Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 2

Вместе мы рванулись в сторону, в темноту. Туда, где свет огня уже не должен был четко подсвечивать наши силуэты на фоне БТР.

Из-за дувала продолжался огонь. А потом, провожая нас, раздалась протяжная, бестолковая очередь. Я не оборачивался, но дал бы руку на отсечение, что ни одна пуля из нее не легла даже и близко рядом с нами.

— Туда! К насыпи! — крикнул я.

Когда мы забежали за лобовую броню БТР, я увидел, как на дороге и за насыпью маячат тени.

— Не стрелять! — заорал вдруг кто-то из гороховских. — Наши, наши бегут! Зацепишь!

Огонь с того фланга прекратился, и мы с Гороховым, один за другим, нырнули за насыпь.

Пули тут же взвыли над головой. Огонь вели откуда-то справа. Враг старался обойти и устроиться так, чтобы большая бронемашина не мешала им видеть нас.

Я лег за насыпью, вжимаясь в остывающую за ночь землю, и короткими, экономными очередями принялся отвечать на стрельбу из темноты. Рядом, тяжело дыша, зло, сквозь зубы матерясь, лупил куда-то в сторону кишлака Горохов. Автомат у него ходил ходуном, и казалось, будто дело не в отдаче. Будто Горохов сам зло трясет свое оружие, чтобы заставить АК выплюнуть как можно больше патронов.

Но мы вывернулись. Вернулись на свои позиции, и теперь от противника нас отделяла дорога и горящая бронемашина. Правда, был и минус. Свет от огня не давал разглядеть ничего, кроме дульных вспышек. Правда, эта проблема наверняка преследовала не одних нас. Духам тоже не получится ничего разглядеть.

— Падлы какие! — крикнул Клещ и разрядил свой АК в зашедших справа духов.

Их видно не было. Лишь дульные вспышки мерцали теперь там, где раньше их и в помине не было.

В паузе, когда я перезаряжался, то глянул на Горохова. В темноте лица не разобрать, только силуэт — широкие плечи, сведённые судорогой напряженных мышц, пляшущий автомат в темноте.

Внезапно автомат его цокнул и замолчал. Горохов принялся ругаться, меняя магазин. Потом попытался передернуть затвор, но тот, кажется, застрял.

— От сука! — выругался он, дергая затворную ручку. — Падлы какие а! А я ведь говорил! Говорил, что этого они и ждут! Хотят, чтобы мы подобрались как можно ближе.

— Зато мы узнали… — Я пригнул голову, когда справа, у дувала, снова замерцало дульное пламя. — Зато узнали, с кем имеем дело.

— Да⁈ И с кем же⁈

— Из чего стреляют? — спросил я и поднял автомат. Дал ряд одиночных наугад, в темноту.

— Чего⁈ — удивился Горохов.

— Из автоматов⁈ — вклинился Клещ и дал вслед за мной очередь примерно в ту же сторону.

— Из автоматов Калашникова, — кивнул я. — Натовского оружия у них нет. Это не американцы.

— Тоже мне, обнадежил… — Горохов обернулся, не прекращая стрельбы. — Может, и не амеры, зато лупят как!

— Согласен, — я хмыкнул. — Лупят как попало. Сектора не держат. Работают неорганизованно. Их не учили стрелять.

Горохов сплюнул, утёр рот рукавом.

— Ну и хрен с ними! Лишь бы не лезли!

— Не полезут, — согласился я, всматриваясь в россыпь вспышек в темноте. — Давят. Левый фланг зачем-то жмут. А там наших мало. Ни плотности огня, ни возможности обойти. Просто патроны жгут, а толку — ноль. Выиграть ничего не выиграют. Видать… зелёнка какая-то.

Я бросил взгляд на наш фланг. Убедившись, что плотности их огня недостает, рискнул, приподнялся, глянул на правый.

Стрельба с той стороны действительно была беспорядочной. Никакой системы, никакого маневра. Просто орут и палят в темноту, надеясь, видать, задавить огнем. Да только огня не хватало. Они не концентрировали его на наших позициях.

— Наши держатся, — сказал я, снова припадая к земле. — Пусть постреляют. Патроны у них не казённые.

Перестрелка тянулась уже минут пять, может, больше. Моя группа залегла грамотно, огонь вёлся расчётливо — по вспышкам, по звуку. Никто не дёргался, ни намёка на панику.

Пихта со Штыком и Мулой работали слева, Кочубей с Клещом справа, вместе с нами. Горохов, хоть и злой, как собака, а своё дело знал — бил коротко, точно, без лишнего шума. Заставлял вражеских стрелков прятаться в укрытие. Не давал им уплотнить огонь.

Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.

Клещ даже вздрогнул от неожиданности — так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.

А еще — тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы — только длинные, светлые рубахи.

Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить — вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.

— Наши! — крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. — Поддержали!

И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.

Я полез за гарнитурой рации.

— Рубин-1, я Рубин-2! — прокричал я, когда приложил её ко рту и нажал тангетку. — Мы под огнём, почему нет прикрытия⁈

На фоне жуткого воя стрелкового боя даже помехи в динамиках услышать было непросто. Однако потом раздался голос Зайцева:

— Не кипятись, Рубин-2. Вижу врага. Неудобно стоят, суки. Захожу на позицию. Сейчас будет фейерверк.

Я не успел ответить. С другой стороны, с возвышенности, где закрепился Зайцев, подключился второй КПВТ. Вслед за ним снова заговорил и наш.

Перекрёстный огонь тяжёлых пулемётов вбивал духов в землю. Их стрельба сначала стала хаотичнее, потом они заметались, заорали. А спустя несколько мгновений вражеский огонь и вовсе стих.

Когда оба КПВТ отстреляли своими короткими, прицельными очередями, наступила почти полная тишина. Только треск догорающего БТР да шорох осыпающейся земли нарушали её.

Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.

Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.

— Заткнулись, — сказал он хрипло. И добавил матом — забористым, с чувством.

Я молчал. Слушал тишину. Ждал.

Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.

— Чего они там? — спросил Горохов, приподнимаясь.

— Тихо, Дима, — ответил я. — Слушай.

— Может, рванём? — нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. — Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.

Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.

— Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак — тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.

Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.

Приказа зачищать не было. То, что я хотел, — узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.

Я украдкой поморщился.

Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.

— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?

— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.

Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:

— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…

— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.

— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.

— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.

— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.

— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…

— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?

Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.

— Сидят, — проговорил он. — Кажется, спорят о чем-то.

— Боятся они, — добавил я. — Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.

— Да? А по-моему их надо брать. — Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. — Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.

Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики — гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.

— Жить хотят, — ответил я. — Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.

Горохов недовольно засопел.

— Рубин-2, Рубину-1, — я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. — На связь.

— Рубин-1 на связи, — через пару мгновений отозвался Зайцев. — Что там у вас? Пленных нашли? Прием.

— Позже, Рубин-1, — покачал головой я. — Скажи, наблюдаешь выходы из кишлака? Прием.

— Секунду. Сейчас гляну. Жди.

Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.

— Рубин-2, на связь, — отозвался наконец Зайцев.

— Слушаю тебя, Рубин-1.

— Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.

— Понял хорошо, — кивнул я. — Можете его прострелить? Прием.

— Прострелить? — Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. — На кой черт?

Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.

— Рубин-2, — ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. — Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.

— Так точно, Рубин-1, — я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. — Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.

— Понял тебя, Рубин-2, — в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. — Тогда ждите. Сейчас все будет.

Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.

— И на кой ляд нам этот салют? — раздраженно глянул на меня Горохов.

— Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, — проговорил я.

Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.

— Не стреляй, шурави! Стой! — голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. — Не надо стреляй!

Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.

— Ты… — начал он, но осекся от удивления.

— Теперь они знают, что они под колпаком, — улыбнулся я, взглядываясь в темноту. — Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.

Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:

— Ну ты даешь, прапор, — хмыкнул он. — Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?

— Тихо, — шикнул на него я. — Дай послушать.

— У нас твой пленники, — кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари — злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.

Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.

— Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! — громко объявил я.

Душман, видимо, решив, что я обращаюсь к нему, что-то неразборчиво закричал с той стороны.

— Рубин-1, — вызвал я Зайцева. — Душманы с нами болтают. Что-то хотят. Мне нужно узнать, что.

— Понял, — ответил тот не сразу. — Направляю вам часть сил второго отделения. Рубин-1, если уболтаешь их сдаться, вот те крест, напишу представление на награду. Конец связи.

Бижоев, единственный во втором отделении, кто шпрехал на дари, появился минут через пять. Он полз к нашей позиции по-пластунски, прижимаясь к земле так плотно, будто хотел в ней раствориться. Рядом с ним двигался ещё один боец из второго отделения — коренастый, но имени его я не знал.

— Т-товарищ прапорщик, — выдохнул Бижоев, когда оказался рядом. Лицо у него было белое, не смотри, что таджик. Даже в темноте видно. Губы бойца дрожали. — Я по приказу товарища лейтенанта прибыл…

— Да потом. Ложись рядом. Горохов, двигайся. Развалился, блин, — я кивнул на место рядом.

Когда Горохов, пыхтя и ругаясь, отодвинулся, а Бижоев улегся на его место, я сказал:

— Дыши глубже. Трясёт тебя, как осиновый лист. Нормально все будет. Не ссы.

Он послушно лёг и проговорил несколько испуганно:

— Я не ссу, товарищ прапорщик.

— Хорошо. У нас тут переговоры намечаются. Скажи ему, — я кивнул в сторону кишлака, — спроси, кто говорит и чего надо.

Бижоев сглотнул, приподнял голову и крикнул в темноту. Голос у него сначала дрожал, но к концу фразы окреп.

Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина, потом тот же молодой голос — теперь злее, отчаяннее. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь в темноту, потом перевёл:

— Его зовут Юнус. Говорит… говорит, что они не хотели стрелять. Это мы пришли на их землю. — Он запнулся. — У него есть пленные, которых мы ищем. Те, что были в машине. Он отдаст их, если мы дадим им уйти.

Горохов рядом хмыкнул — зло, недоверчиво.

— Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, — пробормотал он вполголоса. — Да и брешут, видать. Никого у них нет.

— Скажи ему, — я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, — что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.

Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал — быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.

— Он кричит, что не дурак, — переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. — Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.

— А мы, значит, дураки, да? — зло бросил Горохов. — Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…

— Тихо ты, Дима, — шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. — Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой — БТРы. Если он пленных не покажет — через полчаса от его людей только мокрое место останется.

Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал — неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.

— Да на кой они нам сдались, прапор? — он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. — Пленных этих? Седой тот — дух, враг. Молодой — щенок. А этих, — он мотнул головой в сторону кишлака, — упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?

— Тихо, Горохов, — я похолодел голосом. — Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.

— Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?

Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.

— Не надо, я спрашиваю⁈ — зло зашипел Горохов.

— Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? — спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. — Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение. Хватит. Больше никто из нас здесь не умрет.

Горохов молчал. Хмурился. Даже приоткрыл рот, словно бы желая что-то сказать, но не находя слов.

— Понял меня? — Повторил я.

Он сглотнул. Выглядел старший сержант так, будто я сказал ему какую-то дикость. Будто заговорил о том, что никогда в жизни не пришло бы в голову ему самому. Потом он кратко и как-то стыдливо кивнул. Отвернулся.

— Ну и хорошо, — я кивнул тоже. Потом сказал: — Бижоев. Переводи дальше. Что он там сказал?

Бижоев уже открыл рот, чтобы что-то сказать но из темноты вдруг донёсся другой голос. Хриплый, надорванный. Но знакомый.

— Шурави! Это я! Хватит стрелять!

Я замер. Вслушался.

— Я живой! Я у них!

Голос я узнал сразу. Этот хрип, эту манеру растягивать слова я хорошо запомнил. Это был седой душман по имени Абдул-Вахид. Тот самый дух, который был у американцев. Который говорил про Махди. Который видел моего брата.

— Хватит умирать! — продолжил он. — Давайте все уходить!