Прачечная потусторонних услуг

Глава №5. Лечение — 2

Воробьи скачут по снежным веткам. С ними что-то не так. У них красные грудки и их совсем не слышно. Не важно. На дерево падают хлопья снега. Медленно — как ему нравится. Воробьи улетели. На их вытоптанные следы ложатся свежие снежинки. Следов как не бывало. На карнизе снова не тронутый белый воротник. Темнеет. По стволу взлетела тощая взъерошенная кошка — слишком быстро — рябит в глазах. Он отвернулся. Пожелтевшая от времени батарея. Краска вся в паутине чёрных трещин. В них приятно вглядываться, некоторые причудливым образом складываются в образы: вот профиль носатого мужчины, а рядом морковка.

— Вадик, вот ты где!

Такой трещины он раньше не замечал — большая, с точками облупившейся краски, прямо как дерево со снегирями! Снегири… Что за слово? Почему он так назвал воробьёв? В лицо заглянула незнакомая женщина. Мешает смотреть. Улыбается — значит, любит, значит можно ей доверять. Когда-то давно другая женщина ему улыбалась также по-доброму. Протянула ладонь с таблетками и стаканом. Он знает: надо проглотить и запить. Он послушный мальчик. Глоток. Готово. Женщина гладит его по щеке тёплой рукой. Берёт под локоть. Надо встать. Надавили на плечи — надо сесть. Вот тарелка с ложкой — надо есть. Холодная масса исчезает. Жёлтые круги на поверхности тарелки, как солнышки. Много солнышек. Он пытается собрать их в одно большое, но они распадаются. Его снова тревожат. Ноги идут по полу. Раз-два, раз-два — в этом есть ритм. Ритм — это хорошо. Знакомая комната, если он здесь — пора спать. Лучше на боку. Голову на подушку. Сверху одеяло. Руки обязательно поверх одеяла — иначе женщина перестанет улыбаться и отругает. Закрыть глаза. Спать.

Прошёл ещё один день. День? Что это такое?

— Эй, просыпайся. Ты меня слышишь?

Перед ним мужчина. Без бороды, но с серой проседью на щеках. От него пахнет чем-то знакомым… Не улыбается — не любит. Мешает спать, а ведь ещё не время вставать. Зачем он это делает? Плохой мужчина. Закрыть глаза. Спать.

— Я — Грегори, зови меня Грег. А ты — Вадим?

Мужчина не отстаёт. Проигнорировать — и он отвяжется. Не открывать глаз!

— Вадим, я знаю, что ты меня слышишь! Хватит корчить психа! Вставай, у нас дел невпроворот!

Поскорее бы пришла добрая женщина — она его любит, усмирит плохого мужчину.

Так и вышло. Мужчина пошумел, пришла женщина, погрозила и он затих. Лёг на соседнюю кровать. Тихо. Опять всё хорошо. Скоро прилетят воробьи, а может, пойдёт снег…

Мужчина резко поднялся. Слишком резко — голова кружится — так быстро двигается.

— На, — суёт большую белую таблетку. — Глотай!

Но как же её проглотить, если нет воды? Таблетки нужно запивать — он это твёрдо знает. Он умный мальчик.

— Давай, жри! Быстрее! — строго говорит мужчина.

Вадим переворачивается на другой бок, к стене.

Внезапно мужчина хватает его, стаскивает с кровати, усаживает.

— Слушай сюда! Я ещё верю, что тебя здесь не залечили окончательно! Я верю в тебя, и ты мне нужен! Глотай!

Вадим испуган, хочет подчиниться, но ведь нельзя без воды, таблетку нужно запить! Таковы правила! Правила — это самое важное.

Мужчина начинает трясти его. Вадим тихо постанывает от страха. За что его обижают?

— Всё, Ты меня вывел! Отрой рот и съешь чёртову пилюлю! — мужчина силой разжимает ему челюсти, засовывает таблетку.

Из глаз катятся слёзы. Мужчина отпускает. Вадим отползает в угол кровати и горько плачет, пока во рту тает горькое и круглое. Он ничего не понимает: за что, почему?

Утром сцена повторяется. Но на этот раз мужчине мало впихнуть таблетку. Когда приходит улыбающаяся женщина с другими лекарствами и стаканом воды, и Вадим покорно их принимает, мужчина шёпотом кричит на него. А дальше и силой делает так, что Вадима тошнит. Сует ему пальцы в рот. Мерзко. Отвратительно. Ужасно несправедливо!

Палата превратилась в пыточную.

Днём его не радуют ни вид за окном, ни огромный пазл со слонами, который надо собрать к обеду, ни кисель. Он с ужасом ждёт вечера. И вот улыбающаяся женщина — кажется, её называют медсестрой — ведёт его обратно в палату. В камеру. Вадим жалуется ей, плачет, умоляет не возвращать к злому соседу, но женщина молчалива. За спиной с грохотом задвигается засов.

— Ну, привет, дебил! — мужчина зло ухмыляется, развалясь на кровати.

— Здравствуйте, — Вадим потупился, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Сколько сегодня подгузников испачкал? Слушай, а тебе нравится, как сестрички тебя подмывают? У них такие нежные пальчики, водят ими туда-сюда… Приятно, а?

— У них холодные руки…

Мужчина неожиданно привстал с кровати, пристально посмотрел. Вскочил. Вадим сжался, ожидая новых издевательств, но сосед вдруг обнял его и, непонятно почему, тепло сказал:

— Ну, неужели прогресс!

— … а?

— Ты заговорил!

Он не понял, чему радуется этот тип, но тоже обрадовался, почувствовав, что издевательствам пришел конец. Но новую таблетку всё же пришлось проглотить без воды.

Вадим проснулся затемно.

Не шевелясь, просто открыл глаза и осознал — по-настоящему проснулся после долгого изнурительного сна. Череда дней, проведённых в полубессознательном, расплывались в памяти тяжёлым, бессмысленным кошмаром. Его разум медленно шевельнулся в голове, потягиваясь, примеряя забытое тело, возвращаясь в него, как после долгого запоя. Реальность снова сделалась реальной. Он поднёс руку к лицу, пошевелил пальцами. Так просто. Так непривычно. Рука казалась чужой, старой знакомой, с которой не виделся годы. Мышцы послушно двигались под кожей. Хрустнул сустав. Ему даже показалось, что он чувствует, как по венам бежит кровь. Глубоко вдохнул, с наслаждением ощущая, как спёртый воздух наполняет грудь и щекочет ноздри.

Что с ним было?

Воспоминания, будто ждали приглашения. Навалились все сразу. Призраки. Врачи. Рыжая сестра. Электрошок. Вадим вздрогнул, заново переживая ужас, словно его снова пристегнули ремнями к столу.

— Проснулся? — Из теней проявился заросший седой щетиной мужчина.

Вадим узнал соседа, пичкающего его таблетками.

— Да. Кажется, да…

— Хорошо. Это хорошо… А то я уж подумал, ты так и останешься дебилом, — нарушая все мыслимые и немыслимые правила, сосед курил прямо в палате. — Хочешь? — протянул смятую пачку.

Он очень хотел, сел на кровати, взял сигарету:

— Это из-за ваших таблеток? Вы меня… вернули?

— Хм. Смотри-ка, какой догадливый! — мужчина выпустил струю дыма в потолок. — Ты у меня в долгу, парень. Даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы попасть сюда…

— Но зачем?

— На этот вопрос отвечу позже. Кстати, с днём рождения… — лица почти не было видно, но в голосе сквозила язвительная усмешка.

— В смысле?

— Эй, не типи! Какой ещё может быть смысл у фразы «с днём рождения»?

— Но у меня день рождения в ноябре…

— Да? Отлично! Чуть не забыл — ещё и с новым годом! На дворе февраль…

— ЧТО⁈

Вадим поперхнулся дымом. Кашлять нельзя — услышат. Давился, уставившись в зарешеченное окно. В свете фонаря за ним падает снег. Сплошная чернота и густая метель. Снежинки в лучах. Нет, он понимал, что провёл в клинике немало дней, но чтобы полгода… Ещё полгода вырванные из жизни. У него снова украли время, но на сей раз не недуг, а люди. Люди, которые не захотели его выслушать, разобраться, помочь. Полгода. Не приходи он тогда в больницу, успел бы поднакопить на машину, найти друзей, встретить девушку…

— Хочешь ещё одну весёлую новость?

— Валяй… те, — всегда трудно переходить на «ты», с тем, кто старше.

— Теперь ты бомж.

— В смысле⁈

— Слушай, выбрось эту дурацкую фразу из головы! «В смысле, в смысле» — звучишь как идиот. Или дебил, хотя ты им и был… Тебе стукнуло восемнадцать, ты стал полноправным владельцем квартиры, между прочим, в спальном районе Москвы. «Но на хрена дебилу жилплощадь?» — подумал врач, когда подсунул тебе бумагу, где ты, пуская слюни, поставил крестик. Совершил благое дело — отказался от жилья в пользу какого-то «нуждающегося медработника»… Молодец, дебил! Побольше бы таких!

— …

— Кстати, на твоём месте я бы сказал им спасибо… Тебя поимели со всех сторон, и теперь, когда брать больше нечего, оставили в покое. Они уверены, что через пару лет ты тихо скончаешься от сердечного приступа, и всем будет плевать… Только это и позволило мне подобраться к тебе так близко!

Сосед затушил окурок о батарею, трещины на которой снова стали просто трещинами. Пепел с сигареты Вадима упал на босую ступню, обжёг. Что-то дремавшее глубоко внутри закипело, полезло наружу. Неописуемая сила — ярость в подливе из злости — сметала всё на своём пути: правила, осторожность, страх. Оказалось, в нём так много этого! Сначала посторонние люди отняли время, теперь же и всё остальное. Вадим сорвался с кровати, подбежал к двери, изо всех сил ударил в неё кулаком. Стальной лязг прокатился по этажу.

— Откройте, откройте! Немедленно!

— Воу-воу, парень, ты чего? — встревоженно вскочил сосед, — не делай этого… Ты только очнулся, а хочешь опять… Ты же знаешь, как они умеют «успокаивать»!

Он попытался заткнуть Вадиму рот.

— Откройте!!! — мычал Вадим, сквозь зажатые губы. — Да, отстань ты! — врезал соседу наотмашь и добавил коленом под дых.

Он не думал, что делает и к чему это приведёт. Просто делал. Будущее потеряло какое-либо значение. Ему никогда с ним не везло. Вадим просто не мог больше молчать, сидеть в четырёх стенах, подчиняться — слишком долго он играл роль жертвы. Хватит. Снаружи щёлкнул засов. На пороге показался плечистый санитар в зелёном халате. Вадим почувствовал в руках невероятную силу. Не раздумывая, врезал ему апперкотом. Челюсть щёлкнула. В глазах санитара мелькнуло недоумение. Ещё удар. Санитар спит. Вадим выскочил в коридор — пусто. Его опьянил простор коридора. Неужели где-то там ждёт свобода? Адреналин лился в кровь, смешиваясь с ядрёным коктейлем из ненависти и жажды мести. Сжимая и разжимая кулаки, он побежал. Из сестринской вышла заспанная медсестра — она продолжила спать на полу. Ещё одна — толстая, как бочка, — в испуге попятилась, сбежала — догонять не стал.

— Ненавижу! Суки, как же я вас всех ненавижу, чтоб вы сдохли! Будьте прокляты! — рычал Вадим.

Врывался в пустые кабинеты, круша мебель, швыряя стулья. Встреченных медбратьев и дежурных ночных врачей ему не было жаль — бил всех. Ему казалось, что он помнит, как они ухмылялись, когда пичкали его таблетками, следили, как он тонет в небытии. Правили дозировку, чтобы не всплыл. От этих мыслей прибавлялось сил. Ненависть накопилась как гной в ране и теперь вырвалась наружу через кулаки.

Дорогу преградил очередной медбрат, грозно сверкая глазами. Через минуту его лицо превратилась в кровавое месиво.

— Сдохните! Все до одного! Горите в аду! — шипел Вадим.

Перед глазами стояли образы рыжей медсестры, её напарника, врача с орлиным носом, врача из кабинета с картинами — люди, что выжигали его разум электрошоком. «А-а-а-а!!!» — заорал он в бессильной ярости, оттого что не может до них добраться.

Люди на его пути падали быстро, иногда оставляя на полу брызги. Рука ныла. Сколько костей он ею сломал? Меньше, чем дней, что они у него украли! Все виноваты! Твари! «НЕНАВИЖУ!» Но огонь в сердце постепенно угасал. Подкралась усталость.

Вадим стоял на коленях в приёмном покое на первом этаже перед металлической решёткой, за которой была свобода. Вокруг лежали покалеченные охранники — им так и не пригодились дубинки. Если бы он знал близость с женщиной, то сравнил бы эти минуты с жёстким сексом. Исступлённая схватка, где боль сливается с наслаждением. Краткий миг на пике — и резкое падение в пропасть, где расслабление и усталость. Силы, как и ярость, оставили его. Вадим вновь стал просто мальчишкой — то ли двенадцати, то ли восемнадцати лет — одиноким и несчастным. Слёзы навернулись на глаза. Слёзы раскаянья — всё, что он сделал, не имело смысла. Полумертвые медики не вернут потерянного времени — потерянной жизни.

— А ты крутой! — раздался голос с лестницы. Сосед спускался неторопливо, с деланным восхищением, даже похлопал. — Не ожидал… Конечно, это всего лишь ночная смена — человек десять дежурных. Но всё равно… Да, ты парень интересный!

— Отвали! Зачем приперся?

— Я-то? Забрать тебя. Научить уму-разуму. Сделать человеком…

— Хватит с меня учителей! Убирайся!

— Нет.

В этом коротком, тихом «нет» прозвучало несоизмеримо больше, чем полагается. Даже эхо в пустом холле отозвалось, и рубашка на спине затрепетала. Вадим вдруг осознал, что они поменялись ролями — теперь сила была на стороне небритого соседа по палате. Вадим удивлённо обернулся и удивился ещё больше, обнаружив его прямо перед собой, он удивился в последний раз, когда сосед вколол ему в плечо целый шприц чего-то

— Что… Что ты делаешь⁈

— Спасаю тебя…

Вадим дёрнулся, попытался бежать, но ноги стали ватными, а руки — свинцовыми.

— И ты меня предал!

— Нет… Я тебя никогда не предам…

Это были последние слова, которые он услышал, прежде чем накрыла тьма.

Вадиму снился борщ: наваристый, тёмный с розовыми нитями капусты на поверхности. Между колечками пара лениво плыл лавровый лист и кусочек нежного мяса. Не обязательно пробовать, чтобы понять — вкуснее никто никогда не варил. А какой аромат! Он проснулся, но сон не выветрился — перешёл вместе с ним в реальность — Вадима окружал дразнящий запах борща.

В полумраке трудно было разглядеть, где он оказался. Комната без окон. Одинокая свеча на табурете у изголовья отбрасывает неровные тени. Кровать поразила размерами, мягкостью перины, шёлковым холодком простыней. Сверху ниспадает прозрачный полог. Вадим чувствовал себя отдохнувшим — забытое ощущение — и зверски голодным. Голод, подстёгнутый манящим запахом, гнал на поиски еды. Осторожность шевельнулась где-то на задворках сознания, но он отогнал её — хуже, чем было, уже не будет.

На полу — мягкий ковёр. На босые пятки налип песок — видимо, тут давно не прибирались. В углах громоздились странные вещи: старый самовар, балалайка, резной подсвечник, залитый красным воском. В коридоре чуть чище. Всё вокруг напоминало декорации к историческому фильму: мебель, драпировки, аксессуары кричали о XIX, если не о XVII веке. Стены украшали потускневшие портреты в позолоченных рамах. Вадим усмехнулся — живо представив, как какой-нибудь царь лично варит борщ в своих палатах. Запах совсем не вязался с интерьером.

Он миновал несколько запертых дверей, свернул направо — и очутился на вполне современной кухне. У плиты с алюминиевой кастрюлей стоял его бывший сосед по психушке, одетый, как и Вадим, в семейные трусы и майку. Холостяцкая идиллия, чёрт побери.

— Мне уже надоело говорить тебе: «Доброе утро», — не обернувшись, сказал сосед. — Мы слишком часто стали просыпаться вместе — это плохая традиция, ты ведь можешь привыкнуть…

— Да, я не…

— Шучу, — без тени улыбки перебил тот, — мы с тобой теперь что-то вроде напарников, поэтому учись сечь фишку!

— Чего?

— Блин, забыл — ты же коматозный, по-нашему не понимаешь… Короче, навёрстывай, я тебе не нянька… Хавать… То есть, есть будешь?

— Я знаю, что такое «хавать». Буду!

— Ок.

Сосед зарос щетиной ещё сильнее, становясь похожим на афганца. Разливая борщ, он насвистывал простенький мотив, а Вадим давился слюной. Борщ и впрямь оказался божественным. С каждой ложкой горячего свекольного бульона по телу разливалось блаженство. Вадим опустошил две тарелки, прежде чем откинулся на спинку старинного стула.

— Спасибо.

— Клёвый супчик?

— Вообще! Я никогда не ел ничего вкуснее!

— Угу, — подмигнул сосед. — У меня чёрный пояс по готовке. Пробовал бы ты мой печёночный паштет — вот это шедевр, а супы — так, баловство.

— Слушайте, мне как-то неудобно, но я мало что…

— Мы с тобой раз и навсегда перешли на «ты», — перебил мужчина, протирая свою тарелку мякишем. — Знаю-знаю, ты забыл, как меня зовут. Я Грег Прад — твой спаситель, напарник и наставник. Можешь звать меня Капитан.

— Вы… то есть ты — солдат?

Прад усмехнулся чему-то своему.

— Можно и так сказать… Солдат света, — захохотал в голос. — А теперь телевизор глянем — утренние новости пропускать нельзя!

Большой жидкокристаллический — самый современный и без сомнения до неприличия дорогой экран показал строгую телеведущую — «Екатерина Алексеева» — подсказал титр, перечислявшую события, произошедшие за ночь. Вадим не любил новости, поэтому сосредоточился на мятных пряниках, запивая их необычным терпким чаем.

— Группа педофилов терроризирует детский лагерь «Артек», — сказала ведущая. Вадим чуть не поперхнулся.

— Сатанисты вырезали послушников старообрядческой общины под Воронежем, — продолжал телевизор.

— Ничего себе новости! — пряник завис перед ртом. — Два таких события и в один день!

— Салага, привыкай! Это только начало…

— В смысле… — он вовремя спохватился, вспомнив запрет на фразу. — То есть, как это — «только начало»?

— Пока ты в коме валялся, мир издох и теперь разлагается в прямом эфире. Цензуры нет — всё показывают без купюр: кровь, кишки, сперма — всё в прямом эфире, — Прад с почти любовью посмотрел на экран. — Обожаю!

— ЧП в столице. За одну ночь погиб персонал дежурной смены психиатрической клиники имени Корсакова. Обстоятельства выясняются. Началось следствие. Уже известно, что около пятнадцати человек подверглись нападению пациентов. Остальные погибли при невыясненных обстоятельствах. Главврач клиники, профессор Вэбер, покончил жизнь самоубийством, — экран показал кровавую лужу на асфальте, куски мяса на гусеницах трактора, кости в снегу. Вадиму стало дурно — борщ попросился наружу. — Профессор выбрал нестандартный способ суицида — лёг под гусеницы снегоуборочной машины. Мы будем следить за расследованием. — Пообещала Екатерина Алексеева, на лице которой не дрогнул ни один мускул.

Вадим ошалело смотрел на Прада, который с любопытством изучал его реакцию.

— Что это было?

— Жди. Дальше больше…

Ведущая взяла листок из-за кадра:

— Только что поступило сообщение. Спасатели подняли со дна Москвы-реки тело девушки со следами жестоких пыток. Потерпевшая была изнасилована. Преступники выбросили ещё живую в ледяную воду. Девушка боролась за жизнь в течении часа. Следствие подозревает появление нового маньяка. Если вам что-либо известно о потерпевшей, просим сообщить в милицию. — На экране возникло посиневшее лицо с чёрными синяками вокруг глаз и ярко-рыжими волосами.

Вадим похолодел. Он узнал медсестру, ассистировавшую при его «терапии». Вот это поворот. Он попытался поймать взгляд Капитана, но тот резко выключил телевизор.

— Я… я не понимаю…

— Молчать! Надо кое-что проверить. Сиди и помалкивай! — Прад вышел, оставив его наедине с грязными тарелками.

Прошло минут десять.

Борщевой дух на кухне запах кислятиной.

Вадим успел передумать кучу мыслей, но ни одна и близко не отвечала на вопрос о судьбе погибших. Капитан вернулся — одетый, и даже чисто выбритый. Он слегка прихрамывал, опираясь на изысканную трость. Пододвинул табурет, уселся напротив:

— Нравится? — он приподнял трость.

Та и впрямь была хороша: чёрная, с глянцевым блеском, покрытая тонкой резьбой в виде алых языков пламени. Никелированная рукоять должно быть удобно сидела в ладони.

— Красивая, — неуверенно сказал Вадим. — Но мы же про врачей, вроде…

— Очень красивая?

— Да, очень-очень красивая трость, как и ваш свитер, но причём здесь это? Как же погибшие врачи…

Вадим не успел договорить. От тёмно-зелёного свитера Прада повалил густой дым, запахло палёной шерстью.

— Чёрт, я его только купил… Штука баксов! — выругался Прад, неразборчиво что-то шепнул через плечо — дым развеялся, — не обращай внимания, смотри лучше сюда….

Трость в его руках еле слышно застонала. Языки пламени на ней поблёкли. Лак на древке мутнел, поверхность стала шершавой. Ещё секунды — у рукояти проявилась трещина, затем вторая. Вадим моргнул. Процесс ускорился — вот уже вся трость покрылась сетью сколов. Меньше чем за минуту роскошная вещь обернулась в старую, облезлую клюку.

Вадим ошарашенно смотрел, ничего не понимая. Что это? Фокус? Химия? Но больше его пугало не это, а перемена в Капитане. Его лицо посерело, будто за пару минут проступила седая щетина. Прад отвернулся, тяжело вздохнул, нашарил в кармане сигареты, закурил. Воздух наполнился запахом табака и шоколада.

— Капитан, что за чертовщина твориться? Объясни!

— Молчи. Я не разрешал тебе говорить.

— Не понял. Теперь вы… ты будешь мне указывать, когда говорить?

— На, — в руке Прада возникла тонкая свеча из розового воска, вроде церковная, а вроде и нет. — Зажги.

Вадим чиркнул зажигалкой. Свеча, потрескивая вспыхнула. Но вдруг ровный огонек почернел, закоптил и погас.

— Зачем это?

— Молчи, пока не навредил ещё кому-нибудь.

— М?

Но Прад не ответил. На кухне повисла болезненная тишина, какая воцаряется в зале суда перед оглашением приговора. Вадим продолжал гадать, но ничего не приходило на ум. Капитан ещё закурил. Дым стелился по столу, змеился под потолком.

— Чёрный язык, — наконец печально произнёс он.

— Что?

— Ответ на все вопросы — Чёрный язык.

— Про свечку?

— Нет.

Прад тяжело вздохнул, затушил окурок, открыл форточку. По ногам прошелся холодный сквозняк.

— Начнем с начала. Я узнал о тебе, когда ты вопреки прогнозам вышел из комы после пяти лет, редкий случай. Сначала не заинтересовался — так, взял на заметку. Но дальше стало интереснее — смерть матери, и целого больничного отделения. Теперь я уже не мог наблюдать со стороны, но опоздал. Ты загремел в психушку. Где добраться до тебя было чертовски сложно. Но мы встретились. Я знаю, что ты видишь то, чего другие не видят. Но это оказалось цветочками. Теперь мне понятно, почему за тобой тянется шлейф смертей. Чёрный язык.

— Не понимаю… Зачем вы… ты следил? И при чём тут язык?

— Помнишь, как впал в кому? Последние часы в лагере?

Вадим нахмурился. Он много раз пытался восстановить в памяти тот день — тщетно.

— Нет.

— Вспомнишь — не сомневаюсь. Я почти знаю причину, но ты должен сам найти ответ. Должно быть оказался не в том месте не в то время… потревожил могущественные силы.

— А чёрный…

— Слышал что-нибудь о сглазе?

— Бабушка рассказывала, но это же чушь! Суеверия. Я в это не верю.

— Напрасно. Старикам надо верить. — Прад посмотрел на него, и в глазах читалось сочувствие. — Сглаз — слабая форма колдовства. Я бы и колдовством его не назвал… Так… Инстинкт, атавизм — дела прошлого, отголосок силы. Сглазить может каждый — этому и учиться не надо, так же как снять сглаз.

Вадим не мог понять — шутит Капитан или издевается над ним, неся чушь. Но тот не останавливался.

— Другое дело — порча. А хуже порчи только Чёрный язык. Совершенное, уникальное явление. Редкое. Я встречался с ним всего лишь раз, да и то… Но не будем ворошить прошлое. Чёрный язык — это сглаз, возведённый в высшую форму. Как грифель и алмаз — структура одна и та же, но абсолютно разный итог. О нём мечтают многие колдуны, знаешь ли…

— Стоп, стоп, стоп! Колдуны, сглаз — бред какой-то несёте! — Вадим начал ёрзать на стуле.

— Дослушай. Не хочешь теории — так и быть. Чёрный язык может искалечить, убить, сломать, уничтожить. А теперь я тебе докажу, что ты получил этот дар или проклятие — разные люди называют по-разному. Вспомни, после чего заболела твоя мать….

— Ничего особенного… Она плакала от счастья…

— В диагнозе сказано, она схлопотала… уродство?

Вадим подскочил:

— Она не урод! Не смейте, так говорить! Я предупреждаю один раз!

— Успокойся. После драки кулаками не машут… А когда выписывался, что говорил врачам?

— Я? Не помню… Ну, они — врачи пришли меня проводить… Было трогательно. Я не ожидал от них… Всем сказал спасибо, благодарил, обещал вернуться… Хотя возвращаться не планировал… Наврал.

Капитан грустно усмехнулся:

— А здоровья ты им не пожелал?

— Здоровья? Ну, сказал, наверное, как все говорят: не болейте и всё такое…

— И они все через пару дней благополучно отправились на тот свет…

— Но…

— Позволю себе ещё одно предположение… Матери ты случаем не говорил, что-нибудь про её внешность, например, про её кожу или молодость или, что она в хорошей форме?

Вадим, не подумав, ляпнул: «Нет» — и тут же, как гром среди ясного неба, воспоминание. Прощаясь, он сказал маме, что-то вроде: «Ты у меня самая красивая»…

— О боже… Я её сглазил?

Прад видел его ужас, но продолжал:

— А потом она заболела, и ты непременно искренне желал ей как можно скорее поправиться…

Вадим не ответил. Ответа уже не требовалось.

Оба знали правду.

— Мальчик мой, у тебя Чёрный язык.

Прад тяжело оперся на свою теперь облезлую трость, и в глазах его чудились отблески древних костров. «Чёрный язык…», — он произнес это, будто глотнул яду. — В старину таких, как ты, звали Злословами. Не колдуны, не шаманы — иные. Ты — воплощенное проклятие. Твои слова, сказанные с сердим обретают силу. Пожелаешь здоровья — человек сгниет заживо. Похвалишь красоту — лицо покроют струпья. В прошлом Злослов мог в одиночку уничтожить целое село, просто поговорив с жителями. А уж если впадал в ярость…

Историю за шестой класс помнишь? Голод в Новгороде 1215 года. Летописи гласят, что мор накрыл город из-за неурожая и суровой зимы. А знаешь, что было на самом деле? — Прад понизил голос до шепота. — «Князь Мстислав Удалой, разгневанный на новгородских бояр, привез с собой в город монаха-Злослова. Тот прошелся по пирам, улыбался, желал всем 'хлеба да соли». И к весне от великого города остались лишь пустые амбары, да горы трупов. Не голод, мой мальчик. Слова одного из таких как ты.

— Я… я этого не хотел, — прошептал Вадим, смотря на свои руки, будто впервые видя их. — Я же не злой!

— В том и ужас, — Прад мрачно крутил трость. — Злослов не желает зла. Он его источает. Как болото — миазмы. В твоих словах яд, хочешь ты того или нет. И хуже всего то, что ты не можешь это контролировать. Пока не научишься. Если научишься… — Капитан многозначительно посмотрел на экран выключенного телевизора. — Клиника Корсакова — только начало. За тобой будет и дальше тянуться шлейф трупов. История Новгорода повторится. Только в иных масштабах. Понимаешь?

По лицу Вадима текли слезы.

Он понял.