Прачечная потусторонних услуг

Часть вторая Глава №1 Из прошлого в будущее

Поникшие и обессиленные, они прикрыли за собой входную дверь. Безмолвно спустились. Ничего не говоря, постояли на открытом воздухе. Мысли в голове Арины постепенно успокаивались. Свежая ночная прохлада действовала отрезвляюще. Но воспоминание о липких щупальцах ужаса, проникших в душу, надолго останутся при ней. Трое не спеша дошли до минивэна. Погрузились.

Прад поджидал их в водительском кресле.

— Молодцы, хвалю, хорошо сработали!

Машина быстро полетела прочь от старого Арбата. Арина глядела в тёмное окно, почему-то чувствуя себя совершенно несчастной. Проехав несколько перекрёстков, они зачем-то свернули в тихий безлюдный дворик, остановились. В салоне зажглось освещение, послышалось громкое «Бах!». Свою порцию страха на сегодня она уже получила, поэтому даже не моргнула. Неожиданно сбоку захохотала Гита, в двери протиснулся улыбающийся Прад с открытой бутылкой шампанского, Вадим сзади по-дружески потрепал её по плечу!

— Молодцы вы мои! Хвалю и уважаю каждого! Ну, красиво же сработали! — широко улыбался Капитан, разливая пену по пластиковым стаканчикам. — Ну, давайте за мою команду! За Вас!

Все выпили, одна Арина, ничегошеньки не понимая, хлопала ресницами.

— Смотрите-ка, а среди нас, похоже, завёлся тугодум! — подмигнул он ей. — Ара, неужели еще не дошло?

— Не дошло, что? Извините, меня подташнивает и нервы сдают, — она пригубила вино. Шампанское оказалось сладким, защекотало во рту будто рой бабочек. — Объясните, за что пьём? Вы так отмечаете, эм-м-м, экзорцизм?

— Ариночка, — Гита подсела поближе, улыбаясь. — С завтрашнего дня серьёзно займемся твоим образованием! Экзорцизм — это изгнание потустороннего субъекта из живого существа — надо знать! А сегодня мы так — импровизировали.

Прад тоже улыбался, он подлил себе ещё и беззвучно чокнулся стаканчиком с Гитой.

— Мы отмечаем крупное пополнения лицевого счёта нашей скромной организации, — развел руки в стороны, — вот такое пополнение!

— А-а-а, ну ладно.

Арина отвернулась к окну. Да, у нее никогда не было достаточно денег, так что она понимала Капитана, но веселиться совершенно не хотелось. Перед глазами стоял перепуганный образ Евдоксии Ардалионовны. Арина со всей полнотой переживала глубину тотального отчаяния и ужаса, которые той пришлось перетерпеть.

Капитан продолжил разливать шампанское:

— Коллеги, за вас! — такого счастливого Капитана она ещё не видела, он уселся поближе, взглянул на неё с сомнением. — Ну и чего такая кислая? Похоже, ты всё ещё не понимаешь. Ладно. Хм, тогда разъясню тебе на пальцах. Вадим, а ну-ка, покажи нашего дьявола!

Вадим послушно наклонился и достал из-под сидения большую клетку, открыл. Ему на колени выпрыгнул здоровый отъевшийся котяра. Такого огромного Арина раньше не встречала. Кот недовольно помахивал хвостом, обнюхал Капитана, Вадима, её, поморщился — отсел на пустое кресло. Она отметила большие жёлтые, почти красные глаза на толстой морде. Кот перехватил взгляд, облизнулся и противно зашипел. Прад погладил Дьявола, тот зашипел снова, но уже миролюбиво.

— Дьявол? — растерялась Арина.

— Деточка, я тебя умоляю, — Капитан любовался черным котом. — Аномалии «Дьявол» в природе не существует. Спишем, на твою неопытность, хотя знать это, конечно, необходимо. А тут у нас Кот, стоит отдать должное, излишне упитанная наглая морда! Но мы, между прочим, реально его изгнали! Хозяин был рад избавиться от излишне разговорчивой киски…

Кот, заметив интерес к собственной персоне, издал звуки котам совершенно не свойственные, какое-то булькающее горловое урчание.

На глазах отчего-то навернулись слёзы. Она обратилась к единственному человеку, к которому прониклась доверием.

— Гита, что же такое происходит? Я, так испугалась, а эта несчастная женщина… Я, наверное, полная дура, но пожалуйста, объясни…

— Ариш, не принимай так близко к сердцу! — слегка захмелевшая Гита подмигнула. — Сегодня не было никакого экзорцизма, да и ничего мистического в общем-то тоже. Просто клиентка напридумывала себе всякого, а мы чуть-чуть, самую малость подыграли. По-моему, в итоге все остались при своём и получили то, чего хотели.

Прад сиял:

— Конечно, мы часть солидной организации. Делаем мир чище, безопаснее. Сколько всякой чертовщины в одном только Подмосковье приструнили — у-у-у. Да, вот беда: сегодня работа есть, а завтра нет, а на одних грязных трусах, сама понимаешь, далеко не уедешь. Прачечную, как по мне, давно пора свернуть — надоело мне это идиотское прикрытие. Слыхал, будто китайские коллеги развернули сеть фаст-фуда по всему Пекину, американцы в искусственный разум инвестируют, а мы стираем. Фу! — Он брезгливо передернул плечами. — Но финансирования не хватает — факт! Приходится иногда «помогать» состоятельным людям сначала поверить в собственные страхи, а потом их победить.

— То есть дьявола в квартире Евдоксии не было? — пробормотала Арина, уже зная ответ.

Все дружно засмеялись.

— Вот он наш дьяволенок! — Гита потрепала черного кота по загривке, — ути-пути, какие глазки.

Арина, сама этого не заметив, опрокинула остатки шампанского в себя.

— Но откуда взялся кот? Хозяйка сказала, что живёт одна и котом дома совсем не пахло… О Боже, — она, кажется, догадалась. — То есть это с самого начла были Вы? Вы специально две недели пугали несчастную женщину?

Прад ухмыльнулся:

— Я не настолько жесток! Хотя… Нет. Мы, конечно же, никого никогда умышленно не пугали… Иногда дорабатываем мистификацию — что правда то правда, но не пугаем — клиенты приходят к нам уже испуганные! Глупые и испуганные. — Он выдержал паузу и раскрыл карты, — Кот не её, а соседа по балкону! Знаешь, как бывает с котами в марте? Весной дома не сидится, вот и этому наскучило, решил погулять. В квартире жарко, хозяйка окон не закрывает. Котяра и стал захаживать. На пульт от телевизора удачно прыгнул, хвостом пощекотал…

— А почему он шипит?

Прад подлил ей вина, — Да, чёр… Дьявол его разберёт. Кошки как люди: я говорю, кто-то поёт, а Вадик молчит, толстые девочки задают глупые вопросы. Так и у котов: одни мяукают, другие урчат, третьи шипят…

В подтверждение слов кот свернулся калачиком, по всем законам должен был замурлыкать, но непривычно захрипел, почти захрюкал.

Арина уже не знала, чему верить.

— А как же взрывающиеся лампочки? Шорохи, шёпот?

— Совсем уж элементарно! — Прад сощурился. — Проблемы со светом из-за старых автоматов в щитке — износились, коротят, а вечером все готовят, стирают — нагрузка на старую сеть растет — свет начинает мигать! Шорохи и шумы — это изобретение Вадика, покажи ей!

Вадик достал из кармана крошечную коробочку. Нажал кнопку. Салон наполнился шумом, скрипами, шелестом.

— Классное изобретение! Если его правильно спрятать — никогда не поймешь, откуда звук! — Капитан пожал руку помощника. — Ну и чтобы совсем вопросов не осталось — в окно стучал мой ворон — Гриша, я его лет сто… или около того назад приручил — прилетает, если позову. — Прад разлил остатки шампанского, — а с нашей тетенькой всё будет хорошо, не волнуйся. Автоматы я ей поменял, пока вы там пугались, кота у соседа выкупил. Мадам, кстати, не бедна. Выходит, сегодня мы всем угодили.

Голова Арины шла кругом. Она обвела коллег взглядом, ей сделалось тошно.

— Я так не считаю. Лгать людям — гадко, — тихо сказала она.

Гита потупилась и вздохнула, Вадим сделал вид, что увлечённо за чем-то наблюдает в окне.

— Что ж, согласен, поэтому я никогда не вру, — сказал Капитан.

Она закрыла глаза и хоть не могла уснуть, не открывала их до самого дома. Как же так вышло, что первым заклинанием, выученным Ариной, оказалось слово «подлость»?

Часть вторая. Вадим.

Глава № 1. Из прошлого в будущее.

Он замерз до костей. Хреновое казенное одеяло в жестком пододеяльнике не грело, а лишь укрывало тело, которое под ним тоже начало попахивать затхлостью. Шея затекла от твердой подушки, голова раскалывалась. В ноздри била стойкая вонь медицинского спирта. Из коридора доносились резкие, вышколенные женские голоса.

Открыл глаза. Темнота. В полумраке угадывалось убогое казенное заведение — неуютное, голое, но вылизанное до стерильности. Как пить дать, больничная палата.

Вадим сел, и панцирная сетка под ним скрипнула, прогибаясь в продавленную яму. За окном без занавесок пронеслась машина — и по стене проползла толстая полоса света, осветив соседнюю койку. Показалось — пустую, но нет. Там кто-то был. Сосед зашевелился, поднялся, сонно протирая кулаками глаза. Пацан его лет, но с совершенно седыми, как у старика, волосами. Альбинос, что ли?

— Ты живой! — громко прошептал седой, тут же начав тараторить. — Я тут седьмой день торчу, а ты ни разу не вставал. Все спал, иногда стонал. И пацаны, которых выписали, говорили — ты тут больше месяца валяешься, как овощ. Что с тобой стряслось? Давай, трави!

— Я, Вадим, — он не узнал собственный голос — стариковский хрип, а не голос.

— Точно! А я, Эдик! Только чур, не рифмовать! И вообще, лучше зови меня Эд. Теперь давай, выкладывай!

Вадим попытался откашляться.

— Тс-с-с, ты потише! — Эд поморщился. — Тут сестры — звери. Услышат, что болтаем — на завтрак бурдой накормят, и передачки отберут! Они называют это «Конфискат»! Сучки крашенные.

— Понял.

— Ну, ты расскажешь или нет?

Что рассказывать? Как он оказался в больнице? Вадим нахмурился, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. Туман. Густой и непролазный. Сделал усилие, пытаясь выдернуть хоть что-то — и не смог.

Эд терял терпение, елозил на койке.

— Ну?

— Я… Я не помню.

— Блин, так и знал! Прямо как в «Богатые тоже плачут» — амнезия!

— Че?

— Память отшибло! А до этого ты в коме был! Ну-ка давай, вставай, проверим, можешь ли ходить? Если ноги отнялись, будет вообще улёт!

— Ты больной? Конечно, я могу ходить! — Вадим на всякий случай пошевелил пальцами ног под одеялом. — Слушай, ко мне кто-нибудь приходил?

— Мать твоя. Каждый день, кроме вторника и субботы…

— Угу, у нее суточные дежурства…

— Вооот! А говоришь — не помнишь! Кончай врать, мутишь что-то. Не томи, почему ты здесь⁈

Вадим и сам поймал себя на этом. Действительно, почему?

Он ясно помнил годовые оценки в дневнике и хмурое лицо отца из-за тройки по математике. Помнил, как с пацанами поехал на речку в начале июня — вода ледяная, все потом чуть дуба не дали. Помнил месяц на даче, показавшийся ссылкой длинною в вечность. Помнил первые дни в пионерлагере и тоску по дому, хоть в этом и стыдно было признаваться — по маме. Тамошняя речка была знатная: быстрая, с песчаными пляжами. Он даже зарекся ее переплыть до конца смены. А потом — только туман. Холод. Твердая подушка. И теперь вот болтливый Эд.

— Хоть убей, не помню…

Сосед на секунду расстроился, но тут же воспрял.

— Вспомнишь — стопудово расскажи! А я, прикинь, на вилы напоролся!

— Как так?

— Да по дурости! Родичи сплавили к бабке в деревню, мы в стогу балдели. Я с разбегу — хоп! А в сене — вилы. Вот, зырь! — Эд с гордостью задрал майку, явив наглухо забинтованный живот. — Кровищи налилось море! Фельдшер-алкаш плохо зашил, пошел гной. Бабку мою чуть кондрашка не хватила! Вот теперь я тут… Две операции уже было. Мамку жалко — ревет, будто я уже в гробу лежу.

— Немедленно спать! — Дверь с грохотом распахнулась, на пороге застыла медсестра — широкая кость, или сказать по-простому — толстуха в белом халате, с поросячьим лицом, налитым гневом. — Совсем ошалели, мерзавцы⁈ У меня смена только началась, а вы уже бедокурите никак! Еще слово — штаны с вас спущу и к девчонкам в палату гулять отправлю!

Угроза была нешуточная, так что оба быстро скрылись под одеялами, а через несколько минут сон взял своё.

Тихо и как-то безнадёжно плакала женщина. Вадим проснулся. Утро. На краю койки Эда сидела немолодая дама в очках, с красивыми каштановыми локонами. Даже сквозь линзы были видны глаза — красные, опухшие, точно она проплакала сутки напролет. Такие же глаза были у бабушки, когда умер дед. Рядом стояла ночная сестра, молча поглаживая женщину по плечу.

Вадим вспомнил разговор с новым товарищем по палате и почему-то решил высказаться:

— Здрасьте. Да что вы так убиваетесь по сыну? Ничего с ним не случится. Мы всю ночь болтали, он сказал — обязательно выкарабкается!

Женщина резко замолкла, уставилась словно увидела привидение.

— Ох, и бесстыжий ты мальчишка! — фыркнула медсестра. — И как язык повернулся? Хватает же наглости. У человека горе, а ты глумишься! Ни стыда, ни совести! Сосед твой ещё накануне вечером преставился, а ты нет чтобы сообщить, ещё и небылицы рассказываешь… Ремня бы тебе!

Мать Эда, словно прорвало, запричитала, зашлась в рыданиях, рухнула на кровать, припав к телу сына.

Вадима будто обухом по голове огрели.

— Не может быть… Мы только недавно разговаривали… Поздно ночью… Эд говорил, что раны заживают, что вы всё плачете…

Мать всхлипнула:

— А ведь он любил, когда его называли Эдом, а не Эдиком. Мальчик мой… — и снова вернулась в истерику.

Медсестра же зверела:

— Да ты Бога-то побойся! Слышишь себя, что ты несешь? Заткнись! Ложись и спи! И не позорься! Вот молодежь пошла!

Вадим, оглушённый и совершенно потерянный, отвернулся к стене, зажав уши ладонями.

Мать Эда продолжала рыдать.

Минут через двадцать плачущую увели, а ещё через десять из коридора донёсся нарастающий гвалт. Женский щебет, полный оправданий, раз за разом обрывал густой мужской бас, но женщины, как им положено, с ним не соглашались, продолжая щебетать. Голосов становилось больше. Вот они ввалились в палату, превратив её в шумный базар-вокзал.

— Вот он! Жив-здоров! Проснулся! — голосила высокая, костлявая, как селедка, медсестра, с таким же как у селедки бескровным лицом. — Зоя-то у нас первую смену отработала, не в курсе была, что он клинический…

— Да не знала я! — всплеснула руками толстая ночная сестра и складки кожи под подмышками заколыхались словно тесто. — Зато знаю, что хамло он редкое и врун первоклассный!

— Кто б мог подумать! Взял и очнулся! Сам! — охала маленькая, пожилая врач в роговых очках. — Батюшки свет! Сам!

— Тишина! — рявкнул басом крупный мужчина, которого буквально облепили женщины в белых халатах.

Доктор смахивал на заросшую лесом гору или на этакого медведя-берендея. Огромный, с могучими лапищами, густой бородой, кустистыми бровями и смуглой, поросшей чёрным волосом кожей. Но, вопреки всей этой суровой внешности, смотрел на Вадима добрыми, почти что светящимися глазами, щурясь от утреннего солнца.

— Здравствуй, парень, — он протянул ручищу и сжал Вадиму пальцы так, что хрустнули кости. — Ты ещё не в курсе, но ты — наша местная легенда. В моей практике такого, признаюсь, пока не случалось. Чтобы безнадёжный пациент сам поднялся… — Врач заметил, что Вадим хочет что-то сказать, и резко махнул рукой. — Потом. Всё потом! Прежде всего — твоё здоровье. Мать твоя, кстати, уже в пути, как раз к концу осмотра подоспеет… Пошли-ка со мной!

Он окинул Вадима оценивающим взглядом, понял, что тому не в чем идти, и с непринуждённой бесцеремонностью стащил халат с плеч той самой костлявой селедочной сестры.

— Надевай. И ничего не бойся, пошли.

— Иди, не топчись, — буркнула толстая Зоя. — Главврач ждать не любит.

И он пошёл. Вернее еле-еле поплёлся. Чуть не грохнулся на пол, едва встав с койки — голова закружилась. Ноги не слушались, сделались ватными. В очередной раз пошатнувшись, Вадим привлёк внимание доктора.

— Ах, я, старый дурак, не сообразил сразу! Давай-ка, подсоблю!

— Не надо…

— Надо, ещё как надо!

— Мне бы умыться…

— Умыться? Это запросто!

— В туалете зеркала есть, — недостаточно тихо шепнула медсестра.

— Хм, — нахмурил кустистые брови доктор. — Потерпи, сынок. Сначала анализы — потом умывальники.

Этот диалог имел какое-то важное значение. Но Вадим никак не мог взять в толк — какое?

Целый час из него выкачивали кровь, засовывали в гудящую трубу томографа, просвечивали, взвешивали, измеряли, слушали, стукали, спрашивали, не отвечали на его вопросы. Завтрак, похоже, давно кончился, но главврач приволок его в столовую, рявкнул, чтобы накрыли стол, и впихнул в Вадима — голодного, как никогда в жизни, кашу. Обратно в палату он плелся, еле переставляя ноги. Откуда эта усталость? Ничего же не делал, а тело ломило, будто пробежал марафон. Уже у самой двери силы закончились окончательно, чтобы не упасть он прислонился к стене. Вспотел. В глазах темно. Постояв с минуту, вошёл внутрь.

— Вадик⁈ Вадик, ты ли это? Правда же, ты проснулся⁈

Встревоженный голос матери. Он с трудом узнал его. Она стояла у окна, залитая ослепительным светом, резанувшим его после коридорного сумрака.

Мама кинулась к нему. Аромат ландышей — её любимые духи. Крепко обняла, прижала, на секунду отстранилась, чтобы взглянуть в его лицо, снова прильнула и плакала, плакала, плакала…

— Мам, ну хватит… Перестань пожалуйста? Что ты ревешь как маленькая…

— Я маленькая? Это ты мой малыш! — родное лицо всё в потеках слез наконец-то улыбается. — Мой малыш, если бы ты знал, как я горевала, как надеялась, как вымаливала тебя у Бога… Кровиночка ты моя… Солнышко моё!

У Вадима самого сжалось горло, а голос предательски дрогнул.

— Мам, я же здесь. Я поправился. Всё будет хорошо.

Слова сына подействовали. Она понемногу успокаивалась, изредка громко всхлипывая. Медсёстры, постояв в дверях и пошептавшись, оставили их одних. Сели. Мама не выпускала его рук из своих — тёплых, шершавых, натруженных. Эти рабочие ладони, без маникюра, со следами старых мозолей, он не променял бы ни на какие другие. Любимые мамины руки

— Сынок… Боже, я даже не верю. Столько раз представляла этот момент… Боялась, не дожить…

Вадим не понимал, о чём она, но не мог не заметить — мама осунулась и постарела. Должно быть из-за неприятностей на работе, или из-за переживаний о нём. Под глазами залегли тяжёлые мешки, шею изрезали глубокие морщины, волосы поникли — в них много свежей седины.

— Мам, откуда это у тебя? — Он провёл пальцем по незнакомому рубцу на её запястье. — Раньше шрама не было.

— Да, не было, — согласилась она, тяжело вздохнув. — В прошлом году у отца спину прихватило, а нам машину дров привезли… Пилили вместе потихонечку, я и царапнула.

— Отец? Но он же нас бросил?

— Ушел, — поправила мама. — А потом вернулся… Сложно всё.

— Не понимаю. Зачем же ты пилила без меня? И дрова мы в прошлом году не заказывали.

— Ох, сынок… — в её глазах снова блеснули слёзы. — Заказывали, заказывали… А в позапрошлом баню обшивали, а в поза-позапрошлом у дяди Коли дом сгорел, а ещё годом раньше я дачу продать хотела, но соседи отговорили…

— Мам, тебе нехорошо?

— Нет, сынок, нет! — она смеялась сквозь слёзы. — Мне наоборот очень-очень хорошо… Просто… тебе ещё не сказали… Ты спал пять лет.

Вадим подскочил — и чуть не рухнул. Голова закружилась. Его будто окатили холодной водой. Хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. Сел на соседнюю койку. Провёл рукой по лицу — смахнуть выступивший пот и наткнулась на что-то острое, колючее. Щетину. Густую, взрослую щетину! Так вот почему его не пустили к зеркалу… Он задрал майку — грудь покрыли тёмные волосы, как у отца. Раньше их не было.

Вадим испуганно заморгал.

— Мама?.. Но…

Она подошла, обняла, погладила по волосам.

— Сынок, пусть это останется страшным сном. Кошмаром. Но ты проснулся, и всё теперь наладится, пойдёт как раньше. Мы снова станем семьёй.

Она улыбалась, а слёзы текли по лицу сами собой.

У Вадима в висках стучало: «Пять лет… Пять лет! ПЯТЬ ЛЕТ!»

Остаток дня их никто не тревожил.

Мама без умолку всё рассказывала и рассказывала о всех событиях, что он пропустил, а он уплетал принесённые ею апельсины, засыпая десятками вопросов. Она то смеялась, то плакала, и Вадиму показалось, что за эти несколько часов с маминого лица облетела добрая часть морщин.

Под вечер заглянул главврач, бодро отрапортовав, что «анализы у нашего мальчика — хоть в космос запускай, хоть в армию забирай — как-никак восемнадцатилетие на носу». Но тут же огорчил, заявив, что выпишут Вадима не раньше, чем через пару дней.

Мама ушла затемно — не успела отпроситься с ночной смены. Пообещала вернуться утром.

Обнимая её на прощание, он благодарно шептал:

— Мама, ты у меня самая лучшая! Самая красивая на всем свете. Я тебя люблю…

— И я тебя люблю больше жизни. Дорогой мой мальчик, как же я тебя люблю! — тихо отвечала она, и в этом тёплом, счастливом «больше жизни» прозвучал вдруг лёгкий, едва уловимый надлом, которого он раньше не слышал.