Прачечная потусторонних услуг

Глава №2. Мертвые

На следующий день мама не пришла.

Вадиму продолжали колоть какую-то дрянь, от которой сознание плыло. Он понимал, где находится и что происходит, но граница между явью и туманом полудремы истончилась до предела. Отсутствие матери царапнуло что-то внутри, но быстро потеряло важность, отойдя на второй план в лекарственном тумане.

Его загнали в спортзал — велотренажёр, дорожка, бассейн. Кардиодатчики болтаются на теле, которое спустя пять лет комы сделалось дряхлым, немощным телом глубокого старика. Ослабевшая мускулатура вообще никуда не годилась: он уставал буквально через пару минут нагрузок, восстанавливаясь мучительно долго. Под вечер, в суматохе между сменами, про него забыли, от него отстали.

Вадим ушёл в оранжерею — огромную залу на втором этаже, заставленную кадками с фикусами и кактусами в горшках, бабушкиной традесканцией. Действие препаратов мало-мальски отпустило. Ноги горели, плечи ныли, голова гудела. Курить хотелось немилосердно. Странно — пять лет в отключке, а привычка вцепилась мёртвой хваткой.

Чудилось чьё-то присутствие. В спину будто упёрся взгляд постороннего. Резко обернулся, озираясь по сторонам — никого. Пригляделся. В пустоте арочного проёма, ведущего в коридор, в гуще теней от тополей за окном, определённо кто-то стоял. Даже днём здесь было сумрачно, а вечером и подавно. Полутени смешивались с тенями. Сумрак сгущался, сливаясь с пылью на барельефах. По коже побежали мурашки.

— Кто здесь? — бросил он, и голос с готовностью отрикошетил от стен.

Из тени вышел Эд. Такой же, как накануне ночью — бледный, сплошь седой, в белых трусах и майке.

— Привет!

Вадим отшатнулся, задев ногой горшок с геранью. Наркозная дымка в голове развеялась мгновенно. От страха расширились зрачки.

— Эд? Но ты ведь…

— Мама опять весь день проплакала, — грустно улыбнулся Эд. — Жаль, меня перевели в другую палату. Мне нравилось лежать с тобой, а там, где я теперь слишком холодно — простынь не спасает.

Вадим побледнел. Он ведь точно знал — соседа умер, его отвезли в морг. Значит, перед ним…

— Эд, не подходи! Не подходи, слышишь⁈

— Да расслабься, дай хоть у окна погреться… День-то какой… А у меня, вот, живот снова разболелся…

Вадим отскочил, как ошпаренный. Ужас и мурашки по коже. Бывший сосед подошёл слишком близко, покинув сумрак, и его суть проявилась во всей своей жуткой наготе. Он был соткан из плотного молочного дыма, какой бывает, если в костёр швырнуть охапку сырой травы. Дым излучал слабый холодный свет. Вадиму стало физически плохо, мурашки по спине, холодок, на затылке зашевелились волосы, голос осел до хрипа.

— Эд, ты… Ты же умер! Вчера! Ты сейчас в морге…

Тот смотрел с лёгким недоумением.

— Умер? Ах… да… Всё так странно… Тебе не холодно? Мне вот очень… И мама опять плакала…

Вадим, отступая, упёрся спиной в беленую стену. Во все глаза смотрел на призрака. Если отвернуться, тот без сомнения нападет, утащит с собой в смерть! Дыхание перехватило. Сознание тонуло в панике. Он жалобно прошептал:

— Эд, мама плачет, потому что ты умер. Понял? Умер.

— Умер… — Эд задумался, потом лицо его прояснилось. — А, точно! Прикинь, я ведь на вилы напоролся! — Он задрал майку, обнажив забинтованный живот. — Кто-то в стогу их забыл, а я с разбегу прыг… Ты куда?

Но Вадим уже бежал, громко шлёпая тапками по бетонному полу. В палату возвращаться бессмысленно — Эд наверняка найдёт. Вперёд, только вперёд и подальше. Он рванул к лестнице на третий этаж. Пусто. Где все, чёрт возьми? Почему в больнице так тихо? Где все врачи и медсёстры? Где хоть кто-нибудь?

Вперед! Третий этаж ничем не отличался от второго — так же безлюдно. Страх гнал вперёд ноющие ноги. Он оглянулся — погони нет. И вдруг… в глазах потемнело, в ушах вакуум, в лёгких ледяная боль, словно захлебнулся. Зима вместо лета. Реальность пропала. Вадим споткнулся, растянулся на полу, по инерции пролетел ещё с полметра.

— Ну и молодёжь пошла: несутся, под ноги не смотрят! Так и убиться недолго! — сиплый голос старухи сопровождался шарканьем и постукиванием клюки.

Вадим поднял голову и обомлел. По коридору ковыляла сгорбленная старушонка в растянутых рейтузах и шерстяной кофте. Белой как мел. Вся — из того же густого, молочного дыма, что и Эд. И он… он прошёл сквозь неё!

«О, Боже…» — прохрипел Вадим и заскулил от страха, закусив губу до крови, вскочил. Перекрестился, помчал дальше, беззвучно твердя «Отче наш». Коридор повернул налево и упёрся в тупик с единственной дверью и скамейкой. На скамейке лысый мужик с брюшком. Подмигнул, проведя ладонью по голому черепу.

— Здорова, новенький! Ну, будем знакомы! Я, Андрей Иванович, радикулит лечу. А ты с чем сюда? Эх, в твои-то годы я вообще не болел, как огурчик был — за девчонками гонялся, а не за рецептами!

Мужчина был призраком.

Вадим почти задохнулся. Эти молочные, пустые глаза. Он понял — никогда их не забудет, теперь они будут являться ему в кошмарах до самого конца. Сердце бешено колотилось в висках. Его всего сотрясало от ужаса. Рука сама потянулась к ручке двери. Рванул на себя, влетел внутрь и захлопнув, трижды повернул замком — чтобы наверняка. Лбом упёрся в прохладную стену.

— Боже, прости мои грехи… Дай только выбраться! Прошу, пусть это закончится! Пожалуйста! Я всё буду делать как надо. Молю тебя. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.

Паника чуть отступила. Он сглотнул ком в горле и, медленно сползая по стене, огляделся. В палате стояла одна-единственная кровать. На ней спал пожилой мужчина, его рука безвольно свесилась с края. Вадим почти выдохнул с облегчением. И тут…

— А-А-А-А! — сам собой вырвался из груди истошный вопль.

Прямо под потолком, в углу над кроватью, висел призрак пациента. Длинные седые патлы развевались на неощутимом ветру, полы длинной ночной рубахи колыхались. Привидение замерло в позе распятого — раскинув руки, с запрокинутой головой. Вадим судорожно ухватился за нательный крестик. Непослушные губы сами шептали обрывки молитв — он путал слова, но твердил то, что помнил, с отчаянной, животной верой. Никогда ещё он не взывал к Богу с такой силой.

Спрятал лицо в ладонях. Зажмурился.

Молился. Молился. Молился.

Через минуту, собравшись с духом, снова поднял взгляд. В тот же миг веки призрака распахнулись. Взгляд, холодный, тяжёлый, потусторонний пригвоздил к полу. Прямо в мозгу, минуя уши с болью, будто от удара током, громыхнул приказ: «НЕ ТРЕВОЖЬ МЁРТВЫХ».

Вадима отшвырнуло в угол. Он грузно завалился на бок, застонал.

Призрак сделал с ним что-то дурное. Что-то, что не должно происходить с живыми. Призрак наказал его. Глаза закатились, тело выгнулось в неестественной дуге. Судорога. Начался припадок. Мышцы свело, позвоночник выкручивало волнами мучительной боли — сверху вниз и снизу вверх. Изо рта пошла пена. Затылок с глухим стуком бился об пол. Бух. Бух. Бух. Синюшные ногти скребли свежевыкрашенную стену, оставляя белесые полосы.

Призрак равнодушно сомкнул веки. Рассеялся, оставив в палате труп старика и полутруп Вадима.

— Вадик… Вадик! Сынок, просыпайся! — добрый низкий голос отца.

Он с трудом разлепил веки. Простое движение отняло все силы. Усталость давила на грудь свинцовой плитой. Хватит ли воздуха, чтобы просто говорить?

— Привет… пап…

Отец мягко сжал его руку, поправил одеяло. Они снова в знакомой палате, где он провел последние пять лет. А что произошло за последние пять часов? В памяти путанные клочья тумана, да бледное лицо Эдика.

— Пап… что со мной?

— Ничего страшного, не волнуйся. Заблудился, упал в обморок… Всё уже позади.

Отец никогда не умел врать. Вот и сейчас на его осунувшемся, заросшем щетиной лице, он легко прочитал ложь.

А Вадим Крымов-старший за эти годы изрядно сдал. Известный любитель пива — он отрастил живот, почти облысел, лицо красное с прожилками капиляров. Но что он скрывает? «Заблудился»… Вадим ахнул, будто током дернуло. Хлипкая плотина в памяти рухнула, и на него обрушился камнепад ярких видений: Эд в оранжерее, старуха с клюкой, белёсые глаза и чудовищный призрак над кроватью. Его снова затрясло, голова вжалась в подушку. Опасаясь лишиться чувств, он заспешил, затараторил, чтобы успеть рассказать, чтобы люди знали о призраках.

— Папа, я их видел, — шептал он, хватая отца за рукав. — Призраки. Они здесь среди нас. Говорили со мной…

Отец смотрел странно — со смесью страха и жалости.

— Успокойся, сынок. Всё хорошо. Пожалуйста, успокойся!

— Ты не слушаешь! Я ведь говорю совершенно серьёзно. Они здесь! Мёртвые! Разговаривают со мной. От них могилой тянет!

Дверь распахнулась. Вошёл незнакомый врач — высокий, с орлиным профилем и надменным взглядом.

Отец почему-то сделался виноватым, отвернулся к врачу.

— Доктор, всё как вы предупреждали… Он не в себе и опять судороги и бред…

— Папа! — воскликнул Вадим, — Папа, я отвечаю за каждое слово! Все, правда — мне не показалось! Здесь действительно полно привидений! Я не знаю, как объяснить или доказать, но мы ведь всегда верили друг другу!

Отец молча отвернулся. Врач нахмурился.

— Ваш сын слишком долго находился в состоянии комы. Боюсь, некоторые клетки мозга не восстановятся. Отсюда — припадки. Биполярное расстройство. Шизофрения. Когнитивное расстройство.

— Но…

— Сейчас это лечится, — отрезал врач. — Будьте покойны.

— Мне не нужно никакое лечение, — разозлился Вадим, — вы не хотите меня выслушать! Я понимаю, что это звучит как бред, но больные, которые здесь умерли — превратились в призраков! Я читал об этом, такое бывает! Они входят со мной в контакт, общаются!

Он и сам бы себе не поверил, окажись на их месте. Как можно верить заикающемуся парню с перекошенным от судорог лицом и блуждающим взглядом?

Врач с отцом переглянулись.

Больше Вадим ничего не успел сделать. В капельницу у изголовья воткнули шприц. Раствор из прозрачного стал йодовым. Усталость навалилась с новой силой. Мир отдалился, сделавшись плоским и неинтересным. Призраки? Ну и чёрт с ними. Отец здесь… а где мама? Какая разница. Всё выцвело. Ему ничего не хотелось. Лень воцарилась в мыслях и теле. Рука выпала из-под одеяла — надо бы укрыть, но лень. Отец грустно прощается у двери — надо бы попрощаться, но лень, лень даже сказать «пока». Врач светит в глаза фонариком — отстал бы. Зачесалось за ухом — само пройдёт. Шевельнуться — слишком много усилий. Лень.

Вскоре его оставили в покое. Вскоре, а может и не вскоре, пришёл сон. Хотя чем бодрствование отличалось от сна? Ни мыслей, ни тревог. Вселенский покой. Как раньше он не понимал — вот оно — счастье. Жизнь без стремлений, без глупых мечтаний. Только покой и сон без сновидений.

Утром вернулся главврач, который медведь.

Отчего-то с кем-то ругался, но Вадиму было плевать, его утомляла суета вокруг. Однако главврач ворвался в палату шумный и злой, сдёрнул капельницу, отвесил несколько пощечин, подхватил как ребёнка и потащил в душ, а там долго издевался, поливая холодной водой. Вадим бы согласился остаться под ледяными струями навечно, лишь бы тот отстал — вернул тишину и покой. Но к концу «процедуры» в нём зашевелилась злость.

— Ч-чего в-вам надо? — он заикался от холода. — Отстаньте!

— А, заговорил! Ну наконец-то! — врач выключил воду, швырнул чистую одежду. — Одевайся, нужно поесть. Хорошая пища — любой недуг лечит!

— Вы, видимо, слишком часто «лечитесь», — пробормотал Вадим.

Врач серьёзно посмотрел на него, потом на свой круглый живот и раскатисто захохотал. Так заразительно, что Вадим сам невольно ухмыльнулся.

«Возможно, этот медведь не такой уж плохой дядька!».

Они поели. Никогда ещё безвкусные тефтели в жидкой подливке и размазня из картошки не казались ему настолько бесконечно вкусными. Компот с одиноким сухофруктом на дне стал достойным аккордом завтрака. Голова наконец прояснилась. Мир робко наполнялся красками. Упитанный рыжий таракан деловито пробежал по столу. Весёлая повариха в крапчатом фартуке игриво подмигнула доктору, вильнув бедрами. Вадиму снова начинало хотеться жить.

— Меня Борисом Сергеевичем зовут. Мы же толком не познакомились, — начал огромный доктор.

— Думаю, мне представляться бессмысленно, — Вадим уткнулся в пустую тарелку. — Вы и так обо мне всё знаете. От имени до того, из чего состоит мой кал.

Врач прыснул.

— Ты прав. Но кое-чего я не знаю. Например, что ты сейчас чувствуешь и что у тебя тут? — Он постучал пальцем-сосиской по виску.

— Мне бы и самому хотелось это знать, — Вадим почесался — щетина колола. — Но благодаря вашим коллегам я теперь знаю, каково это…

— Что — ЭТО?

— Быть овощем.

— А-а… Тут уж моя промашка, — Борис Сергеевич шлёпнул себя ладонью по лбу. — Ты тут ни при чём. А вот наш новый эскулап — тот да… С него семь шкур спущу! Кто ж такие дозы мальчишкам ставит! Ты запросто мог и обратно в кому уйти. Но теперь всё нормально. Слушай, Вадик, ты лучше другое вспомни: отец к тебе приходил?

— Приходил…

— А помнишь, что ему наговорил? Что видел?

Вадим замолчал. Он отлично помнил и визит отца, и свой рассказ, и недоверие в его глазах, и удивление доктора-орла и, что самое важное — капельницу.

— Ну-ну, не бойся, рассказывай!

— Я… я… — колебался Вадим, но решил не рисковать. — Знаете, что-то нашло. Голова кружилась… Гулял, упал, ударился. Всё помутилось… Ничего важного.

Борис Сергеевич с недоверчивым прищуром изучал его лицо.

— Врёшь ведь! Нехорошо! Я тебя снял с препаратов, отпаиваю, кормлю, а ты значит вот как? Давай попробуем ещё раз: расскажи про привидения. Видел же?

Вадим вспомнил бельмастые глаза, леденящий холод, боль, выворачивающую сознание. Ему стоило немалых усилий ничем не выдать страх, еле сдержал дрожь.

— Я правда ничего не помню… И, кстати, в привидений не верю! — натянул плохенькую улыбку.

— Ну-ну, — провести доктора оказалось непросто. Тот устало вздохнул, зачерпнув ложкой мороженое, которое принесла повариха. — Врёшь. Боишься и врёшь. Ну как хочешь. Я думал, смогу помочь… Что ж, — главврач рассеяно почесал ложкой за ухом. — Переведем тебя на лёгкие препараты, денёк понаблюдаем — и свободен. Тебе нужно вернуться домой…

В словах доктора мелькнуло что-то важное, но радость от возможности вернуться домой, где он не был пять лет, затмила всё.

— Через день я буду дома? Вы не шутите?

— Не шучу. Но будешь принимать лекарства и являться на еженедельный осмотр…

Вечером Вадим долго ворочался — видимо, отоспался в прок за последние сутки, или годы. В голову лезло всякое. Навязчивые мысли о призраках он гнал прочь, пытаясь сосредоточиться на другом: почему не приходит мама? Неужели с ней что-то случилось? Если да, то вот что имел в виду Борис Сергеевич, говоря «тебе нужно вернуться домой». Под утро сон всё же явился — поверхностный и беспокойный.

Затем Вадим трудился на физиопроцедурах, считая минуты до прихода главврача. Когда же тот появился, с порога спросил:

— С мамой что-то случилось? Она больна?

Ответ читался на потемневшем лице доктора.

— Да. Ничего критичного, но… странный, знаешь ли, диагноз. Её, конечно, вылечат.

Всё. Спокойствию пришёл конец. Терзаемый дурными предчувствиями, Вадим четырежды обошел все этажи больницы. Полежал в палате. Снова совершил обход. Накрутив себя до такой степени, что невозможно разболелась голова, он решительно постучал в кабинет главврача.

— Извините, но я места себе не нахожу. Борис Сергеевич, что с мамой?

— Ох, сынок, не положено мне такое говорить… Но вижу, не отстанешь.

— Не отстану, — кивнул Вадим.

Главврач снял очки, тщательно протерев стекла платком.

— У неё внезапное проявление розацеа, молниеносная форма ринофимы и атипичный дерматит.

— А по-русски?

— У твоей мамы, по неизвестным причинам, возникли серьёзные проблемы с кожей лица…

— То есть жизни ничего не угрожает? Просто… прыщи? Она поправится? — с надеждой выдохнул Вадим.

Борис Сергеевич отчего-то нахмурился сильнее:

— Угрозы жизни нет. Но ситуация… серьёзная.

У Вадима будто камень свалился с плеч. Он поблагодарил главврача и чуть не вприпрыжку выскочил из кабинета. Жизнь налаживалась!