потом ровнее. Про переговоры, про условия, про то, как духи вышли без оружия. Про выстрел.

— Один был выстрел, товарищ лейтенант, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я слышал. С их стороны. Одиночный.

— А потом? — нахмурился лейтенант.

Бижоев оглянулся на бойцов. Сглотнул.

— А потом… Потом я сам не понял, как началось… То ли наши первыми открыли огонь… То ли они… Всё завертелось так… Что не понять… Короче…

Зайцев слушал, не перебивая. Потом, когда Бижоев просто замямлил что-то неразборчивое, Зайцев его остановил. Потёр собственные веки.

— Так, ясно… Свободен покамест.

Потом он кивнул Клещу.

— А ты чего скажешь?

Клещ мялся, переступал с ноги на ногу. Глаза его нервно забегали.

— Ну… стрельба началась, товарищ лейтенант. Я думал… думал, они нападают.

— Ты видел, чтобы они нападали?

— Не… не видел. Но стрельба же… Огонь же открыли!

— Хватит, — оборвал Зайцев. — Пихта?

Пихта молчал долго. Смотрел куда-то в сторону, на горы, которые уже начали розоветь в лучах восходящего солнца. Потом перевёл взгляд на Зайцева.

— Мы открыли огонь, — сказал он глухо. — Как-то само собой вышло. Виноват, товарищ лейтенант.

— Видел, кто из наших стал стрелять первым?

— Никак нет, — опустил Пихта глаза.

Зайцев выдохнул. Провёл ладонью по лицу — жест усталости, который я уже видел у него не раз.

— Понятно. Ладно. Свободны пока. Исполняйте ранее отданные приказания.

Бойцы разошлись. Бижоев, кажется, готов был прямо здесь упасть от напряжения. Клещ отводил глаза. Пихта остался стоять, как каменный.

Зайцев повернулся ко мне.

— М-да… Все всё видели, но ни черта они не скажут… Сука… — Он вздохнул. — Саня, а ты что скажешь?

— Скажу, что проводить следствие прямо сейчас — не лучшая затея.

Зайцев нахмурился.

— А что ты ещё прикажешь мне делать? Произошёл инцидент. Расстреляли пленных, потеряли языка… Да ещё и драка эта ваша… — Он сплюнул под сапоги. — Саня. Это серьёзно. Это трибуналом попахивает.

— Я знаю.

— А раз знаешь! Чего ж тогда молчишь⁈ Чего, солдатские замашки из тебя на курсах не выбили⁈ Стучать не хочешь⁈

— Командир, — вздохнул я и заглянул ему в глаза. — Что сделано, того не воротишь. Так или иначе, во всём том, что сегодня произошло, разберутся. И мы знаем, какой будет итог.

— Знаем, — Зайцев глянул на Горохова, сидевшего на камне, уронив голову.

— Ну вот. А чего тогда бойцов гонять лишний раз? Они сегодня ночью и так натерпелись. Пусть хоть чуть-чуть дух переведут, пока за них особый отдел не взялся.

Зайцев вздохнул.

— Горохов признался, что напал на тебя первым, — заметил он.

Я молчал. Замбой снова вздохнул. Как-то тяжелее. С горечью.

— Ты разве не понимаешь, — начал он, — что Горохов сейчас, на эмоциях, язык развязал? А потом, когда срок на горизонте замаячит, он по-другому запоёт. Станет брехать, что ты его избил. У него-то побои покруче твоих будут…

Я глянул на Горохова.

— Он детдомовец, — сказал я холодно. — Я скорее поверю, что он кого-нибудь убьёт по дурости, чем станет сдавать.

Зайцев как-то замялся. Переступая с ноги на ногу, опустил взгляд. Поджал губы. Потом сплюнул, выматерился вполголоса. И приказал:

— Казак, Мельник!

— Я!

— Я, товарищ лейтенант!

Бойцы, стоявшие у моего БТР, рядом со своим командиром Егоровым, обернулись. Обернулся и Егоров.

— Арестовать старшего сержанта Горохова до выяснения всех обстоятельств дела! — приказал Зайцев. — Исполнять немедленно!