Прачечная потусторонних услуг

Глава №3. Беда

На следующее утро он проснулся в шесть. В предвкушении выписки не шёл, а летел. Собрал нехитрые пожитки, умылся, побрился, что было в диковинку, и снова принялся ходить по спящей больнице, восстанавливая форму. Мышцы приятно ныли от усилий. У Вадима скопился миллион планов на жизнь, ещё бы — пропустить всю юность! Он собирался встретиться с бывшими одноклассниками и друзьями, наверное, даже выпить с ними вместе, как взрослые. Они ведь все теперь взрослые. Узнать, кто как устроился. Побродить по знакомым улицам, наверняка неузнаваемо изменившимся. Вспомнил, как возвращался из лагеря и подмечал мелочи: покрашенную будку, новую остановку. И это за одно лето! Сколько же всего нового появилось в мире за пять лет? Ещё бы позвонить Наташке из параллельного класса — вдруг помнит? Вадим заметил, что его очень сильно влечет к девушкам. Гораздо сильнее, чем прежде. В голову постоянно лезли неприличные мысли, от которых становилось тесно в паху, чтобы как-то успокоиться приходилось вспоминать таблицу умножения, или алфавит, или в уме возводить простые цифры в квадрат. Да, ему обязательно нужна девушка.

Размышляя об этом, он снова забрёл в оранжерею.

Полумрак. Тишина. Тени.

Привидения! Где же привидения? За последние двое суток он почти забыл их леденящие душу дымные образы. Под лопатками холодно засосало. Неприкаянно оглянулся — не стоит ли за спиной душа какого-нибудь покойника? Никого. Обойдя оранжерею, немного расслабился, как вдруг — шорох слева и сзади. Он разве что не заорал от страха. На пол упала сухая ветка с лимонного дерева. Сама. Так бывает. Но чертовски неожиданно! Перекрестился и поскорее ретировался.

Продолжил бродить по гулким коридорам, уже не отвлекаясь. Осторожно высматривал призраков или намёки на их присутствие, но ничего не находил. Ни на третьем этаже, ни на первом. Заглянул в ту самую палату, где его скрутил припадок, — пусто. Что ж, должно быть, препараты так подействовали. Побочные явления — галлюны, будь они неладны!

Когда довольный Вадим завершил обход, часы показывали восемь — час выписки. К этому моменту в нём ни осталось и тени сомнений: призраков не существует!

Глава № 3. Беда.

— Алло, мам? Это я, Вадик!

— Ах, сынок… У тебя такой взрослый голос, я и не узнала, — она говорила тихо, будто сквозь помехи. — Вадик, ты уж прости, но мы не сможем тебя встретить. Папу срочно отправили в командировку, а я… на больничном, не выхожу из дома…

— Мам, не вопрос! Как раз посмотрю, как Москва изменилась. Скоро буду!

— Прости ещё раз… Деньги оставила в твоей тумбочке…

— Люблю тебя, мам!

— И я тебя… Приезжай скорее…

Вадим повесил трубку, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Не сдержавшись, так и рванул обнять молоденькую медсестру, разрешившую позвонить со служебного телефона.

Вопреки ожиданиям, провожать его вышла почти вся смена. Не пришли только Зина и тот врач с орлиным профилем. Медсёстры всплакнули, вспоминали, каким его привезли, травили байки о других «безнадёжных», внезапно проснувшихся, — таких, к слову, были единицы. Борис Сергеевич крепко пожал руку, похлопал по плечу. Глядя в эти, в общем-то, чужие лица, Вадим внезапно проникся благодарностью. Желал всем крепкого здоровья и не болеть, сто раз повторил «спасибо», обещал навещать, хотя внутренне поклялся, что ноги его здесь больше не будет.

Самый счастливый момент настал у двери, за которой начинался большой мир. Он затаил дыхание и распахнул её.

Солнце ударило в глаза. Запахи опьянили. Уличный гам оглушил.

— Господи, как хорошо! — вслух сказал он и, споткнувшись, посмеялся над собой.

Утро — его самое любимое время дня. Воздух звенел, напоенный силой. Казалось, само небо еще не успело устать и зовет в полёт — раскинь руки — лети!

На остановке Вадим с удивлением отметил появление новых маршрутов, новых автобусов, новых дорог. Чему удивляться? Москва живёт, растёт, меняется, никогда не тратя время на пустое ожидание отставших коматозников. Даже одежда у людей стала ярче, смелее. В маршрутке играло незнакомое радио, пели неизвестные песни.

Пять лет — как это много!

Он шёл по улице детства, узнавая и не узнавая её. Взрослые деревья выросли на месте заросшего газона, где раньше бездомные собаки и граждане справляли нужду. Разбитая песочница превратилась в яркую площадку. Дом покрасили, у подъезда — новые иномарки — благосостояние соседей растет! Денег ему выделили немного, но он легко с ними расстался, купив в киоске скромный букет для мамы.

Дверь в подъезд теперь закрывалась на кодовый замок. Пришлось подождать почти двадцать минут, пока новый сосед не впустил его. Незнакомый лифт, чужие почтовые ящики. Стало грустно — будто не домой вернулся, а приехал из какого-нибудь Новосибирска, погостить в столицу. На своём этаже не увидел ни одной старой двери — все новые, чужие.

— Вадик! Наконец-то! — мама распахнула дверь, едва он позвонил. Она всегда открывала, не спрашивая «кто там».

— Я спешил… — не успел договорить, оказавшись в объятиях.

Он, видимо, сильно вырос — мама теперь едва доставала ему до плеча. Памятуя о словах врача, с тревогой разглядывал её. Похоже, дело плохо. Мама обмотала голову платком и бинтами, оставив лишь щели для глаз и рта. Нехорошо. Выглядела она одновременно забавно и жутко — напоминая и мумию, и японского ниндзю.

— Сынок, что ж мы стоим на пороге? Заходи скорее! Я голубцы приготовила — твои любимые!

— Я сейчас съем всё что угодно!

В квартире его охватило тягостное предчувствие. И в зале, и в его комнате, и на кухне на окнах задёрнуты шторы — в доме пахло болезнью. Мама, явно его стесняясь и опасаясь вопросов о недуге, безостановочно болтала обо всём и ни о чем, не давая вставить слово. Накрыла на стол, а сама скрылась в ванной.

Поев, Вадим постучал в закрытую дверь.

— Мам, давай выходи. Надо поговорить.

— Ох, сынок, может, отложим?

— Зачем? Что изменится?

— Не знаю…

— Жду в зале.

Она вышла через пять минут, всё в той же странной маске.

— Мам, снимай.

— Вадик, не надо…

— Мы преодолеем это вместе. Ты моя мама, я должен знать.

— Боюсь… — она колебалась, заламывая руки, переживала. — Так стыдно, ты не представляешь — это мерзопакостно!

— Мам!

— Ладно… Но прости заранее…

Безвольно опустившись в кресло, она начала разматывать бинты. Ближе к коже ткань из белой стала коричневой, липкой. Пахло гноем. Сглотнул. Перед последним слоем она замешкалась, собралась с духом и решительно сняла повязку.

Бугры. Гной. И правда, мерзость.

Вадим не смог сдержаться — скривился, только на миг, но и этого много. Мама поняла. отвернулась, хотела снова намотать бинт, но он остановил её.

Прекрасное мамино лицо — самое родное с детства бесследно исчезло. О нем даже ничего не напоминало. Воспалённая кожа, усыпанная прыщами, огромные неровные шишки на бровях, скулах, сочащиеся гнойники на щеках, подбородке, лбу. Левый глаз почти скрыт под опухолью. Нос распух втрое, став багровым. На шее та же картина, но ещё и кожа отслаивалась лоскутами. Казалось, кто-то взял её любимые зелёные глаза и переставил на физиономию чудовища.

— Всё! Хватит! — мама отвернулась, бесшумно плача, снова наматывая бинт.

— Мам…

— Молчи! Я всё видела! И не говори, что тебе всё равно как я выгляжу. Я — урод! Врачи молчат, но я знаю, даже если это пройдёт, шрамы останутся…

Он хорошо знал её, поэтому не стал утешать. Просто обнял. Прижал крепче. Заплакал вместе с ней, тихо повторяя:

— Ты поправишься, обязательно поправишься, я обещаю. Будешь здорова!

Выплакавшись, она прошептала:

— Знаю, что поправлюсь… Когда ты уснул… Мы завели котёнка, Машку. Такая нежная лапочка… А на днях она за мухой погналась и с балкона сорвалась… Я её за гаражами похоронила. Бабушка говорила, что кошка забрала с собой смерть из дома…

Вадим ужаснулся:

— Мам, о чём ты? Ну, какая смерть? Рано тебе о таком думать!

— Ага.

— Выдумают же — кошки, смерть…

Весь день они провели вместе. Болтали о ерунде, смотрели телевизор, перебирали старые фотоальбомы. Около семи мама ушла на кухню собирать закуски к ужину, хотела открыть припрятанную бутылку вина. Вдруг оттуда раздался нездоровый, свистящий кашель. Нехороший. Булькающий. Звон разбитого стекла. А следом стон.

Вадим ворвался на кухню и застыл. Всюду кровь: на полу, на кафеле со смазанным отпечатком ладони, на дверце холодильника.

— Мама⁈

Она лежала на полу, сжимая горло руками, — хрипела, задыхалась.

Он охнул. Можно быть готовым ко всему, но не к этому. Никому не пожелаешь увидеть, как родной человек бьётся в луже собственной крови, размазывая её. Особенно маму. Почему-то показалось, если поднять её, усадить на стул — кошмар закончится, ей полегчает. Но мама была такой тяжёлой, а руки скользили, разъезжались. Откуда же столько крови? Он повторял: «Мама, мама, что с тобой? Как помочь?» — а она хрипела, слабо отталкивала его. В отчаянии он наконец-то вспомнил про телефон. 03.

Скорая ехала дольше, чем вечность.

Мама сидела на полу, прислонившись к батарее. Каждый вдох давался ей с трудом. Из горла вместе с хрипом текла слюна, смешанная с гноем и кровью. Грязная субстанция сгустками капала с лицевой повязки на линолеум. Он принёс одеяло — укрыл её. Принёс тряпку, вытер её руки. Она хотела ему что-то сказать, но сил хватало только на сбивчивое, свистящее дыхание. Слёзы застилали глаза, ручьем текли по щекам и падали в мамину кровь. Он пытался их смахивать — да толку.

— Мама, пожалуйста, не оставляй меня… Держись… Прости… Мама?.. МАМА⁈

Она перестала дышать ровно тогда, когда в дверь позвонила бригада скорой.

Врач не суетился. Не испугался её лица. Проверил пульс, что-то записал, сделал укол. Два рослых медбрата погрузили маму на носилки и вынесли из квартиры головой вперед.

— Я поеду с вами! — плакал Вадим. — Это моя мама!

— Не получится, приезжай сам, — сухо ответил врач, привыкший к чужим слезам. Дал бумагу. — Вот адрес неотложки.

— Вы ей поможете? Пообещайте!

— Сделаем всё возможное, — ответила удаляющаяся спина.

— Вы ОБЯЗАНЫ!

Крик эхом раскатился по пустой лестничной клетке. Дверь закрылась.

У Вадима началась истерика. Вадим рыдал, сидя на полу в разгромленной кухне. Разум твердил ему: слезами не поможешь, но он ничего не мог с собой поделать.

В минуты горя в голову лезут странные мысли. Вот и ему вдруг показалось, что мама, вернувшись, расстроится из-за беспорядка. Шмыгая носом, наполнил ведро водой, принялся драить пол, стены, собирать осколки.

Вода в ведре стала красной.

Целое ведро маминой крови.

Снова накатило. Так не пойдёт. Засунул голову под ледяную струю из крана — чуть отлегло. Напился холодной воды. Но когда вытирался, почувствовал от полотенца знакомый аромат ландышей — её запах. Опять зарыдал. В итоге помогли только таблетки — те самые бета-блокаторы, которые ему прописали. Нашёл отцовские сигареты — папа курил, когда выпивал, то есть часто. Вышел на балкон. Затянулся — с непривычки закружилась голова, но вместе с дымом пришло нет не облегчение, какое-то онемение чувств что ли.

Быстро оделся, собрал мамины вещи в пакет — пригодятся, если оставят на ночь в больнице. Вспомнил про деньги. В шкафу лежала бабушкина шкатулка — родители всегда хранили наличные в ней. Хотя бы это не изменилось за пять лет. Взял несколько купюр.

До неотложки добрался ближе к десяти. И почему скорая вечно увозит пациентов не в ближайшую больницу, а обязательно в соседний район? На город наступал поздний вечер — это особенно чувствовалось в длинной тенистой аллее, по которой нужно пройти от остановки. Дневной жар отступил, лёгкий ветерок теребил лёгкую рубашку, а на душе тяжело как никогда. Мимо шагали парочки: смеялись, целовались. Детишки на самокатах мимо. У всех всё было хорошо. Вечер шептал: «Жизнь прекрасна!» — да только не ему.

Вадим снова не вписался в идеальную картинку мира. Миру нет дела до его беды.

Протерев глаза, вошёл в приёмную. На скамейках коротали время бомжи, пьяная тетка храпела прямо на полу, от неё тянуло перегаром и мочой. Какой-то гопник в спортивках прижимал к плечу окровавленную тряпку. За стойкой регистратуры — ни души. Вадим знал по опыту: ждать внимания в больнице — всё равно что ждать у моря погоды. Не раздумывая, шагнул за дверь с табличкой «Реанимация».

— Молодой человек, вы куда? — окликнула его дородная женщина в халате, с виду — уборщица.

— Мою маму сюда привезли. Хочу знать, что с ней.

— Так ждите в приёмной!

— Я уже час жду!

Его ложь так сильно похожая на правду, подействовала. Женщина смягчилась, пообещала найти лечащего врача Ирины Крымовой и растворилась в больничных лабиринтах.

Вадим прождал двадцать минут, дважды сбегав на перекур, предварительно договорившись с гопником, чтобы тот блюдел.

Из реанимации вышла высокая и тусклая, будто бы обескровленная женщина с тонкими поджатыми губами. Он сразу понял — это к нему.

— Вадим Крымов?

— Я.

— Я лечила вашу маму, — она сделала паузу.

И он всё понял.

То, о чём нельзя даже думать, в отношении родителей. То, что он отчаянно гнал от себя все последние часы. То, что не укладывалось в голове.

Произошло.

Вадим отступил на шаг.

— Лечили?

— Ваша мама поступила в состоянии клинической смерти. Остановка сердца произошла ещё в машине. Мы боролись за неё, но…

— Она умерла.

Он больше не слышал врача, не видел ничего, забыл обо всём. Перед глазами стояла фотография мамы — её любимая: где ей всего двадцать пять, где она в Крыму с подружкой, ещё не знает, что Крым станет её фамилией, ещё не знает его отца и его. Фотография медленно таяла в пустоте. Мамы не стало.

Перед лицом замаячила бумажная салфетка.

— Что?

— Я говорю, у вас кровь пошла носом, — сказала врач.

— А это… Бывает, — он взял салфетку, утерся, развернулся к выходу.

— Постойте, куда вы? Необходимо подписать документы!

— Конечно, как скажете… Я всё подпишу… всё подпишу… конечно… как скажете…

Он брел по почти тёмной аллее, беззвучно шевеля губами. Не отдавая себе отчёта, опустился на скамейку. К нему подбежала лохматая собака, обнюхала ногу и убежала. Всё, что окружало, осталось где-то далеко — в другой жизни, в другом времени.

Ему стало физически плохо.

Слёзы помогают пережить горе, но некоторые особенные сорта горя и слезам не подвластны. Да и слёз не было. Мыслей не было. Мамы не было тоже. Где-то глубоко внутри ныла неосознанная ещё до конца боль от утраты. Как же так? Мама — вечный человек! Она может заболеть, постареть, уехать на неделю, но она не может исчезнуть навсегда. Это невозможно. Смерть и мама — понятия несовместимые. Он мог бы привести миллион причин, почему мамы не умирают, но вся логика рушилась в прах перед чудовищной, стопудовой действительностью. И справкой в кармане — «Отнесите в паспортный стол».

— Во, ты где! Еле нашёл. Держи пивасик — тебе нужнее…

Перед Вадимом стоял тот самый раненный гопник из неотложки, протягивая тёмную бутылку «Девятки».

— Благодарю, — выдавил Вадим.

Вообще-то хотел сказать «спасибо», но гопник мог не понять. Они не любят это слово — на зоне за спасибо «имеют красиво». Вот и ляпнул «благодарю». Какого чёрта он вообще об этом думает, когда мамы нет?

Гопник присел рядом.

— Братан, я спалил ваш базар с врачихой. Блин. Хреново тебе…

— …

— Хорошая мамка была?

— Да.

— В натуре бескозырка… У меня тоже недавно мамка померла, да я не особо жалею — она меня в детстве за ящик водки продала… Прикидываешь?

— …

— Ну, ты, короче, крепись. Всё проходит, и это пройдёт. Я отваливаю… Не грузись!

Гопник исчез, предварительно стрельнув сигарету.

Странно, но Вадиму отчего-то стало чуть легче. То ли от креплёного пива, то ли от корявого, но искреннего сочувствия. Кто знает… Именно в эту минуту он полностью осознал. Принял внутри невыносимую, чудовищную правду. Прочувствовал значение фразы от и до и, сделав глубокий вдох, согласился с ней.

Мама умерла.

Навсегда.

Она не вернётся.

История закончилась. Страница перевернулась.

Мама = смерть.

Мамы нет.

Точка.